Роман Валерьевич Злотников 
Путь Князя (сборник)

Путь князя – 

«Путь Князя»: Эксмо; Москва; 2015
ISBN 978-5-699-78907-8
Аннотация

Весь цикл «Путь Князя» в одном томе. 

Роман Злотников
Путь Князя

Атака на будущее

Пальцы привычно ухватили чашку и поднесли ее к губам. Глоток. Невольная гримаса. Кофе совершенно остыл и превратился в безвкусную, мутноватую коричневую бурду. Короткий взгляд на часы, а затем в окно. Светает. Да-а, вот тебе и профессиональные навыки… Три года журналистской практики – вроде как уже можно научиться связно излагать свои мысли или обрабатывать чужие, а на экране пока ни строчки.
Только в голове крутятся обрывки воспоминаний и перед глазами встают картины прочитанного, заставляя то мотаться на кухню заваривать себе крепкий кофе, то нервно курить у открытой форточки, то просто сидеть, уставившись в мерцающий экран ноутбука…
А ведь какая небрежная улыбочка играла на губах, когда остальные  отдавали свои исписанные листочки. Мол, чепуха – раз плюнуть! Ну подумаешь задача – вспомнить все… 
Еще один взгляд в окно. Ночь уже подошла к концу, а кто-то из великих призывал: «Ни дня без строчки!» Что ж, поверим…
Короткий вздох. Пальцы коснулись клавиш клавиатуры, и спустя мгновение на экране появилось первое слово…

Интермеццо 1

Он возник из ниоткуда. Всего лишь мгновение назад в небе ничего не было. Только низкие тучи, из которых лениво-небрежно моросил то ли первый весенний апрельский дождь, то ли последний зимний снег. Очень мелкий и мокрый. И вдруг появился ОН.
Человек, иногда интересующийся авиационной техникой, либо просто заядлый любитель авиасимуляторов, скорее всего, опознал бы в этом аппарате когда-то страшно засекреченный, а ныне небывало разрекламированный американский ударный самолет-невидимку F-117 «Nighthawk». Опытный специалист обратил бы внимание на то, что это какой-то необычный «Nighthawk». Но и тот и другой немало озадачились бы тем, что делает этот пресловутый «Nighthawk» здесь, в самом сердце России, над 113-м километром Киевского шоссе.
Между тем три человека, которые в этот поздний (или, вернее, уже ранний) час молча стояли на обочине, появлению этого аппарата ничуть не удивились. Более того, судя по тому, как они оживились, едва в небе возникла эта несуразная угловатая тень, похоже, именно его они и ждали.
Тень почти бесшумно промелькнула над их головами и, заложив разворот где-то там, в ночном мраке под низкими тучами, вернулась уже на гораздо меньшей скорости. Похоже, пилот этого «Nighthawk» был настоящим асом, потому что только настоящий ас смог бы вот так, без приводного маяка, без коррекции с земли всего с одного разворота вывести аппарат на посадочную глиссаду и очень точно притереть его на узкую, неосвещенную асфальтовую полосу, зажатую с двух сторон алюминиевыми разделительными барьерами высотой более полуметра.
Аппарат пробежал по асфальту и мягко притормозил прямо напротив тройки встречающих. Спустя мгновение в левом борту аппарата возникла щель, через секунду превратившаяся в контур проема люка, створка которого начала медленно опускаться вниз, преобразуясь в неширокий трап со встроенными в него ступенями. Наконец трап коснулся асфальта. И почти в то же мгновение в проеме люка, освещенном изнутри тусклым, мягким красноватым светом, после которого глаз проще всего адаптируется к темноте, нарисовалась невысокая, крепкая фигура. Судя по всему, эта фигура имела отношение к силовым структурам и явно занимала там весьма значительный пост. Потому что трое встречающих инстинктивно выровнялись в линию и слегка выпятили грудь. Задержавшись на первой ступеньке трапа, прибывший окинул взглядом окружающий пейзаж (сейчас слабо различимый, но что тут смотреть – лес и асфальт), низкое, нависающее небо, продолжавшее плеваться на них снегом и дождем, и начал степенно спускаться вниз.
Шагнув на асфальт, он придирчиво осмотрел встречающих, а затем… переключил лицо в режим широкой белозубой улыбки и, дружески подмигнув, пророкотал:
– What nasty weather you have! Is it common here?[1]
– No, it’s not, general![2] – почтительно ответил один из встречающих и добавил: – It is spring now[3].
– Well I mean the same[4], – кивнул тот, кого назвали генералом, – it’s spring, but it’s as humid and as in winter. If to compare with the weather where I live[5].
– Exactly, sir[6], – кивнул все тот же встречающий. Похоже, он был среди них старшим.
– Well, the weather does not matter I think, it won’t prevent from our mission. The United States expect us to do our best. We won’t let them down will we, my fellows?[7]
– Exactly, sir, – отозвались теперь уже все трое.
– I haven’t doubted you[8], – одобрительно кивнул генерал и, повернув голову, бросил взгляд на три темные машины, припаркованные прямо посередине встречной полосы.
– Are those local means of transport?[9]
– Yes, sir, – вновь ответил старший и, чуть склонившись вперед и снизив голос, тихо произнес: – But the local dialect here is russian [10].
Генерал окинул его насмешливым взглядом.
– Вы полагаете, я этого не знаю? – произнес он уже по-русски.
– Нет, господин генерал… – Старший среди встречающих слегка стушевался.
Генерал по-отечески похлопал его по плечу:
– Ничего, сынок, спасибо за заботу. – Он вновь повернулся к машинам. – И что вы нам добыли?
– Это автомобили с бензиновым двигателем. Марки «БМВ-735». В этой стране есть небольшой завод на западе, на котором они собираются. Поэтому они не редкость среди местной государственной элиты. К тому же вот, – он указал рукой на автомобильный номер, на котором в углу вместо цифр, обозначающих регион, было изображение Государственного флага России, – с подобным регистрационным номером здесь можно передвигаться совершенно спокойно. Здесь столь высок уровень коррупции, что местные «слуги народа» придумали себе даже особые номера, машины с которыми местной полиции… виноват, милиции останавливать не рекомендуется.
Генерал нарочито восхищенно цокнул языком.
– И как вам удалось их достать?
– Я их купил, господин генерал.
– Купил?!
Старший расплылся в улыбке:
– Я же сказал, господин генерал, здесь очень  высокий уровень коррупции.
– Отлично, сынок, – одобрительно кивнул генерал и, развернувшись к люку, махнул рукой. Тотчас же в проеме появились и начали спускаться по трапу еще несколько фигур. – Я привез одиннадцать ребят. Поместимся?
– Да, сэр. В эти автомобили влезает пятеро.
– Тогда размещаем оборудование в багажных отсеках – и вперед. Надеюсь с… – Генерал на мгновение запнулся, как будто подыскивая определение, но затем тотчас продолжил: – С операционной базой у вас все улажено не хуже, чем с машинами?
– Да, господин генерал, – кивнул встречающий, – я снял два пентхауза в одном из новых высотных зданий. Это по местным меркам элитное жилье. Хотя вы, несомненно, сочтете его довольно отсталым. Но… – встречающий развел руками.
– Ничего, сынок, – усмехнулся генерал, – мне не привыкать к полевым условиям. Надеюсь только, что ты не разорил управление.
– Нет, господин генерал, – старший опять расплылся в улыбке, – цены здесь, конечно, довольно высоки, даже по нашим меркам, но среди значительной части тех, кто причисляет себя к местной элите, популярно, м-м-м… – он замялся, подбирая слово, – беспорядочное потребление наркотиков. Так что… мы вполне в бюджете.
Генерал удивленно покачал головой. Местная элита?!! Вот уж чего он не ожидал, так этого. Нет, то, что элита время от времени использует различные стимуляторы, было вполне понятно и объяснимо. Ибо бремя тех, кто является элитой общества, невероятно тяжело. И обычных человеческих сил и способностей, что даны природой, а затем развиты и натренированы всей жизнью, время от времени просто не хватает. Если, конечно, это истинная элита, ясно осознающая лежащее на ее плечах бремя… Их исследовательский отдел даже провел по материалам последней глобальной войны серьезное исследование, в ходе которого была выведена зависимость типа принятия решений и формы их реализации от вида и типа стимуляторов, используемых высшим командным составом противоборствующих сторон и их союзниками. Но чтобы, как он понял из сказанного, местная, так сказать, элита как какое-то быдло нюхала, кололась и жрала наркотики, да еще находила в этом некое, так сказать, элитное  удовольствие… Генерал удовлетворенно кивнул.
– Что ж, похоже, у нас гораздо больше шансов выполнить свою миссию, чем я предполагал изначально.
– Да, господин генерал…
Между тем все прибывшие уже загрузили довольно объемные баулы, которые они выволокли из брюха «Nighthawk», в багажники и расселись по машинам. Двое из встречающих, помогавшие с погрузкой, также заняли свои места в водительских креслах.
Генерал вновь окинул взглядом пустынное шоссе и, полуобернувшись к «Nighthawk», сделал легкое движение ладонью. Трап «Nighthawk» вздрогнул и медленно пополз вверх, закрывая проем люка. Затем «Nighthawk» тронулся вперед, быстро набрал скорость и, оторвавшись от асфальта, мгновенно исчез в ночной тьме. Проводив его взглядом, генерал повернулся к старшему и спросил:
– Вокруг никого?
– Да, господин генерал. Еще около часа. Я… опасался возмущений.
– Ну, как видишь, сынок, мы с этим справились.
– Да, господин генерал, вы были потрясающе точны, – поддакнул старший.
– Илу – прекрасный пилот.
– Так вас доставил сам Илу? – удивился старший с явно заметным благоговением в голосе.
– Я же тебе сказал, сынок, – наша миссия очень важна, – усмехнулся генерал и, повернувшись, неторопливо двинулся к ближайшему автомобилю. Старший рванул вперед и, обогнув генерала по пологой дуге, услужливо распахнул перед ним дверцу. Генерал одобрительно кивнул и опустил свой зад на мягкую кожу кресла. Спустя пару мгновений старший захлопнул дверцу и, окинув настороженным взглядом пустынное шоссе, скользнул за руль. Через несколько секунд все три БМВ одновременно взрыкнули моторами, расцветившись яркими огнями фар и задних габаритов, вывернули колеса и, быстро набрав скорость, ушли в сторону Москвы.
Некоторое время шоссе и окружающий лес оставались пустынными, но затем на опушке внезапно появилась одинокая фигура. Человек вышел из леса, перебрался через алюминиевый барьер ограждения, ловко подобрав полы длинного плаща, и, поправив висящую на плече небольшую котомку, присел на корточки, что-то разглядывая на асфальте. Хотя что там можно было разглядеть в такую темень, да еще и под этим уныло моросящим дождем? Но человек, как видно, все-таки что-то разглядел. Потому что спустя минуту он выпрямился и, вновь поправив котомку, мерным неспешным шагом двинулся на север, в сторону Москвы, туда, куда несколько минут назад уехали три БМВ…

1

На первую пару Данька опоздал. Нет, проснулся он вовремя (ну, почти) и вышел как положено (правда, держа бейсболку в зубах, застегивая на ходу ремень и стараясь не наступить на болтающийся шнурок левой кроссовки). Так что теоретически у него действительно были все шансы успеть к первой паре. А куда деваться? Михаил Ааронович (естественно, имевший прозвище Макароныч) слыл среди студентов настоящим «зверем», поскольку не только гонял всех на зачетах и экзаменах, но и рьяно отслеживал присутствие на лекциях и даже совал нос в конспекты. Но тут позвонил Билл… То есть это потом выяснилось, что звонит Билл. А в тот момент Данька, как раз присевший у бордюра, чтобы завязать этот проклятый шнурок (когда сбегал по ступенькам – чуть не грохнулся), вздрогнул от звука телефона, противно заверещавшего в рюкзачке. Вот черт, опять забыл отключить звук. А ведь Макароныч уже предупреждал, что тот, у кого на лекции зазвонит мобильник, может даже не появляться на зачете. Данька чертыхнулся про себя, пальцы дернулись (от чего проклятый шнурок затянулся в узел), и, ругнувшись уже вслух, потянул из-за спины рюкзачок…
– Джавецкий, сегодня в три в сквере у Малого.
У Даньки екнуло под ложечкой.
– Билл, у меня до полтретьего лекции.
– Твои проблемы, – отрезал Билл и отключился.
Данька уныло сморщился и бросил взгляд на отключившийся мобильник. Вот так он всегда. «Твои проблемы, твои проблемы…» А если у людей времени нет? Данька сунул мобильник в рюкзак и, покосившись на предательский шнурок, решительно выпрямился. Так – на первую пару все равно опоздал. Уже десятый час, и Макароныч в аудиторию все равно не пустит. Да и не до лекций теперь. Во время прошлого погружения  у него окончательно сдох аккумулятор налобника, а новый он за неделю купить так и не удосужился. Значит, теперь нужно срочно мчаться в центр и покупать. Конечно, будь у него время, он бы метнулся на Горбушку, там всяко дешевле, но аккумулятор надо еще успеть зарядить, и все это до трех, вернее, до двух – к Малому надо успеть вовремя, потому что у Билла не забалуешь. Пять минут опоздания и – фьюить! Гуляй, Вася… Так что день сегодня спланировался сам собой. Хотя… хоть какое-то облегчение.
Когда Данька ввалился в комнату, Анзор, которого «колбасило после вчерашнего», отчего он с утра даже не рассматривал вопроса своего присутствия на занятиях, приподнял голову и удивленно уставился на него.
– Чего случилось?
– Да-а… – Данька махнул рукой, – погружение у нас сегодня. Надо срочно лететь за аккумулятором.
– А-а, – понимающе кивнул Анзор и вновь удобно устроился на кровати, аккуратно уложив затылок на сцепленные руки и устремив взгляд в потолок.
– Не понимаю я тебя, Данька. И чего такого интересного в этом твоем диггерстве, да (ну, было у него такое слово-паразитик)? Вонь, грязь, темнота… – Когда Анзору было нечего делать, он любил пофилософствовать. – …И вообще, занялся бы чем-нибудь полезным, да…
Полезным в понимании Анзора было то, что приносило деньги. Он вообще отличался деловым подходом к жизни. Например, возвращаясь с каникул, он всегда вез с собой баул-другой, набитый фруктами, бастурмой и домашним вином. Каковые выгодно пристраивал по землякам, торгующим на рынках. Впрочем, жадиной Анзор не был, и первую неделю после каникул вся их секция с удовольствием наворачивала домашнюю бастурму и запивала ее молодым вином.
– …хоть бы газеты продавал, что ли, да?
Данька уже давно научился не обращать внимания на разглагольствования Анзора, но предположение, что какая-то там продажа газет круче, чем диггерство, его задела.
– И ничего там не воняет. И вообще, мы открываем неизвестные страницы истории страны, укрытые в глубинах земли, – привычно выдал Данька заученный набор фраз.
– Неизвестные страницы стоит открывать, когда ознакомился с известными, да, – наставительно воздев палец, заявил Анзор. – Ты вот в Москве уже второй год, а разве в Третьяковке был? Или в Коломенском, да?
Данька скуксился. Дело в том, что он еще в первую неделю, когда их с Анзором поселили в одной комнате в общежитии, развернул перед соседом обширную программу своей культурной жизни в столице. И в Третьяковку он, мол, обязательно сходит, и в Политехнический музей, и в Кремль… ну и так далее. Но за прошедшие полтора курса эта программа оказалась выполнена едва на десять процентов. Все время находились какие-то дела, и жутко не хватало времени…
– А ты? – огрызнулся Данька.
– А я и не утверждаю, что открываю для себя какие-то там страницы истории, да. Мне вполне хватает и тех, которые я уже открыл, – рассудительно заявил Анзор, – у меня другие интересы, да.
– Это какие же? – ехидно поинтересовался Данька. – По ночным клубам шляться?
Анзор картинно вздохнул и патетически вскинул руки.
– И вот с этим глупым и малообразованным человеком я живу! Поймите, уважаемый Даниил, в ночных клубах и на шумных дискотеках я не просто убиваю время и спускаю денежные эквиваленты стоимости моего труда и труда моей семьи. Я… изучаю людей!
Неизвестно сколь долгим оказался бы начатый монолог, но в этот момент из-под головы Анзора раздались звуки музыкальной темы из сериала «Бригада». Анзор тут же вскинулся и, выудив из-под подушки мобильник, прижал его к уху.
– Алло? Да, дядя… – и тут же перешел на армянский.
Данька хмыкнул и, закинув освобожденный от конспектов рюкзачок за спину, выскочил за дверь. В сквере у Малого Данька появился, когда Билл уже начал инструктаж. Данька потихоньку присоединился к группе, скорчил умоляющую рожу покосившемуся на него Биллу и замер, исподтишка оглядываясь. Так – Веня, Лысый, Гаджет, Немоляева, Барабанщица (вот черт, и эта язва здесь, хоть бы одно погружение пропустила)… а Кота не видно. Его и в прошлый раз не было. Завязать, что ли, решил? Впрочем, Кот мог себе позволить пропустить пару-тройку погружений. Он пришел в диггеры вместе с Биллом и потому имел некоторый авторитет. Даже иногда ходил лидером.
– …плотной группой. Маршрут новый, нехоженый. Смотреть в оба. Все понятно?
Народ утвердительно загудел. Билл высокомерно кивнул (он всегда держался этак высокомерно-отстраненно) и, внезапно развернувшись к Даньке, бросил на него строгий взгляд.
– Джавецкий, аккумулятор поменял?
Данька слегка порозовел. Аккумулятор-то он купил, но зарядить его полностью так и не успел. Заряда должно хватить в лучшем случае на пару часов работы. Даньке не хотелось выглядеть в глазах окружающих человеком необязательным и безалаберным. Да и о сегодняшнем погружении, если скажешь правду, можно забыть. У Билла с этим строго: не готов – не идешь. А значит, все усилия сегодняшнего дня окажутся бесполезными. Поэтому Данька напряг все свои актерские способности и, добавив в голос толику возмущения (ну как ты мог сомневаться), ответил:
– Ну конечно, Билл!
Тем более что формально ответ был чистой правдой. Ведь аккумулятор в налобнике действительно был новье…
Пока они шли переулками, Данька нагнал Гаджета и, дернув его за рукав, тихо спросил:
– Привет… А чё такая спешка-то?
– Привет… – отозвался Гаджет, – да вроде как маршрут новый открылся. Слышал, в пятницу на Маросейке провал образовался? Вот из-за него.
– Ну и чё? – пожал плечами Данька. – Мало ли таких провалов? И чё, по каждому ходить?
– Так этот – по старым «норам», – округлил глаза Гаджет, – вроде как еще царским. Ходят слухи, что там уже Конь шлялся со своими. Тако-ое рассказывают… Если правда, то такой маршрут долго открытым не останется. Тут же «дятлы» перекроют.
– А-а, – понимающе кивнул Данька и замолчал, обдумывая услышанное. В принципе все складывалось вполне удачно. Если маршрут новый, то надолго они туда не полезут. Билл всегда был лидером осторожным. А значит, заряда аккумулятора вполне должно было хватить на все погружение.
– Слышь, – встрепенулся Гаджет, – я тут один гаджет для мобилы видел. Отпад!
Но затянуть обычную шарманку, из-за которой он и получил свое прозвище, ему не дал Билл. Он обернулся и строго уставился на Гаджета. Тот сразу увял.
Вниз они полезли через знакомый всем диггерам подвал одного из старинных купеческих домов, затерявшихся в многочисленных старомосковских переулочках. Это только непосвященным кажется, что диггеры опускаются в подземелье исключительно через обычные канализационные люки, да еще расположенные посреди оживленной улицы. На самом деле «входы» (даже те же самые люки) обычно располагаются в довольно укромных местах. Ну не переться же через весь город в непромокаемой робе и каске с налобным фонарем на голове. Так что все снаряжение приносят к месту входа в рюкзаке или сумке и только там надевают. А «цивильную» одежду, наоборот, прячут в мешок, предварительно упаковав в герметичный целлофан. Ибо, что бы там Данька ни говорил Анзору, в «норах», мягко говоря, попахивает. И возвращаться в метро, старательно делая вид, что не замечаешь, как люди вокруг тебя зажимают носы и отворачиваются, не очень-то приятно…
Когда они переоделись, Билл остановил группу и придирчиво осмотрел каждого.
– Так, включить налобники… Лысый, Барабанщица – фонари… Гаджет – лопата… Веня, топорик?.. Отлично… Джавецкий, веревку взял?.. Ну-ну… Двинули.
И они двинули.
Первые триста метров маршрут был знакомым и не раз хоженным. Затем они свернули влево, прошли один из старых коллекторов и двинулись, так сказать, нехожеными тропами…
Спустя час Гаджет, очередной раз провалившись в какую-то яму, остановился и, усевшись на выступавший из стены древнего хода камень, принялся развязывать ботинок, бурча под нос:
– Нет, ну на хрен мне такие приключения? Тоже мне, древние ходы… пыль, песок, корни в рот лезут. Лбом аж два раза приложился. В ботинках уже пять килограммов песка… А Билл прет как заведенный. Похоже, Конь нас всех поимел…
Данька, который тоже вымотался от этого бессмысленного протискивания сквозь полузасыпанные ходы и галереи, присел рядом, прислонившись спиной к холодной стенке хода. Во рту он чувствовал противный привкус. Пять минут назад, минуя очередное сужение, он неудачно вдохнул и втянул ртом свешивающегося сверху дождевого червяка. Нет, червяка-то он выплюнул почти сразу, но привкус остался и, сколько он ни сплевывал, никак не желал проходить. К тому же где-то рядом располагался старый канализационный коллектор, и почва вокруг явно пропиталась фекалиями. Так что попахивало тоже… не очень.
– Ладно, – буркнул Гаджет, покончив со вторым ботинком, – двинулись. И так уже отстали вон как. Сейчас Билл нам такого навставляет…
– Да он и не заметит, – отозвался Данька, – прет, как лось. К тому же, зуб даю, за тем поворотом опять сужение и народ всем скопом пропихивает Немоляеву. Вон, гляди, отсветы от фонарей.
Гаджет хохотнул.
– Да уж, с Танькой мы повозились…
Однако их надеждам не суждено было сбыться. За поворотом коридор, наоборот, резко расширился, а еще метров через двадцать вообще разделился на три. А свет, принятый ими за отсветы фонарей, лился из какой-то дыры сверху, которая перекрывалась слабо колышущимся на сквозняке клубком корней.
– Да-а, дела, – озадаченно протянул Гаджет, – и куда это Билл смотрит? У него, можно сказать, полгруппы отстало, а он…
– Я ж тебе сказал – прет, как лось, – уныло отозвался Данька, – это у него, считай, первый новый ход за три года. Мне Кот рассказывал. Вот он и рванул.
– И чё будем делать? – задал вопрос Гаджет.
Данька пожал плечами.
– Не знаю. Ждать надо… Рано или поздно Билл заметит, что нас нет, и вернется.
– И такого нам наваляет… – констатировал Гаджет. Что было совершеннейшей правдой. Остановки на погружении делались только по решению лидера. Либо, в случае чего-то экстраординарного, с обязательным оповещением старшего и по его разрешению. Причем останавливалась вся группа. Вместе. А они остановились самостоятельно, да еще и не сообщив лидеру. За это дело их вполне могли и даже должны были вышибить из группы. Впрочем, после сегодняшнего погружения подобное наказание как-то не казалось им такой уж трагедией, но это означало, что надо было снова придумывать себе какое-нибудь увлечение. К тому же слух о том, что ты не сам ушел, а тебя вышибли из группы, тоже не добавлял авторитета среди приятелей и (что едва ли не важнее) приятельниц. Как имеющихся, так и потенциальных. Уж поверьте, всегда найдутся люди, готовые совершенно бескорыстно рассказать о тебе всякую гадость…
От подобной перспективы оба слегка посмурнели.
– Слушай, – вскинулся Гаджет, – а чего просто сидеть? Давай по-быстрому обследуем ходы. Билл явно ушел по какому-то одному из них. А два других еще не хожены. Вдруг обнаружим чего интересное. И с Биллом тогда легче договориться будет.
Данька поежился. Правила гласили, что отставшие члены группы должны оставаться на месте и ждать, пока группа вернется за ними назад по маршруту. С другой стороны, судя по всему, они действительно крупно нарвались, и если не произойдет чего-то необычного, то от исключения им не отвертеться. Он вздохнул. Нет, ну надо же было так вляпаться! Сегодня точно не его день. И к Макаронычу не попал, и отстал вот… Перед первым погружением Билл заставил их выучить наизусть правила, и поначалу они делали все как надо. А потом, спустя полгода, почувствовав себя крутыми диггерами, потихоньку расслабились. Притормозить, чтобы вытряхнуть песок из ботинка или заглянуть в боковое ответвление, стало уже вроде как в порядке вещей. Мол, все эти правила для сосунков, а мы уже ого-го… Вот и нарвались…
– Ну так чего, идем?
– А правила?
– Да мы недалеко. К тому же единственный шанс договориться с Биллом – только если мы действительно что-то отыщем. А то – все, кранты!
– А если, пока нас не будет, ребята как раз вернутся?
Гаджет задумался.
– А давай так – сначала я схожу, а ты здесь покараулишь, а потом ты.
Лезть в незнакомый ход в одиночку вообще было полным идиотизмом, но Даньке в тот момент подобный расклад показался наиболее приемлемым. В конце концов, Гаджет мог обнаружить что-то интересное сразу же, и ему, Даньке, не придется никуда лезть…
Гаджет вернулся буквально через пару минут. Страшно недовольный.
– Там завал… и лужа, – сообщил он, – я ногой вляпался. Ботинок полный. Так что давай, иди, а я хоть воду вылью и носок выжму.
Данька молча кивнул и уставился на два оставшихся хода. Интересно, в какой двинулся Билл? Не хотелось бы встретиться с ним лоб в лоб и принять на себя первую, самую горячую порцию его недовольства.
– Ну, чего ты? – послышался из-за спины голос Гаджета. – Лезь в правый. Если ходов больше двух, Билл всегда прет в центральные, считает, что боковые ведут в тупики и их можно будет обследовать позже, когда «пробьет» весь маршрут.
– Угу, – буркнул Данька и нехотя двинулся в правый ход.
Первые метров восемь ход сужался, и Данька даже с облегчением подумал, что скоро протиснуться дальше будет невозможно и он со спокойной душой вернется к Гаджету, но ход вдруг резко расширился и после поворота вывел Даньку во что-то вроде небольшого коллектора. Данька остановился и огляделся. Слева и справа в стенах расширившегося хода виднелись две небольшие ниши, а впереди смутно вырисовывалась арка, ведущая в следующий коридор. Правая ниша была почти пуста – лишь на небольшом каменном выступе, расположенном в верхней ее трети, виднелся какой-то буро-зеленый комок (Данька видел такие на снимках, которые показывал Билл, считалось, что это окончательно изъеденные ржавчиной металлические предметы – молотки, лампы, подсвечники или что-то еще), в левой на полу лежала какая-то куча. Данька попытался разглядеть, что там такое, не приближаясь, но, похоже, аккумулятор выбрал как раз этот момент, чтобы объявить о том, что он разрядился. Луч налобника изрядно ослаб и пожелтел. Данька вздохнул, сделал шаг вперед, другой и… вздрогнул. В нише, среди кучи истлевшего тряпья и всякого мусора, отчетливо белела решетка человеческих ребер. Данька отшатнулся, зажал рот рукой и отвернулся. Нет, ну надо же… похоже, он таки нашел нечто интересное, но… лучше бы это сделал Гаджет.
– Эй, старый, ну чего там? – послышался громкий голос Гаджета.
Данька поморщился. Ну вот, еще и это… Знает же, что при погружении шуметь нельзя.
– Сейчас… – нехотя отозвался он. В принципе можно было возвращаться. Позиции для переговоров с Биллом вырисовывались вполне устойчивые. Ясно, что по этому ходу группа не проходила, поскольку в трухе, покрывавшей пол, отпечатались следы только его, Данькиных, ботинок. Но для очистки совести следовало еще заглянуть под арку. Данька вздохнул и, старательно отворачиваясь от ниши с человеческими останками, сделал шаг вперед…

* * *

Очнулся он в полной темноте. Что произошло, когда он шагнул вперед, Данька помнил смутно. Что-то противно заскрипело, камни под ногами внезапно стали опускаться, Данька судорожно взмахнул руками, засучил ногами, но пол внезапно встал совершенно вертикально, и Данька рухнул вниз, чувствительно приложившись подбородком.
Приземлился он на куче песка и какой-то трухи, больно расцарапав ладонь. Под ним что-то противно хрустнуло. От сотрясения фонарь совсем потух, и Данька испуганно замер, затаив дыхание и слепо вращая в темноте глазами. В этот момент сверху послышался приглушенный крик Гаджета, и сразу вслед за ним звук осыпающегося песка и стук камней. Данька испуганно отпрянул в сторону, чихнул, стукнулся головой о невидимую в темноте стенку, отчего фонарь внезапно зажегся, высветив выщербленную кладку и покореженную, почти превратившуюся в труху небольшую дверцу. А в следующее мгновение сверху обрушился настоящий поток песка и земли, и Данька с перепугу протаранил каской дверцу и ввалился куда-то на четвереньках, сверзившись с высоких каменных ступенек, начинавшихся сразу за дверцей…
Очнувшись, Данька подвигал руками и ногами. Вроде все цело. Болели бок и расцарапанная рука, ныл локоть. Похоже, здорово приложился, когда кувыркнулся… Данька поднял руку и, нащупав выключатель налобника, повернул его, запоздало осознав, что тот уже был включен. А сие означало, что аккумулятор окончательно сдох. Данька вздохнул и замер, не столько даже прислушиваясь, сколько всей кожей осязая обступившую его темноту. Было тихо. Откуда-то слева тянуло холодом. Это хорошо. Внизу, под землей, важно любое движение воздуха – значит, есть воздухообмен и смерть от удушья ему не грозит. Во всяком случае, в ближайшее время…
Данька еще некоторое время сидел, молча вслушиваясь в темноту, а затем осторожно поднялся на ноги и, минуту постояв, двинулся вдоль стены, касаясь ее рукой. Ступеньки, с которых он свалился, были полностью засыпаны обвалившейся породой. Данька тщательно ощупал длинный песчаный язык, закрывший лесенку, вздохнул, обогнул его и двинулся дальше.
Спустя пять минут он вновь уткнулся в гору песка. Как выяснилось, помещение, в котором он оказался, было круглым. На какой высоте находился потолок, выяснить не удалось. Во всяком случае вытянутая вверх рука до потолка не доставала. А прыгать Данька побоялся – в такой обстановке можно запросто подвернуть или сломать ногу. Судя по результатам ощупывания, проем входа был полностью забит песком и камнями. Вдоль круглых стен располагалось несколько ниш, но ощупывать их на предмет содержимого Данька пока поостерегся (а ну как и там обнаружатся кости?). И как отсюда выбираться?
Данька присел и вытер лоб рукой (или, скорее, размазал по лбу скопившуюся грязь). Надо было решать, что делать. Ждать, скорее всего, бесполезно. Похоже, обвал случился нехилый, на несколько десятков тонн породы. Вручную подобную гору разгребать придется несколько месяцев, а технику сюда не подогнать. И это означает, что если он будет просто сидеть, ожидая помощи, то, скорее всего, умрет от голода и жажды. Но как выбираться, он тоже не представлял.
Некоторое время он сидел, ожидая, не придет ли в голову какая-нибудь толковая мысль, а затем встрепенулся и стянул со спины рюкзачок. В принципе особо рассчитывать было не на что, уж слишком глубоко, но… а вдруг?..
Когда он разблокировал мобильник, экранчик осветился, озарив его убежище (или темницу) рассеянным призрачным светом. Данька впился взглядом в экранчик и разочарованно скривился. Поля не было. На всякий случай он попытался прозвониться хоть кому-нибудь, но все было бесполезно. Данька опустил руку с мобильником и зло всхлипнул. Нет, ну надо же было так вляпаться… Но в следующее мгновение ему в голову пришла еще одна мысль, от которой он живо вскочил на ноги и поднял над головой руку с телефоном. Пара нажатий на клавиши – и помещение вновь озарил призрачный свет. Данька вгляделся и невольно присвистнул. Ого! Прямо посредине круглой комнаты возвышался постамент, на котором на небольшой подставке покоилось нечто, напоминающее деревянную шкатулку. Шкатулка была покрыта густым слоем пыли. В этот момент экранчик мобильника потух, и в помещении вновь воцарилась тьма. Но это было уже неважно. Данька сделал шаг, другой и уперся пальцами в постамент…
Шкатулка оказалась довольно тяжелой. Она была обита металлическими полосами и когда-то закрывалась на маленький висячий замочек, сейчас превратившийся в металлическую труху. Когда Данька растер этот комочек между пальцами и с некоторой натугой приподнял крышку, то в призрачном свете мобильника увидел внутри деревянный же пеналец. Пеналец когда-то был обвит полосками кожи и густо залит воском, но сейчас от кожи почти ничего не осталось. Да и воск весь потрескался. Данька осторожно извлек пеналец из шкатулки и принялся тупо его разглядывать, время от времени давя на кнопки мобильника, чтобы не гас экран. Наконец это занятие ему надоело, и он, сунув пеналец в рюкзачок (если выберусь – рассмотрю получше), принялся оглядываться по сторонам. Отверстие, из которого тянуло холодом, обнаружилось прямо над постаментом. Данька некоторое время пытался рассмотреть, что там внутри, но свет мобильника был слишком слаб, чтобы эта попытка имела хоть какие-нибудь шансы на успех. Так что он выключил телефон, сунул его в нагрудный карман куртки, надел рюкзачок и решительным движением ухватился за шкатулку.
Шкатулку он скинул легко, а вот подставка, несмотря на скромные размеры, оказалась жутко тяжелой. Из свинца, что ли, сделана…
На постамент он забрался не с первого раза. Нет, вскарабкаться было легко, но вот удержаться наверху на подгибающихся от усталости ногах решительно не удавалось. Наконец Данька, вытянув руки, кончиками пальцев ухватился за края отверстия. И замер, тупо соображая, что же делать дальше…
А дальше пришлось отцепить одну руку, извлечь из кармана мобильник, и в его призрачном свете рассмотреть узкий колодец, а вернее, даже лаз, ведущий вверх. Это был шанс.
Следующие несколько часов Данька, стянув с плеч куртку и завязав веревкой рукава и воротник, таскал этим импровизированным мешком от завала к постаменту песок и камни, насыпая горку, с которой он мог бы влезть в открывшийся лаз. Натасканная им куча позволила влезть в колодец где-то по грудь, потом он нащупал руками выступ и, выудив из рюкзака остатки веревки, сделал пару петель. Накинув петли на выступ, он ухватился за него одной рукой, а второй вдел в петлю коленку. Опершись коленкой на петлю и помогая себе руками, он приподнялся и всунул в ту же петлю ступню другой ноги. Спустя пару минут и с вездесущей «матерью» ему удалось выпрямиться и всунуть ступню во вторую петлю. Еще рывок… и он уже в колодце…
Через несколько метров колодец начал плавно изгибаться в сторону, и ползти по нему стало легче. Впрочем, сил у Даньки уже не осталось. Руки и ноги двигались как чужие, живот, казалось, прилип к спине и терся о позвоночник, отчего им обоим было хреново, а рот и вся носоглотка превратились в кусочек пустыни Сахара. Но Данька упорно полз вперед, не слишком представляя, куда выведет его этот лаз, потеряв всякое ощущение времени, пока впереди не замаячил какой-то свет и не послышались голоса людей. Выщербленная стенка внезапно кончилась, и Данька рухнул на какую-то поверхность, оказавшуюся на пол-локтя ниже отверстия лаза…

2

– М-м… позвольте?
Полковник Кузнецов поднял голову и, широко улыбнувшись, кивнул:
– Конечно, профессор, проходите.
– Благодарю вас, – дверь, из-за которой торчали только голова и часть плеча, распахнулась, и посетитель вошел в кабинет. Пока он двигался от двери к столу, руки полковника привычно собрали со стола все те распечатки, которые он до этого просматривал, и быстро разложили их по папкам. В этом не было никакого недоверия к посетителю. Только привычка, выработанная долгими годами службы. Все, что у тебя на столе, не предназначено для чужих глаз…
– Присаживайтесь, Петр Израилевич.
– Да-да, благодарю, – кивнул посетитель, – прошу прощения, что вот так… и, возможно, не совсем по адресу, но… – профессор несколько смущенно развел руками. Видно было, что он серьезно взволнован.
– Дело в том, что в нашей работе возникли непредвиденные обстоятельства.
– И какие же?
– Нас лишают возможности работать!
– Вот как?
– Да-да, представьте себе. Буквально полчаса назад подъехал некий весьма неприятный гражданин и заявил, чтобы мы сворачивались. Они-де собираются отремонтировать провал и восстановить дорожное полотно.
Полковник Кузнецов улыбнулся.
– Извините, профессор, но, как мне кажется, этого следовало ожидать. Неужели вы думаете, что провал, образовавшийся на одной из самых оживленных московских магистралей и снизивший ее пропускную способность почти в три раза, долго останется незаделанным?
– Но это же совершенно невозможно! – всплеснул руками профессор. – Мы же на пороге уникальных открытий! Вы слышали о библиотеке Ивана Грозного? – напористо начал он.
Полковник заинтересованно качнулся вперед.
– А при чем здесь эта легенда?
Профессор вздернул подбородок.
– Смею утверждать, что, вполне вероятно, мы нашли царскую библиотеку. Да-да, – профессор утвердительно кивнул головой, – дело в том, что образовавшийся провал открыл проход не просто в старую канализацию, для коей использовались некоторые природные пустоты кремлевского холма. А в некие… – профессор запнулся, будто слова, которые он собирался произнести, его слегка смущали, но затем решительно закончил, – тайные хранилища.
Полковник вежливо улыбнулся. Энтузиазм профессора, старавшегося предотвратить свертывание работ, слегка забавлял его.
– И на основании чего вы сделали подобные выводы?
– А вот посмотрите, – воодушевился профессор и, открыв кейс, зашуршал бумагой. – Вот, полюбуйтесь, – с некоторой натугой произнес он, аккуратно опуская на стол массивный подсвечник, – церковная бронза, точно не моложе середины XVI века, а скорее всего, старше. Точную датировку на месте произвести затруднительно. Найден в нише одного из гротов. Ну… там, где мы обнаружили искусственно прорубленные переходные арки.
Полковник внимательно уставился на стоящий перед ним раритет. На его вкус, вещь не принадлежала к числу шедевров. Для этого она была слишком грубой, массивной и не очень хорошо обработанной. Этакий средневековый ширпотреб, выпускавшийся более-менее крупными партиями. Но из всех найденных предметов профессор почему-то приволок в его кабинет именно этот подсвечник.
– Не понимаете? – разочарованно протянул профессор.
Кузнецов картинно-смущенно пожал плечами. Профессор неодобрительно покачал головой.
– Да уж, Алексей Юрьевич, от вас я этого не ожидал. Мне казалось, что на вашей работе, э-э, так сказать, в органах, просто необходим аналитический склад ума.
– Ну и на чем же я так прокололся, Петр Израилевич? – Полковник сокрушенно вздохнул.
– Да вот же, – профессор снисходительно указал на подсвечник, – извольте видеть, подсвечник. Причем, судя по размерам, месту расположения, следам копоти и всему остальному, что нам удалось обнаружить, он есть, так сказать, штатное оборудование помещения.
– И что? – усмехнулся Кузнецов. – Насколько мне представляется, под землей довольно-таки темно. Так что подсвечник там совсем не был бы лишним.
– Да нет же! – профессор всплеснул руками, негодуя на недогадливость своего визави. – Вы поймите, в подземелье подсвечники – совершенно не на своем месте. Особенно если вспомнить, о каком периоде идет речь. В те времена даже используемые в, так сказать, повседневной деятельности казематы и иные подземные помещения освещались исключительно факелами. В лучшем случае те, кто спускался, несли с собой масляную или свечную лампу. Но даже в богатой тогдашней Европе это скорее исключение, чем правило… А подсвечник в качестве штатного оборудования – это нонсенс! За одним-единственным исключением. Если  там не работают с рукописями… книгами.
Полковник задумался.
– Значит, вы считаете…
– Ну да, ну да, – закивал головой профессор, – несомненно, нужно не сворачивать, а наоборот, развернуть еще более широкомасштабные поиски. Я боюсь сглазить, но у меня есть ощущение, что мы вполне можем обнаружить если не всю, то какую-то значительную часть легендарной библиотеки!
Алексей Юрьевич откинулся на спинку кресла.
– А не просветите ли, профессор, почему она столь знаменита?
– О-о, – профессор покачал головой, – это, знаете ли, такая история… прямо из разряда мифов. На самом деле основу этой библиотеки составляет приданое, так сказать, бабки Ивана Грозного, византийской царевны Софьи. Очень, знаете ли, интересная личность. Современными историками совершенно недооцененная. А ведь то, что Россия в последующем смогла преодолеть Смутное время и не только выжить и не распасться, а осознать себя, как говорится, как Третий Рим, во многом ее заслуга. Потому что эта девочка не только очень ловко обвела вокруг пальца своего, так сказать, опекуна, римского папу Павла II, но и привезла в качестве приданого именно то, что требовалось тогда молодой и только-только освободившейся от монголо-татарской зависимости Московии. А именно – знания и… людей. Причем, судя по некоторым косвенным оценкам, знания колоссальные! Не забывайте, она была наследницей великой Византии! Вообще-то уникальное государство было, я вам скажу… – профессор оживился. Похоже, он сел на своего любимого конька. – Ведь Византия не проходила, как все остальные великие государства до нее и после, путь роста, возвеличивания в тяжкой борьбе с сильными врагами, а сразу вознеслась на вершину тогдашнего мира. Причем Восточная Римская империя наложила, так сказать, лапу на все главнейшие сокровищницы знаний того времени. Не говоря уж о самом Риме, поскольку Константинополь, как вы знаете, построил именно римский император Константин, первый христианский император Рима, несомненно, переправивший в новую столицу немалые духовные и научные сокровища. Именно в Византийской империи до самого ее завоевания арабами и, увы, уничтожения располагалась знаменитейшая Александрийская библиотека. Ее же частью, а отнюдь не частью Западной Римской империи была и легендарная Эллада со своими уникальными научными и философскими школами. Под эгидой византийских императоров проходили и первые, я бы сказал, наиболее продуктивные Вселенские соборы. Ибо в то время раскольники-католики во главе с епископом Рима еще не откололись от единой церкви…
А уж о таком уникальном явлении, как Святой Афон, я и не говорю. Как вы знаете, во времена Средневековья, особенно раннего и среднего, именно монастыри были сосредоточием знаний, а на небольшом полуострове Афон в лучшие времена действовало до трехсот монастырей! Представляете, какой там была концентрация научной и духовной мысли! Даже в современности такого пока достичь не удалось!
Профессор поставил локти на стол и, уперев подбородок в сплетенные пальцы, мечтательно прикрыл глаза.
– Да уж, удивительное, я вам скажу, было время… И решение Софьи отправиться на далекий север, в дремучие леса, к тем, кого в просвещенном мире считали дикими и малообразованными варварами, бывшими данниками еще более варварских кочевников, просто поражает. Это сейчас, зная, чем Россия стала впоследствии, ее поступок может казаться объяснимым, но тогда… – Профессор всплеснул руками. – Знаете, многие говорят, что она выбрала Россию, потому что, мол, сразу же расценила ее как неким образом наследницу Византии. Но это же глупость! Те, кто так говорит, совершенно не представляют себе реалий тех времен. Блистательная Киевская Русь, с коей желали породниться многие европейские правящие дома, – в прошлом. Она растоптана монгольскими копытами. О ней забыли! А реальность… представьте – дикая, холодная и все еще во многом раздробленная страна. Не слишком большая. Даже многие немецкие княжества, входящие в Священную Римскую империю, и по населению поболе, да и побогаче будут. Да и Польша куда как сильнее и значительнее. К тому же если речь о наследнице православной Византии, то вот, пожалуйста, рядом – Литва, страна также и крупнее, и сильнее Московии, во многом, впрочем, из-за того, что за время ига присоединила к себе все южные и западные провинции Киевской Руси. Причем вкупе с самим Киевом. Именно ее тогда на Западе воспринимали как правопреемницу Киевской Руси, потому как была она в то время тоже страной русской… то есть русскоязычной и православной. А Московия… – профессор пожал плечами, – это была скорее окраина, или, – тут профессор хохотнул, – как тогда говорили – украина  и русского, и православного мира. Она никого особенно не интересовала…
– Но… я слышал, что это было решение папы…
– Ай, бросьте, – профессор пренебрежительно махнул рукой, – знаем, читали, мол, самый значительный проигрыш папы Павла II. Глупости. Вы только вспомните, кто она и откуда! Византийская царевна! Самый древний и блестящий двор тогдашней Европы! Слегка, конечно, к тому времени померкнувший и поблекший, но дух, атмосфера, школа! Да она с молоком матери впитала вкус и привычку к интригам. И учителя у нее были явно блестящие. Так что все эти интриганы во дворце святого Петра ей на один зуб. Достаточно проанализировать ее поведение. Сначала все усилия папы разыграть ее карту, то есть пристроить ее к какому-нибудь европейскому двору и поиметь с этого некие свои выгоды, отчего-то  оканчиваются пшиком. А ведь интересные расклады у папы были, о-очень интересные… А затем, когда у мелкого князька на окраине мира… Ведь для тогдашней Европы что Московия, что, скажем, Китай – понятия одинаковой отдаленности. Правда, Китай – важный торговый партнер, поставщик уникальных товаров, а мне-э-э… московиты – так… меда, мехов и дегтя в тогдашней Европе и своих было немало. И русские брали только за счет, так сказать, демпинговых цен. Так вот, когда в голове мелкого окраинного князька откуда-то возникает мысль породниться с наследницей пусть и рухнувшего, но все-таки Второго Рима, вдруг как-то очень резво все складывается. И царевна Софья смиренно выполняет волю своего опекуна. Правда, образец смирения она только до границ своего будущего царства, а потом сразу же показывает зубки. И весь вроде как хитрый расчет папы тут же летит в тартарары…
Профессор вдруг замолчал, а потом, задумчиво покачав головой, продолжил:
– Существует легенда, будто Софья не просто так выбрала Россию. Что было некое пророчество афонских монахов… или монаха, свидетельства о сем очень скудны… о том, что именно через некую «страну Рус» и воцарится, так сказать, на земле Царство Божие. Так что вполне возможно, на выбор царевны повлияли как раз монахи, которых было немало в ее окружении. В том числе и со Святого Афона. И как раз этим и объясняется этот ее, так сказать… странноватый выбор. То есть она не просто выбирала, а шла вслед за пророчеством и к нам сюда прибыла с неким, если можно так выразиться, проектом «Россия», который непременно должен был осуществиться.
Кузнецов удивленно вскинул брови.
– Извините, профессор, как вы сказали?
– Что? Э-э, не понял?
Полковник покосился в сторону книжного шкафа и хмыкнул. Проект «Россия»… надо же. Странное совпадение…
– Да, так… ничего… – и, тряхнув головой, будто отгоняя наваждение, вновь повернулся к профессору, – знаете, а вы очень так… интересно, образно рассказывали. И сленг… Даже не представлял, что в вашей среде…
– Какое там, – снисходительно махнул рукой профессор, – скажете тоже. Это я из-за семейных, так сказать, неурядиц. Внук у меня, Максим… Мой младший-то в науку не пошел. Сначала вот, как и вы, погоны носил, а потом, как все тут у нас закрутилось, – уволился и бизнесом занялся. Сначала всяко-разно купи-продай, а затем развернулся. Вот только на сына времени как-то совсем не хватало. Ну и упустил парня, – профессор сокрушенно вздохнул. Кузнецов понимающе качнул головой. Уточнять, в чем конкретно проблема, не хотелось. Это могли быть наркотики либо весь спектр того, что входит в понятие «плохой компании» – от просто банды пресытившихся доступными развлечениями бездельников до тоталитарной секты. Мало ли родителей, бросившись в погоню за блестящей мишурой достатка или даже богатства, либо рьяно ринувшись самореализовываться, отодвигали семью на самые задворки круга своих интересов и насущных проблем. Предпочитая откупаться от нее как раз тем самым достатком или богатством (иногда, правда, даже не подозревая об этом, а считая, что просто очень заняты). И даже не подозревая, что человек, чтобы реализоваться полностью, должен, кроме успешной карьеры, еще и… продолжить себя. Ибо что есть человек – бабочка-однодневка. Самые головокружительные высоты признания и успеха – мимолетны. Годы, максимум десятилетия и… все в прошлом. А вокруг только старость и воспоминания. И лишь род позволяет посоперничать с неумолимым временем. Не только продлить активную жизнь, радуясь успехам и стойкости своих детей, внуков и правнуков, но и не закончить ее даже с собственной смертью… Но для этого в семью надо вкладываться едва ли не больше, чем в любое дело. И не столько деньгами, сколько тем, что гораздо дороже, – временем, нервами, преодолением себя. И лишь совершив эти две вещи – сотворив себе ДЕЛО, которое станет оправданием твоего появления на свет, и продолжив свой РОД, можно надеяться на то, что ты сумеешь стать тем, кого Господь создавал по своему образу и подобию…
– Нет, вы не думайте – ничего серьезного, – продолжил между тем профессор, – так… выверты возраста. Максим – мальчик умный, спортсмен, картингом занимался. Просто… ну не сложилось у него с отцом. Сначала, наверное, из-за ревности… Ведь дети если любят, то очень ревнуют к тому, что нас от них отвлекает. А потом сформировалась установка – папа занят, папы нет. И привычка жить без папы. А когда папа сумел слегка оторваться от своего бизнеса и решил заняться введением, так сказать, ребенка во взрослую жизнь, оказалось, что его интересы и ценности и интересы и ценности сына не шибко пересекаются. Вот и бабахнуло, – профессор покачал головой, – едва не до полного разрыва дошло. Так что пришлось вмешиваться в процесс и некоторым образом согласовывать позиции. А у каждого – самолюбие. И если для сына я все еще некоторым образом авторитет… Мы с ним, пока он рос, много времени вместе проводили – и на рыбалку ходили, и в походы байдарочные, и всю страну с рюкзаком объездили, а это, знаете ли, запоминается на всю жизнь… То с внуком пришлось, считай, наново отношения налаживать… Вот оттуда и сленг.
Полковник понимающе кивнул. Внуков у него не было, но отношениями с дочерью он дорожил. И тоже старался выкраивать время для своего участия в ее жизни. Пусть не для походов на байдарках, но хотя бы для воскресных поездок в Новгород или совместного посещения тира… Она у него была девушкой с характером. Так что то, что он до сих пор был у нее в неком авторитете, скорее всего, было следствием как раз такого подхода…
Профессор покинул кабинет успокоенный заявлением, что Кузнецов вытребует для него еще как минимум неделю. За каковую профессор надеялся сделать столь значительные находки, что вопрос о продолжении работ решился бы сам собой. Ну, и обещанием, что «господин полковник» непременно посетит раскоп.

* * *

Обедать полковник поехал в столовую управления. Кормили там вкусно и достаточно дешево. В этот час там было многолюдно. Алексей Юрьевич взял тарелку борща и запеканку и, повернувшись в сторону зала, окинул его взглядом, отыскивая место, где бы присесть. Свободное место нашлось за угловым столиком, который занимал приятель из фельдъегерской службы. Когда-то они вместе начинали в младшем оперсоставе, а потом жизнь раскидала по разным подразделениям. Так что встречались нечасто. В основном на общих мероприятиях или на охоте, которой оба страстно увлекались. Сейчас приятель сидел в одиночестве и тупо жевал, уставя взгляд в одну точку и ни на что не обращая внимания. Как будто напряженно над чем-то размышлял.
– У тебя свободно, Николаич? – для проформы поинтересовался Кузнецов.
– А? Это ты, Юрич? Садись, конечно…
Кузнецов опустил поднос и присел.
– Чего это ты такой озабоченный?
– Да-а… чертовщина какая-то!
– Чертовщина?
– Ну да… понимаешь, служебное расследование провожу. Курьер тут у нас на маршруте на полтора часа опоздал. Ну, вроде как все понятно – доложи рапортом, подтверди причины, получи против шерсти и служи спокойно дальше. Тем более спецкараул, не игрушки. Вне графика шел. Ясно же, что на дурачка не скосишь, всяко проверять будут. А он, дурилка, уперся – ничего не знаю, нигде не задерживался, от маршрута не отклонялся. Вот на меня служебное расследование и повесили…
– И что?
– Да фигня какая-то получается, – вздохнул приятель, – чертовщина, как я тебе и сказал.
– То есть?
– Ну… пробили маршрут. И оказалось, что как раз в ту ночь, когда он был на маршруте, зафиксированы еще подобные случаи. Причем именно на Киевке. Патрульный экипаж ГИБДД хрен знает сколько времени добирался до места ДТП. И карета «скорой помощи» тоже. Там даже скандал был. Одна из пострадавших прям там и родила, пока они ехали… Потом пожарный расчет – та же картина. В Спас-Загорье дача сгорела дотла. Хозяин в суд подал. На «ненадлежащее исполнение профессиональных обязанностей»… Да и в журналах учета на Балабановском и Детчинском постах те самые полтора часа – практически дыра. То есть если обычно через них в это время проходит около двадцати – тридцати машин, то в ту ночь – одна-две. И только лишь в эти полтора часа. А затем снова среднестатистический поток пошел… Вот голову и ломаю, чего мне в заключении писать?
Кузнецов пожал плечами и отправил в рот ложку борща.
– Даже не знаю, что тебе и посоветовать.
Товарищ уныло кивнул, а затем, вздохнув, поднялся.
– Да уж, если подобную чертовщину написать, то как бы того… на обследование не послали. Пойду, поговорю с курьером. Может, придумаем чего…
С мэрией вопрос о продлении работ решился довольно быстро. Все знали, что Юрий Михайлович неровно дышит к археологическим раскопкам. Ходили слухи, что его тайно лелеемой мечтой было разом увеличить возраст города лет этак на сто, а то и поболее. И обскакать Казань, которая одним махом скакнула в тысячелетний юбилей. Это, прямо скажем, вполне имело шансы на успех. Ибо до сих пор возраст Москвы считали от первого упоминания  ее в летописи. А заложить город или хотя бы некое поселение на кремлевском холме могли задолго до того момента, как до летописца дошли слухи о князе Юрии, посетившем одну из своих вотчин…
Следующие несколько дней прошли в повседневной суматохе. И только в пятницу полковник выкроил время, чтобы исполнить обещание и посетить рабочее место профессора. Не то чтобы в этом была такая уж служебная необходимость, но полковник привык серьезно относиться к своим словам. Если что-то обещал – то приложи все усилия, чтобы сделать…
Выйдя из служебной «Волги», притормозившей у выгоревшей армейской палатки, он откинул полог и шагнул внутрь. Остановившись, Алексей Юрьевич дал глазам привыкнуть к полутьме, затем кивнул дюжему охраннику, сидевшему на табурете у центральной опоры. Охранник был из их конторы. Поскольку обнаруженные ходы вели в самую сердцевину кремлевского холма, следовало исключить возможность того, что там будет шляться кто ни попадя.
– Ну, как тут?
– Все в порядке, товарищ полковник, – энергично кивнул охранник.
– Где все?
– Так это… – охранник покосился в сторону провала, зиявшего в дальнем углу палатки, – внизу все. Как с утра спустились, так и не поднимались еще. Даша, ну, лаборантка, только вылезала. Часа три назад. За обедом бегала. Хотя какой там обед – колбаса, батон да корейские салаты…
В этот момент из провала послышались звуки осыпающейся земли, затем натужное кряхтение профессора, и спустя несколько мгновений появился он сам. Профессор выбрался наружу, держа в руках какую-то странную конструкцию. Что-то вроде массивной литой подставки. Профессор бухнул ее на стол, застеленный замызганными газетами.
– Уф-ф, о-о, Алексей Юрьевич, как прекрасно. Вы будто чуяли.
– Добрый день, Петр Израилевич. Новая находка?
– Да, и какая! Могу сказать, что… наша работа как минимум полностью окупилась.
– Вы нашли библиотеку?
Профессор вздохнул.
– К сожалению, нет. Хотя… продолжаю надеяться, что мы на верном пути. Обвалы мешают, а широкомасштабные раскопки пока невозможны… Но зато вот, полюбуйтесь.
– Что это?
– Я думаю, не меньше пуда чистого золота.
Кузнецов с удивлением воззрился на подставку.
– Золота?
– Ну да. Там еще ларец, украшенный драгоценными камнями. Даша тащит. Правда, он не в очень хорошем состоянии.
Полковник медленно кивнул.
– Ларец… пуст?
– К сожалению, да. И можно только догадываться, что в нем хранилось. Я бы предположил, что нечто совершенно уникальное…
В этот момент из раскопа появилась Даша. Кузнецов окинул прищуренным взглядом притащенный ею ларец, а затем потянул из кобуры мобильник:
– Ващенко, слушай, а материалы того расследования… ну, по провалу на Васильевском, у тебя?.. Да, я знаю, что расследование уже закончено… Ты, вот что, завези-ка их ко мне. Хочу кое-что посмотреть…

3

– Ну, привет, крот. – Гаджет ввалился в палату, как обычно улыбаясь до ушей.
Данька сел на постели и осторожно положил поверх простыни забинтованные руки.
– Ты как, – жизнерадостно продолжил Гаджет, присаживаясь на стул, стоящий рядом с кроватью, – оклемался?
Данька облизнул губы и хриплым голосом ответил:
– Почти. Сказали через пару дней выпишут. Говорят, легко отделался – никаких переломов, заражений. Только это… как его… легкое истощение. Да вот руки исцарапал сильно.
– Ну, морду тоже, – авторитетно заявил Гаджет, окидывая приятеля критическим взглядом, – ну ничего. Шкура, она заживает быстро. Да, а ты слышал, – оживился он, – говорят, из-за того завала, что ты устроил, Кремль перекосило.
– И ничего я не устраивал, – огрызнулся Данька, – оно само… – но потом не выдержал и переспросил: – И чё, сильно?
– Да нет, – мотнул головой Гаджет, – не сильно. Вообще-то самый большой провал на Васильевском спуске образовался. Там сейчас движение почти перекрыто. Пробища – на километр! В новостях показывали, что там археологи роются. И вроде как что-то раскопали… Хотя, может, и врут все. Но шухер был немаленький. Билла, говорят, вообще в Большой дом на Лубянке вызывали.
Данька испуганно нахохлился.
– Да не, – покровительственно махнул рукой Гаджет, – не мандражируй, все нормально. Ну слегка пропесочили, чтоб не шлялся, где не положено, и отпустили. Тут другое… – тут же посерьезнел он.
– Чего? – насторожился Данька.
– Ходят слухи, что Билл решил из диггеров уйти.
– Почему?
– Ну, типа, совесть замучила. Стыдно стало, что группа на погружении рассыпалась. И ты едва тапки не откинул.
– Так мы ж сами отстали?! – вскинул брови Данька.
– А он кто? Лидер! – наставительно подняв палец, произнес Гаджет. – Смотреть должен. А то пер, как лось…
Данька задумался. Формально-то да, все верно. Но это формально, а по-человечески во всем этом была явная несправедливость.
– Все равно неправильно это. Мы с тобой лопухнулись, а на Билла все шишки.
– А не хрен в начальники лезть. Раз начальник – значит, за все отвечаешь. А не смог – пинок под зад. Вот так-то, – безапелляционно констатировал Гаджет, – а то развелось вокруг начальства, а в стране порядка нет, – неожиданно закончил он.
Данька недоуменно посмотрел на него, не понимая, как наличие порядка в стране соотносится с душевным состоянием Билла, но долго размышлять над этим Гаджет ему не дал. Потребовал подробного рассказа.
Данька начал нехотя (информация о Билле его слегка напугала), но затем разошелся и принялся живописать свои приключения. Так что Гаджет только рот разинул. Впрочем, о шкатулке с пенальцем Данька благоразумно умолчал, только по ходу рассказа бросил взгляд на шкафчик, в котором лежал его рюкзачок. Но Гаджет этого не заметил…
Когда он закончил, Гаджет уважительно покачал головой.
– Да уж, прижало тебя… полный отпад! Вот уж нашим расскажу… – но долго находиться в одном настроении он не умел. И потому тут же переключился: – О-о, я ж тебе это, фруктов принес… ну, яблок. На вот, ешь, поправляй здоровье. И, кстати, я вчера в «Техносиле» на Комсомольской такой гаджет надыбал – полный улет…

* * *

Из больницы Данька вышел в пятницу. К его удивлению, в его рюкзачок никто не залез, и обнаруженный им пеналец так и остался там, под замызганным мотком остатка веревки. То есть, возможно, кто-то и залезал, только не обратил на пеналец никакого внимания. Хотя странно. Уж больно необычным тот выглядел. Тем более что, как рассказал Даньке доктор, нашла его не его группа и даже не другие диггеры, а какие-то совершенно посторонние люди. Чуть ли не из кремлевской охраны. Кто точно – никто не знал. И Данька счел за лучшее и не интересоваться. А то вон Билла в Большой дом вызывали. Так начнешь интересоваться – и про тебя вспомнят. А ведь всем понятно, что приличному человеку с людьми из этого дома дел иметь как-то и не пристало…
Добравшись до общаги, он поднялся на лифте на свой этаж, толкнул дверь в комнату и… замер на пороге. Потому что вся его половина комнаты была заставлена огромными клетчатыми баулами. А на его кровати сидели два небритых мужика лет сорока в кепках и этак смачно, с чавканьем, ели дыню. Один из них откусил большой кусок, шумно втянул в себя сок и, наконец, соизволил обратить внимание на Даньку.
– Тебе чего, мальчик?
– Я это… – растерянно начал Данька, – живу здесь.
– Э-э, что говоришь?! – вскинул руку мужик. – Здесь живет мой племянник Анзор.
– Ну да, – кивнул Данька, – Анзор и я.
Мужик покосился на баулы и покачал головой.
– Вай мэ, места для тебя совсем не осталось. Я завтра уеду – тогда место будет. Завтра приходи, ладно… – после чего отвернулся и вновь принялся за дыню.
Анзора Данька разыскал в корпусе «Б».
– Анзор, что за дела?! – начал Данька.
– Ты чего шумишь, да? – тут же прервал его Анзор. – Сам пропал неизвестно куда. Ничего не сказал, да. А теперь появляется как снег на голову и шумит.
– Я… я в больнице лежал.
– А чего не позвонил, да? Я бы тебя проведать пришел, – рассудительно заявил Анзор, – заодно узнал бы, когда выписываешься. А то смотри как нехорошо получилось, да?
– И… чего делать? – несколько ошеломленный подобным раскладом, спросил Данька.
– А я знаю, да? – вздохнул Анзор. – Дядю Ашота не выгонишь. Ну куда он в Москве пойдет? Он здесь первый раз, да. Слушай, а может, ты у Клишина с Балабаевым переночуешь? У них раскладушка есть, я знаю, да…
В свою комнату Данька попал только в понедельник вечером. Дядя Анзора действительно выехал в субботу, но баулов в комнате только прибавилось. И Данька, обнаружив, что обновленная «меблировка» комнаты с исчезновением Анзорова родственника отнюдь не уменьшилась, а только увеличилась, счел за лучшее остаться в квартирантах у Кольки Балабаева. Основной задачей Кольки было продержаться в универе до двадцати семи лет, каковую точку зрения вполне разделяли и его родители. Так что на учебу ему было в общем-то наплевать. Поэтому большую часть времени он либо валялся на кровати, либо шлялся по барам и дискотекам. А когда «хвосты» по зачетам становились совсем уж неприличными – шустро оформлял очередную «академку». На его счастье, в универе к таким «академкам» для «платников» отношение было спокойным – плати и гуляй. Вот если бы Колька учился на бюджетном, то точно бы вылетел после первого же семестра…
Все это время пеналец лежал на дне его рюкзачка. Он притягивал к себе со страшной силой, но в то же время почему-то Данька его боялся. Вещица была как некое свидетельство преступления, наглядный факт того, что Данька побывал в необычном, а может, даже запретном месте. В конце концов, он же обнаружил кости, значит, кто-то из людей уже поплатился жизнью за то, что побывал там.
А может быть, это вообще был охранник, замурованный вместе с неведомыми сокровищами, к числу которых относилось и содержимое пенальца…
Вечерами, лежа на раскладушке в комнате Кольки (Балабаев вел, как он выражался, «обратный образ жизни», что означало долгие ночные гулянки, а затем сон до двух дня, так что по вечерам его, как правило, не было), Данька грезил о том, что обнаружит, открыв пеналец. Нет, золота там быть не могло. Слишком уж он был легкий, но вот какие-нибудь изумруды или бриллианты… почему бы и нет?
Он даже зашел в инет-кафешку и специально полазил по сайтам, выясняя, какие камни дороже и как определить подделку. Не то чтобы после такого поиска в голове осталось что-то полезное, но он с удивлением обнаружил, что изумруд может быть дороже рубина, а гранат совсем не такой дорогой камень, как он считал, прочитав положенный по школьной программе «Гранатовый браслет». Вообще-то из всей школьной программы по литературе он осилил едва десятую часть, но «Гранатовому браслету» повезло…
В воскресенье вновь объявился Гаджет. Он позвонил ему с утра.
– Привет, пропащий! Ты куда подевался?
– Да никуда, – кисло ответил Данька, – в общаге сижу.
– А чего это ты там сидишь? – удивился Гаджет. – Народ тут с ума сходит. Жаждет услышать рассказ об интересных приключениях и таинственных находках, а он, видите ли, в общаге сидит!
– Каких это находках? – испуганно затаив дыхание, переспросил Данька.
– Ну… разных, – заявил Гаджет, – всяких там призраках, ржавых цепях и сундуках с сокровищами. Неужто не успел ничего придумать за это время?
Данька облегченно выдохнул воздух.
– Блин, Гаджет, достал уже. Никуда я не пойду. Я еще не оклемался, вот.
– Ладно, – милостиво разрешил Гаджет, – давай, оклемывайся. До среды время есть. Но в среду чтоб был в «Берлоге». А то Барабанщица меня уже достала – вынь ей да положь нашего бестолкового, но героического Джавецкого, и все тут. Ну ты ж ее знаешь, что жвачка, – как прилипнет, не отстанет.
– А что она к тебе прилипла-то? – удивился Данька.
– Ну, я это… – слегка стушевался Гаджет, – тоже ж вроде как пролетел. Вот и отрабатываю…

* * *

Утром в понедельник, когда Данька вылетел из общежития, как обычно почти успевая  на занятия, его окликнул Анзор.
– Эй, Данька, да погоди ты… вот чумной, да.
– Анзор, я это… – притормаживая, взмолился Данька, – потом, ладно…
– Да я ничего… – пояснил Анзор, – я хотел сказать, что у нас все свободно, да. А меня сегодня не жди. Я у родственников ночевать буду, да. Так что, если кому надо переночевать…
Окончания Анзоровой речи Данька не услышал – свернул за угол. Но догадаться было несложно. Раз Анзор сегодня не ночует в комнате, значит, если Даньке надо будет кого-то разместить, то он вполне может это сделать. Анзор совершенно не против. Вот только как это получается, что, если надо Анзору, он всегда делает это, когда ему надо, а Даньке, получается, можно, только когда разрешит Анзор…
Впрочем, все выгоды Анзорова отсутствия Данька осознал только вечером, когда, поужинав супчиком из «бомж-пакета», заправленным куском слегка подветревшей колбасы, понял, что он наконец в своей комнате и совершенно один!  А посему может спокойно поподробнее ознакомиться со своей находкой.
Данька осторожно запер дверь, вытащил ключ (специально, чтобы казалось, что дверь заперта снаружи) и, выключив верхний свет, уселся на кровать. Некоторое время молча сидел в темноте, слушая шум в коридоре, голоса, дребезжание магнитофона в комнате сверху, звяканье кастрюль и всякие иные звуки, которые человек обычно не замечает. Но сейчас они казались ему чрезвычайно важными и значимыми. Будто тот, привычный мир внезапно куда-то отодвинулся, отделенный стеной темноты и тонкой загородкой дверного полотна. А сам Данька оказался в каком-то другом мире, где повседневная суета не имела никакого значения… И это было настолько новое и странное ощущение, что он некоторое время неподвижно сидел, вслушиваясь в звуки, при помощи которых, как ему казалось, обыденный мир пытается достучаться до него, забрать, затянуть обратно в свое затхлое нутро, и в то же время чувствуя себя на редкость защищенным, сильным и уверенным в себе…
Данька встал, подошел к столу и, включив настольную лампу, расстелил под ней два листа чистой бумаги. Затем достал из рюкзачка свою находку…
Пеналец раскрылся без особых проблем. Заскорузлые кусочки высохшей кожи отделились от пенальца достаточно легко, а воск просто осыпался.
Внутри пенальца оказалась полуистлевшая рогожка, похоже, когда-то пропитанная чем-то вроде жира. Данька осторожно развернул ее, и перед ним оказался скатанный в трубочку листок, похожий на вырванную из книги страницу. Данька провел по ней пальцем. Страница была сделана не из бумаги. Возможно, это был пергамент или, например, папирус, но что точно – он определить не мог, потому что никогда не видел ни первого, ни второго.
Кроме этой страницы, в пенальце больше ничего не было. Данька слегка поморщился. С мечтами о богатстве, похоже, придется распрощаться. Но отчего-то эта мысль не вызвала в нем такого уж разочарования. Как будто факт прикосновения к какой-то древней тайне (ну не зря же эту вырванную страничку так тщательно упаковывали) сам по себе был ценностью. Впрочем, может, так оно и было.
Данька некоторое время молча сидел, внимательно рассматривая валяющиеся на столе половинки пенальца, обрывки кожи, крошки засохшего воска и рогожку, а затем начал осторожно разворачивать свернутый листок.
Страничка сопротивлялась, угрожающе похрустывала, но постепенно перед глазами Даньки появлялись огромная заглавная буква и тянущаяся вдоль нижнего края яркая миниатюра, изображающая скачущих всадников, горящие дома и церкви, могучий дуб и нескольких старцев с седыми бородами и иконописными лицами в келье под горой.
Остальную часть листа занимал текст, написанный то ли на старославянском, то ли еще на каком-то не менее древнем языке. А прямо поверх текста бурыми и почти выцветшими чернилами были нацарапаны еще несколько слов на том же самом языке.
Данька попытался прочитать блеклую надпись, но затем оставил это занятие и принялся разглядывать миниатюру и яркие завитки, украшающие заглавную букву. Он так и сидел, уставившись в развернутую страничку, аккуратно прижатую пальцами к столу, как вдруг за его спиной заскрипел замок, дверь распахнулась и в комнату, на ходу хлопнув ладонью по выключателю, ввалился Анзор, что-то горячо втолковывающий кому-то по телефону. Данька замер, будто застигнутый на месте преступления. Анзор бухнулся на кровать и несколько секунд слушал, что ему говорят, а затем раздраженно бросил:
– Верач! – и нажал отбой.
Некоторое время в комнате стояла какая-то напряженная тишина. Потом Анзор вздохнул и уныло произнес:
– Ты представляешь, меня женить хотят, да…
– Чего? – Данька округлил глаза. – Как это?
– Вот так, – опять вздохнул Анзор, – родственники сговорились, да. Мама уже ездила в Ереван, смотрела невесту.
– А ты ее знаешь?
– Видел когда-то, – нехотя ответил Анзор и вдруг, бросив взгляд на стол, оживился: – А чего это у тебя?
Данька, у которого из-за услышанной новости как-то вылетело из головы, что пеналец со всем содержимым так и лежит на столе, вздрогнул и покосился на ясные улики своего преступления.
– Да это так… нашел.
– А ну-ка покажи, да, – деловито сказал Анзор. Он шустро подскочил к столу и принялся крутить в руках пеналец, остатки рогожки и листок. – Где откопал? У себя в канализации, да?
– В какой еще канализации, – возмутился Данька, – и вообще, поосторожнее, вещь древняя.
– Древняя, говоришь, – прищурился Анзор, – надо будет переговорить…
– С кем?
– С Тиграном, да. Это сын дяди Акопа… ну, который друг дяди Симона… ну, который жил на Героев первых пятилеток… короче, ты не знаешь, да. У него на Мясницкой антикварный магазин… рядом, в переулке.
Данька минуту помолчал, слегка сбитый с толку Анзоровым напором, а затем осторожно поинтересовался:
– А зачем нам антикварный магазин?
Анзор удивленно уставился на него.
– Как это зачем, да? Посоветуют, сколько можно выручить за эту муть.
– А мы что, продавать будем?.. – не понял Данька.
– А чего еще с этим делать? – удивился Анзор. – В музей, что ль, сдавать? Я думаю, баксов за триста вполне можно скинуть. У тебя вон кроссовки разваливаются. Новые купишь, фирменные… – Он повертел в руках листок. – Эх, жалко, оторвали кое-как… и испортили еще, – сказал он, кивнув на буроватые буквы, – ну ничего, мы это аккуратненько смоем, будет как новенький.
– Я тебе смою! – внезапно вскинулся Данька. – Может, как раз из-за этой надписи этот листок и вырвали… и спрятали. А ну, дай сюда! – и он выдернул листок из рук Анзора. Анзор удивленно покачал головой.
– Что ты так нервничаешь, да? Не хочешь смывать – не будем. Только из-за этого баксов сто, а то и сто пятьдесят потеряем, точно, да.
– А может, я вообще его продавать не буду, понял? – огрызнулся Данька, заворачивая листок в рогожку и запихивая в пеналец.
Анзор окинул его изумленным взглядом, а затем скривился и покачал головой:
– Не понимаю я тебя, Данька. Вроде взрослый уже, а все в какие-то фантики играешь, да. Надо быть практичней. Оденешься нормально, часики фирменные купишь… Начни к деньгам серьезно относиться – и все тип-топ будет, да. Все девчонки твои. Будешь их в хорошие рестораны водить, на хороших машинах катать. И не придется ни в какую канализацию лазать, чтобы девочкам голову дурить, да.
Данька насупился и засунул пеналец в рюкзачок. Он уже тысячу раз говорил Анзору, что ходит на погружения вовсе не для того, чтобы нравиться девочкам. А для себя самого. Но тому было как об стенку горох. К тому же, если уж быть до конца честным, кое в чем он был прав. Когда Данька небрежно бросал в компании «вчера ходили на погружение» и девчонки уважительно округляли ротик, это было приятно…
На следующее утро Данька проснулся неожиданно рано. Он некоторое время лежал, глядя в потолок и прислушиваясь к мирному похрапыванию Анзора и шуму дождя за окном, а затем резко сел на кровати и уставился на рюкзачок. Он вдруг понял, что надо делать с этой страницей… ну, то есть не с ней, а с тем, что на ней написано. Он быстро вскочил с кровати, вытащил из рюкзака пеналец и, включив свет, развернул листок. Анзор сонно заворочался на кровати, оторвал голову от подушки и, что-то недовольно пробормотав себе под нос, отвернулся к стене и накрыл голову одеялом. Данька не обратил на него никакого внимания. Он выудил из ящика стола ручку, лист бумаги и принялся старательно копировать выцветшую надпись.
Когда он закончил, до начала занятий оставалось еще полтора часа, и чем занять это время, было решительно непонятно. Данька завалился на кровать, но странные буквы, сложившиеся в еще более странные слова, жгли его изнутри. Кое-какие слова казались Даньке знакомыми. Но дела это не меняло… Он даже язык узнать не мог. Данька не выдержал и, тихонько одевшись, выскользнул из комнаты.
Дремлющая на вахте бабушка проводила его удивленным взглядом, но ничего не сказала. Только пробурчала что-то себе под нос, нажимая на кнопку, переключающую турникет на выход. Похоже, Данька сегодня был первым, покинувшим общагу…

* * *

Доцент кафедры иностранных языков Игорь Оскарович Потресов шел на работу в преотличнейшем настроении. Только вчера ему позвонили из Нью-Йорка и сообщили, что его запрос на грант находится на стадии окончательного рассмотрения. И что вероятность того, что он будет удовлетворен, чрезвычайно велика.
На фирме тоже все было в ажуре. Игорь Оскарович владел небольшим агентством, предоставлявшим услуги перевода или языкового сопровождения высокого уровня. Кроме того, вчера же он получил звание доцента, так что теперь должность в штатном расписании кафедры и ученое звание находились друг с другом в полной гармонии… Ну, и Кира наконец-то вернулась из своей дурацкой поездки по Италии. И они провели отличнейший вечер. К тому же жена должна была вернуться из Питера, от родителей, только в субботу, так что неделя вырисовывалась весьма увлекательной…
Потресов прошел проходную, небрежно кивнул поздоровавшемуся с ним охраннику и двинулся по аллее к учебному корпусу. Он уже подходил к дверям, когда ему навстречу бросился какой-то паренек, до этого сиротливо сидевший на бордюре.
– Игорь Оскарович…
– М-м-да, слушаю вас, молодой человек…
Игорь Оскарович слыл среди студентов «понимающим». Поскольку милостиво относился к тем, кто не посещал лекции, и на зачетах мог «натянуть». Он вообще считал, что университетский курс иностранного языка – это, скорее, ознакомление, производимое с целью дать студенту понимание того, насколько ему нужен этот язык. А для того чтобы выучить язык более-менее сносно, нужны индивидуальные занятия. Ну в крайнем случае занятия в небольших группах. Каковые он сам с удовольствием и проводил. Прямо скажем, за среднюю по московским меркам оплату. Ибо не считал себя вправе выставлять за свои услуги слишком уж высокую цену, к тому же справедливо полагал, что всегда найдутся люди, готовые платить и большие деньги, лишь бы заниматься с преподавателем, которому они потом будут сдавать экзамен. Впрочем, репетитором он был хорошим. И потому оценки занимающимся у него студентам ставил совершенно реальные, честные…
– Игорь Оскарович, у меня тут вопрос, – начал паренек, в котором Игорь Оскарович смутно признал одного из своих студентов, второго, кажется, курса… – Я не знаю, к кому обратиться, хотя я, может, не по теме, но… – окончательно запутался паренек и, стушевавшись, замолк.
Игорь Оскарович ласково улыбнулся.
– Так в чем вопрос-то, юноша?
Тот отчаянно покраснел, затем глубоко вдохнул и решился:
– У меня тут есть текст. Похоже, на каком-то древнем языке. Не могли бы вы посоветовать мне, к кому можно обратиться за переводом.
Игорь Оскарович удивленно покачал головой. Ты смотри, как интересно. Текст, да еще на древнем языке… И ради него этот паренек сидит ни свет ни заря у подъезда корпуса и ждет его.
– А ну-ка, покажите… – Он взял протянутый ему лист, развернул его и забормотал: – Угу, угу, «василевс», «дромос»… угу, интересно… очень интересно. – Он поднял взгляд на паренька. – А скажите, молодой человек, откуда это у вас?
Тот вновь покраснел.
– Я это… списал из одной книжки.
Игорь Оскарович понял, что паренек врет, но, в общем, особого значения это не имело.
– Ну что ж, – благодушно кивнул он, – очень неплохая подделка под средневековый греческий… который существовал до падения Константинополя. Очень неплохая… а перевод… Я бы предположил, что это расширенное переложение известного катрена Нострадамуса… ну, там где речь идет о царе с Востока, о великом народе и все такое прочее…
– А почему подделка? – удивленно спросил паренек.
– Ну, признаков, по которым я определил, что это подделка, несколько. Например, само содержание. Уж очень перекликается с Нострадамусом. Но вот некоторые детали… например, м-м, ну, это можно сформулировать как «казнят своего государя» и утвердят «безбожную власть антихриста»… после которой на весь род человеческий обрушатся многие беды. Хочешь сказать, что древний автор знал об октябрьском перевороте? А вот, скажем, «кладбище в сердце столицы»… а, м-м-м, «поклонение мертвецу непогребенному» вообще уж ни в какие ворота не лезет. Ну а потом идет чистый плагиат из Нострадамуса – о белом царе и всеобщем благоденствии после его воцарения. Но главное даже не это… Понимаешь, тут используются речевые обороты, характерные где-то для XIII–XIV, максимум начала XV века. Но в то время вот эта буква, – он отчеркнул ногтем, – писалась несколько иначе. Вот с таким хвостиком. А потеряла она его только к концу XVII века, когда писали и говорили уже несколько по-другому. Понятно?
Паренек кивнул.
– Ну… я удовлетворил ваше любопытство?
– Да… спасибо, Игорь Оскарович.
– В таком случае жду ответного жеста.
Паренек удивленно посмотрел на него.
– Я бы хотел ознакомиться с той книгой, из которой вы его списали. Очень интересный текст, понимаете ли…
Паренек снова густо покраснел и кивнул:
– Ага, я… поищу… то есть попрошу.
– Вот и отлично. Вот, возьмите мою визитную карточку, – кивнул Игорь Оскарович и, ласково потрепав паренька по плечу, двинулся к дверям учебного корпуса.
Данька проводил его взглядом и в растерянности присел на бордюр. Подделка? Но… как это может быть? Это что же, кто-то устроил все эти катакомбы, постаменты, подставки из свинца, шкатулки… и все ради какой-то подделки? Как-то все это странно… Он вновь бросил взгляд на свои каракули и, прищурившись, попытался представить, как выглядит текст на найденном листке. Может быть… Данька вскочил и помчался обратно в общежитие…
Он ввалился в комнату и едва не сбил Анзора, который стоял перед зеркалом, висевшим на внутренней стороне двери.
– Данька, ты чего? – отскакивая от двери, возмущенно крикнул Анзор.
– Я счас… – буркнул Данька и, выхватив пеналец из-под подушки, куда он его тщательно упрятал перед отходом, торопливо выудил из него листок и, включив лампу, разложил его на столе. Несколько мгновений он внимательно рассматривал его, слегка поворачивая, чтобы свет падал на него под разным углом, а затем отпустил листок и откинулся на спинку стула. Он ошибся. Эти бурые чернила слишком выцвели, и потому, когда Данька рано утром срисовывал текст на бумагу, он не заметил, что у той буквы, на которую указал Игорь Оскарович, имеется тот самый хвостик. Но теперь, когда он знал, где и что надо искать, хвостик был обнаружен. Самое главное доказательство того, что текст был подделкой, неожиданно оказалось доказательством обратного…

4

– Заходи, – Анзор кивнул Даньке и толкнул тяжелую дверь.
Данька еще раз окинул взглядом зеркальные стекла, витрины с громоздкими вазами, бронзовыми скульптурами и массивными креслами, задрапированными тяжелыми бордовыми портьерами, и, поежившись, шагнул вперед. Уж больно все это царство роскоши и богатства не вязалось с простеньким деревянным пенальцем и страничкой, вырванной из какой-то книги. Но делать все равно было нечего. Других специалистов по старине в зоне доступа не имелось.
В магазине царил полумрак. Данька остановился на пороге, ожидая, пока глаза, слегка ослепшие после яркого света улицы, привыкнут к здешнему освещению, но где-то впереди послышался нетерпеливый голос Анзора:
– Ну где ты там, да?!
Данька, поморгав, нерешительно двинулся вперед.
Анзор обнаружился за большим деревянным стеллажом, заполненным кожаными футлярами, деревянными шкатулками, массивными, бронзовыми настольными лампами и подсвечниками. Он нетерпеливо переминался с ноги на ногу рядом с невысоким крепким парнем, одетым по последней моде, – в окружении всей этой старины (или подделок под нее) он казался настолько чуждым, что резало глаз. Но парень, похоже, этого совершенно не чувствовал. Лениво кивнув Даньке, он нарочито небрежно облокотился на стоявшую на полу почти полутораметровую в холке скульптуру слона из вычерненной бронзы и покровительственным тоном спросил:
– Ну, что там у вас?
Анзор кивнул Даньке. Доставай, мол.
Данька скинул с плеч рюкзачок, извлек из него пеналец и, бережно держа его двумя руками, протянул парню. Тот небрежно подцепил его двумя пальцами и окинул этаким пренебрежительным взглядом – ну что, мол, такого интересного у вас, лохов, может быть… Затем довольно ловко разъял его на две половинки и, подойдя к массивному лакированному бюро светлого дуба, вытряхнул на столешницу листок. Развернув его, покрутил перед носом, потом повернулся к Анзору и спросил:
– И все?
– Да, Тигран, – кивнул тот.
– И вот с этим ты пришел ко мне? – воскликнул парень.
– Ну да, – снова кивнул Анзор, – а к кому еще? Сам видишь, вещь старая, настоящая, должна стоить немало.
– Это  – немало? – удивленно произнес Тигран. – Анзорчик-джан, ты же умный мальчик. Неужели ты не знаешь, зачем люди покупают старые вещи? Чтобы ими гордиться! Чтобы хвастаться. Чтобы все ходили и удивлялись, говорили: вах, где взял, сколько отдал, а кто на нем раньше сидел? Кто за ним раньше ел? Сам царь, сам Наполеон, сам Сталин? И все говорят – вай мэ!.. А как можно хвастаться этим? 
– Тигран, – Анзор упрямо набычил голову, – эта вещь по-настоящему старая. И, наверно, ценная. Видишь, как ее упаковывали, да? Там еще все кожей было обернуто и воском залито.
– Этот вырванный листок? Или то, что в нем было?
– Ничего в нем не было. Может, это какой рисунок ценный, да. Великий художник рисовал. Потому его из книги и вырвали.
– Этот рисунок рисовал, а остальную книгу, значит, не рисовал?
– Ну не успел, умер там или что другое рисовать заставили. Откуда я знаю, да? Сам пойми, если бы это ничего не стоило – зачем так упаковывать?
Тигран вскинул руки, будто призывая Бога в свидетели своего великодушия, а потом мрачно произнес:
– Ладно, две тысячи рублей.
– Две тысячи? – Анзор изумленно покачал головой, – Тигран, что ты говоришь, да?
– Анзор, прежде чем я это продам, знаешь сколько всего сделать надо? Людям показать, эти вот каракули стереть, в рамку вставить, чтоб красиво было. И то не знаю, за сколько продам.
При упоминании о каракулях, Анзор бросил суровый взгляд на Даньку, мол, а я что говорил… но затем вновь повернулся к Тиграну.
– Тигран, я все понимаю, но за такие деньги Данька это не отдаст, да. Сам в рамочку вставит и над кроватью подвесит… Три.
– Анзор, побойся Бога!
– Три, Тигран, – твердо заявил Анзор. Тигран сокрушенно мотнул головой, потом вздохнул и, открыв ящик бюро, небрежно смахнул в него пенал и листок. Затем задвинул ящик и вытащил из кармана пачку тысячных купюр. Он уже послюнявил пальцы, как вдруг Данька заорал:
– Нет!
Тигран и Анзор удивленно уставились на него. А Данька скакнул вперед, к бюро, рывком выдвинул ящик, выгреб из него пеналец и листок и тут же отскочил назад, прижимая все это к груди. Тигран проводил его удивленным взглядом, потом строго посмотрел на Анзора.
– Анзорчик, будь добр, в следующий раз реши все со своим другом до  прихода ко мне. Хорошо, да? Или не отнимайте у меня время, ладно?
Данька покосился на Анзора, старавшегося не встречаться с ним глазами, торопливо скатал листок и пятясь-пятясь выскочил из магазина…
Анзор появился в общежитии только к вечеру. Молча вошел в комнату. Не глядя на Даньку, сел на кровать, снял туфли и только после этого сурово спросил:
– И как это понимать?
Данька, до того момента валявшийся на кровати, сел и покаянно развел руками.
– Анзор, я не знаю… на меня что-то нашло. Я столько из-за него вытерпел и вот так… за три тысячи…
Анзор окинул его мрачным взглядом.
– Ты понимаешь, что так деловые люди не поступают, да. То – продаю, то – не продаю… детский сад. Ладно, – вдруг смягчился он, – может, оно и к лучшему. Похоже, мы и вправду продешевили, да. Мне тут одно дело подсказали… «eBay» называется. В Интернете всякую муть продают. Еще похлеще нашей…
Сравнение со «всякой мутью» Даньку несколько покоробило, но Анзор этого не заметил. Он достал из кармана дешевенькую цифровую камеру и кивнул Даньке.
– Ладно, давай, раскладывай.
– Зачем? – удивился Данька. Анзор удивленно воззрился на него.
– Я ж тебе все объяснил. Сейчас сфотографируем, поместим фото в Интернете, да, выставим цену и все. Будем ждать, кто клюнет… – Он нахмурился. – Только вот надо так сфотографировать, чтобы эти твои каракули незаметно было. А то кому будет нужен испорченный листок? Ну да ладно, в фотошопе подчистим…
И от того, что больше не нужно было ни бежать куда-то и продавать, ни оправдываться, у Даньки отлегло от сердца. Поэтому он со спокойной душой подтянул рюкзачок и извлек из него пеналец…

* * *

На следующий день, не успел Данька вернуться с занятий, как вновь объявился Гаджет. То есть он, возможно, звонил и раньше, только Данька теперь отчего-то завел привычку отключать телефон. А как только включил, мобильник остервенело заверещал.
– Нет, Джавецкий, – послышался в ухе возмущенный голос Гаджета, едва Данька поднес его к уху, – ты совсем оборзел! Ты когда обещал появиться?
Данька досадливо сморщился. Вот черт, совсем забыл… он же обещал в среду быть в «Берлоге», но они вчера как раз мотались с Анзором к этому его Тиграну. А потом у него все вылетело из головы.
– Ну… извини.
– Никаких извинений, – отрезал Гаджет, – ноги в руки и на Маяковку. Мы тут все собрались. В «Старлайте». Ждем, – и дал отбой. Данька горестно вздохнул. Ну вот опять, все планы на вечер накрылись медным тазом…
В «Стар-лайте» вся компания обосновалась на угловом диванчике. Едва Данька вошел, как Гаджет призывно завопил:
– Джавецкий, дуй сюда, я тебе место держу.
Из всех участников злополучного погружения не было только Билла. Зато присутствовал не ходивший на погружение Кот. Рядом с ним, как обычно, сидела Немоляева, а рука Кота так же, как обычно, лежала на ее бедре. Данька вообще подозревал, что Немоляева и в диггеры-то пошла из-за Кота. Потому как никакой другой причиной объяснить появление этой коровы в их компании было решительно невозможно.
Барабанщица сидела напротив, и справа и слева от нее было пустое пространство. Вообще, не будь Билла, их компанией точно бы верховодила Барабанщица.
– Наконец-то… дождались! – поприветствовала она Даньку в своей обычной манере. – А то я уже начала думать, что у тебя за сутки под землей, Джавецкий, всю память отшибло.
Данька не нашел что ответить и потому только подержался за протянутые руки и молча присел на диванчик. Тут же у столика нарисовалась официантка, симпатичная девчонка в короткой юбочке с биркой «Таня».
– Будете что-нибудь заказывать?
– Средство от склероза, – буркнула Барабанщица и отвернулась…
Несмотря на столь «теплое» начало, остаток вечера прошел довольно приятно. Все наперебой расспрашивали его, что он чувствовал, когда провалился, и каково оно было очнуться в темноте, и как ему в голову пришло попытаться влезть в ту дыру? Короче, Данька, наверное, впервые за все время пребывания в этой компании чувствовал себя в центре всеобщего внимания. И это было что-то. Все портила только Барабанщица, постоянно вставлявшая ехидные замечания типа: «Глаза надо было разуть» или «Головой бы об стенку постучал, может быть, и дошло бы». Но остальные ее не поддержали…
Когда Данька возвратился в общагу, его встретил возбужденный Анзор.
– Ну где ты ходишь, да? Покупатель появился!
В интернет-кафе они ввалились почти перед самым закрытием. Увидев их, бармен у стойки отчаянно замахал руками:
– Все, все, закрываемся…
– Как это? – изумился Анзор. – Еще ж восьми нет?
– Мероприятие у нас, – пояснил бармен, – заказано. Геймеры сняли. Рубку по локальной сети устраивают.
– Во дают! – восхитился Анзор. – Раньше кафе для свадеб или поминок снимали, ну, там день рождения отметить, да. А теперь поиграться… Слушай, друг, нам буквально пять минут. Мы даже по коктейльчику закажем ради такого случая.
– Пять минут… – с сомнением покачал головой бармен, – ну ладно. Только чтоб не больше. Что принести?
– Мне «Б-52», – быстро сказал Анзор и бросил вопросительный взгляд на Даньку. Тот пожал плечами.
– Тогда два «Б-52», – подвел итог Анзор и потянул Даньку к столу.
На их страничке в разделе предложений красовалась короткая строчка. В ней было имя, номер телефона, электронный адрес и крупные цифры. Именно к цифрам и прилип Данькин взгляд. Это… был отпад. Он ошалело посмотрел на Анзора, потом вновь перевел взгляд на экран, затем протер глаза и ущипнул себя за тыльную сторону ладони.
– Да-а-а, дела-а-а, – растерянно протянул Анзор, – такого даже я не ожидал… А Тигран – три тысячи, да, – хохотнул он, но тут же вновь посерьезнел. – Что ж ты такого откопал, Данька?
– Так ты что, этого объявления еще не видел? – удивился тот.
– Нет, откуда… мне тот парень, что объявление размещал, sms прислал. Зайди на сайт, есть покупатель, да. Я весь вечер просидел как на иголках. Ты чего моду взял телефон отключать?
– Не знаю, – поежился Данька и снова уставился на экран. Впрочем, Анзор сделал то же самое. И как, скажите, было на него не смотреть, если там сияла совершенно нереальная цифра – 100 000 $.
Переговоры с покупателем взял на себя Анзор. Они договорились, что гонорар честно разделят пополам (для Даньки и половина была совершенной фантастикой, а от мысли о том, что надо будет договариваться с покупателем и потом ехать куда-то за деньгами, вернее, за деньжищами,  ему вообще было как-то не по себе). Ради такого дела Анзор купил за сто пятьдесят рублей новую «симку» с пятью баксами на счете. Когда Данька спросил его, зачем это, тот солидно ответил:
– Понимаешь, как выяснилось, мы с тобой обладаем немалой ценностью, да. И поэтому надо предусмотреть всякие неожиданности. Судя по номеру телефона, покупатель отсюда. Следовательно, можно ждать неприятностей.
– Каких неприятностей? – не понял Данька.
– Ну, чтоб не кинули, да.
– Как это? – удивился Данька. – За что?
Анзор бросил на него снисходительный взгляд.
– Кидают не за что-то, потому что…
– Потому что?
– Потому что лох, – веско отрубил Анзор, – а лохов надо учить, да.
– Это почему это я лох? – вскинулся Данька.
– А вот потому и лох, – пояснил Анзор, – потому что считаешь, что тебя не могут кинуть. Вот приедем на встречу, а нас там раз – вещь отберут и ничего не заплатят, да.
– Он же сам цену назначил? Мы и не торговались даже. И потом, как это отберут? Мы обмен произведем в людном месте, чтобы если что – вой поднять, милицию звать…
– Вот-вот, – кивнул Анзор, – я же говорю, лох. В людном месте, – передразнил он Даньку, – а почем ты знаешь, что эти самые люди – не нанятые, да? Если у мужика есть такие деньги, что он может сотку косых баксов вот так запросто за всякую муть выложить, то нанять десяток-другой шкафов, чтобы были под рукой и толпу изображали, ему раз плюнуть. А то и вообще заранее выследить по телефонному звонку и еще на подходе зажать и отобрать, да. А милиции будешь ждать вообще до следующего понедельника. Вот прописку проверять – они тут как тут, – помянул он свою извечную проблему во взаимоотношениях с московскими стражами порядка, – а если что – так не дозовешься.
– И… что же делать? – несколько растерянно произнес Данька.
– Вот поэтому я «симку» и купил, – пояснил Анзор, – позвоним, договоримся и сразу выкинем, да. Чтоб не отследили. А встречу назначим где-нибудь на трассе, да. Чтобы в случае чего можно было между машин дернуть и адью, понятно?
– Понятно, – растерянно произнес Данька, который на самом деле от Анзоровых рассуждений только еще больше запутался.
– Чтоб ты без меня делал, – покровительственно хлопнул его по плечу Анзор. – Кстати, а поторговаться – это мысль, да. Если он начальную цену такую выставил, то, значит, его вполне можно раскрутить кусков на полтораста…
Звонить решили в обед из сквера.
– Главное, – веско сказал Анзор, – это говорить недолго. Минуту, может, две, да. А то засекут и отследят.
Они дождались, пока в сквере никого не осталось, затем Анзор вставил в свой телефон новую «симку», подсоединил гарнитуру «hands free» с двумя наушниками (ну, которая нужна для того, чтобы мобильник работал в виде радиоприемника), сунул один наушник Даньке, набрал номер и, откашлявшись, прижал трубку к уху.
Довольно долго никто не отвечал. Анзор уже хотел было дать отбой, но тут в наушнике зашуршало и вслед за этим раздался негромкий мужской голос:
– Алло…
– Э-э, – чуть севшим от волнения голосом начал Анзор, – я бы хотел поговорить с Артуром Александровичем.
– Минуточку… – ответила трубка. Анзор, воспользовавшись паузой, оторвал ее от уха (хотя зачем он там ее держал, наушник же…) и вытер внезапно вспотевший лоб. Данька облизал пересохшие от волнения губы.
– Я слушаю. – В голосе мужчины явственно ощущался какой-то акцент. Как потом вспоминал Данька, с таким же акцентом говорил и человек, первым взявший трубку.
– Я… по поводу того лота на «eBay», – чуть заикнувшись, начал Анзор.
– А-а, страница из Ипатьевской летописи. Вы очень своевременно разместили предложение, молодые люди, – рассмеялся Артур Александрович, – я как раз в прошлом месяце приобрел на аукционе тот самый список из собрания князей Юсуповых, о котором известно, что он без одной страницы. А тут мой поверенный сообщает мне, что кто-то выставил на «eBay» как раз недостающую страницу. Надеюсь, она в хорошем состоянии. Без повреждений и помарок?
– Да-да, конечно, – быстро закивал Анзор, как будто собеседник мог его видеть, – в отличном… ну, насколько это возможно для столь старой вещи, да. Но я бы хотел поговорить о цене.
– О цене? – удивился Артур Александрович, – мне казалось, что это более чем приличная цена. Особенно по сравнению с той, что назначили вы.
– Ну… да, конечно, – слегка стушевался Анзор, но тут же взял себя в руки, – только, сами понимаете, вещь уникальная… в единственном, можно сказать, экземпляре, да.
Трубка несколько мгновений помолчала, а затем Артур Александрович мягко, но непреклонно произнес:
– Молодые люди, здесь я  диктую условия. Если вас не устраивает цена, что ж… ищите другого покупателя. Только прошу заметить, что ваша страничка никому, кроме обладателя этого списка Ипатьевской летописи, то есть меня, не нужна. И вы ее никому не продадите даже за значительно меньшую цену. Если честно, то и эта цена сильно завышена. Просто я очень обрадовался и не подумал… но поскольку у меня нет привычки менять свое решение… – он вновь помолчал, а затем все так же мягко спросил: – Ну так как, вы согласны на эту цену?
Анзор в который раз вытер пот и глухо произнес:
– Да.
– Прекрасно, тогда привезите ее…
– Нет, – вскинулся Анзор, – у нас есть свои условия.
– Вот как… – в голосе мужчины послышалась ирония, – и какие же?
– Обмен мы произведем послезавтра, в три часа дня, у нового выхода из метро «Маяковская». Ни в какие машины мы садиться не будем. Вы приносите деньги – мы проверяем и потом отдаем вам товар. Если нас что-то не устроит или покажется опасным, то мы к вам не подойдем, да. Так и знайте.
Мужчина несколько секунд помолчал. Причем Даньке показалось, что он просто боролся с приступом смеха.
– Ну что ж… если вам так будет удобнее – пожалуйста. Мне обязательно приходить одному или можно взять с собой шофера и юриста?
– А… юриста зачем? – удивился Анзор.
– Ну… вы так серьезно подходите к нашей сделке, что я тоже решил на всякий случай подстраховаться и взять с вас расписку о том, что деньги вы получили. А вдруг потом объявите в Интернете, что я вас обманул, денег не заплатил, а лот отобрал силой. И что мне тогда делать?
По мнению Даньки, этот Артур Александрович уже просто издевался над ними, но Анзор только важно кивнул:
– Ладно, берите.
– И еще, – продолжил Артур Александрович уже более серьезным тоном, – я требую, чтобы на сделке присутствовали все, кто имеет отношение к этому лоту.
– Все и будут, – подтвердил Анзор.
– Вы меня не поняли, – пояснил Артур Александрович, – я имею в виду не только тех, кто имеет право на долю в уплаченной сумме, но всех, кто знает о самом документе.
– А никто больше и не знает, – легкомысленно отозвался Анзор, – только мы двое… – и тут же испуганно дернулся. Сам же все уши прожужжал Даньке, что главное в деловых переговорах не выдать лишней информации, и вот на тебе, сам же и раскололся, что их всего двое…
– Хорошо, – ответил Артур Александрович. – Тогда я жду, – и дал отбой.
Анзор обессиленно опустил руку с телефоном.
– Да уж… я аж весь взмок. Ну, силен мужик. Как он меня обрезал, когда я попытался поднять цену?!
Данька молча кивнул. Хотя он и не принимал участия в разговоре, от волнения у него спина тоже была вся мокрая.
– Хорошо хоть иностранец попался, да. Больше вероятности, что не наколет, – рассудительно заметил Анзор, – хотя все равно расслабляться не стоит.
– Угу, – кивнул Данька и напомнил: – Анзор, ты говорил, что «симку» надо…
– Ну да, – встрепенулся Анзор, – сейчас… – он завозился, отсоединяя гарнитуру и снимая заднюю крышку мобильника, чтобы выщелкнуть «симку». – Все, линяем отсюда…
На следующий день они не пошли на лекции, а отправились по магазинам выбирать, что купят, когда получат деньги. Анзор сказал, что тратить их надо быстро. А то могут посадить «хвоста» и отобрать деньги на следующий день. То есть от хвоста он, конечно, оторвется, но береженого, как говорится, Бог бережет.
Сначала Анзор с видом наследного принца вперся в дорогой бутик и заставил продавцов попотеть, перемерив едва ли не полколлекции. А когда заморенные продавцы сквозь зубы поинтересовались финансовой состоятельностью покупателя, он небрежно сквозь зубы бросил:
– Заверните все, что я отложил. Я пришлю своего шофера.
Данька только восхищенно ахнул. Он бы так не смог, даже уже имея пятьдесят косых в кармане. Он так Анзору и сказал. А тот только самодовольно улыбнулся и наставительно заметил:
– Надо привыкать к обеспеченной жизни, да. Затем они прошвырнулись по Столешникову и окрестным переулочкам и часа через два вышли на Тверскую. Вот там Анзор развернулся по-крупному. Туфли, очки, сорочки, костюмы, джинсы, портфели для деловых бумаг и дорожные сумки, дорогие коньяки и сигары, трубки, запонки, перстни, ручки с золотыми перьями – все мелькало перед глазами Даньки нескончаемым потоком. И Анзор ориентировался во всем этом как рыба в воде. Судя по его размаху, он мог бы потратить за один день не сто тысяч баксов, а как минимум миллион…
В общагу они возвращались уже около десяти, обсуждая, кому что понравилось.
Кроме тряпок, Анзор присмотрел спортивный «мерс» с откидным верхом, а Даньке больше приглянулась новая пятерка БМВ. Ему так понравились удобные кожаные кресла и оплетка руля…
Вечером, уже лежа в постелях, они еще долго обсуждали все увиденное за день, а так же, как они будут жить, когда получат деньги. Итог подвел Анзор:
– Все это чепуха. Я тебе другое скажу, да. Ничего мы завтра покупать не будем… ну почти.
– Это почему? – удивился Данька.
– Потому что линять отсюда надо, да.
– Как? – не понял Данька.
– Не как, а совсем… из страны линять. Лучше всего в Америку, да. На первое время денег хватит, а потом выучим язык и устроимся. Дело свое откроем, да. Здесь все равно ничего путевого быть не может. Мой двоюродный дядя еще двадцать лет назад уехал – теперь уже миллионер. Родне помогает, да. Знаешь, какая у него вилла во Флориде? Так он считай без гроша уехал, а у нас такие бабки будут… – и Анзор мечтательно зажмурил глаза.
Данька поежился. Уезжать? Из страны? Совсем?.. А как же мама? Но возразить ничего не решился. Да и что возражать. Надо было еще дождаться, пока наступит завтра…

Интермеццо 2

– Что ж, господа, должен с удовлетворением сообщить, что, похоже, наши с вами дела выходят на финишную прямую… – Генерал, заложив руки за спину, мерным, неторопливым шагом двигался вдоль длинного стола, за которым сидели его подчиненные.
Стол был установлен в застекленном эркере, с одной стороны примыкавшем к кухне, с другой – к просторной гостиной с камином, площадью почти шестьдесят квадратных метров. Это была так называемая «зона столовой», кусок огромного общего пространства, начинающегося от плиты и заканчивающегося дверями кабинета или спальни, которое так любят устраивать в современных домах модные дизайнеры. Что ж, со стороны выглядит неплохо и может быть вполне приемлемо, если питаться в ресторанах и использовать кухню, непременно набитую самым современным оборудованием, только для того, чтобы время от времени сварить себе чашечку кофе. А вот если использовать ее по назначению, то вскоре все портьеры и обивка всей мебели на всем этом роскошно-открытом пространстве пропитаются запахами разогретого масла, жира и тушеной капусты. Либо еще каких-то блюд, которым отдают предпочтение хозяева столь модного жилища. Короче, амбре в гостиной будет еще то…
Впрочем, генерала эти проблемы вовсе не касались. Один из двух снятых группой рекогносцировки пентхаузов был полностью отдан в его распоряжение под, так сказать, оперативный штаб. Это не означало, что генерал все время разгуливал по нему в банном халате и шлепанцах на босу ногу и скучающе пялился в один из четырех плазменных экранов, развешанных на кухне, в гостиной, библиотеке и большой спальне. Отнюдь. В этом пентхаузе все время толпились люди, мерцали экранами полдюжины компьютеров, постоянно звонили телефоны.
Но спальное место было только для одного. Для самого генерала. Все остальные спали в соседнем пентхаузе. Так вот, в том пентхаузе, где квартировал генерал, ничего не готовили. Кроме разве кофе и кое-каких матэ. Всю еду доставляли из ресторана, расположенного на втором этаже этого огромного дома. Местная кухня, к удивлению генерала, оказалась вполне приемлемой, так что даже он, со своим слабым желудком и выработанной многими годами достатка гастрономической привередливостью, смог подобрать из ресторанного меню несколько блюд по своему вкусу…
Но вполне возможно, вскоре весь этот пусть и довольно благоустроенный, но все-таки несомненно походный быт должен был уже остаться в прошлом. И генерал сейчас говорил именно об этом.
– …оперативно-розыскные мероприятия увенчались успехом, – генерал остановился у застекленного эркера и замолчал, разглядывая панораму ночной Москвы, расцвеченной мириадами огней. Отсюда, с двадцать восьмого этажа, открывался изумительный вид. Конечно, этому виду было далеко до огромных, переполненных вздымающимися ввысь колоннами сотнеэтажных небоскребов с рекламными световыми табло в полнеба панорам родных генералу городов. Но в этой провинциальности было и какое-то свое очарование.
Генерал развернулся к столу.
– Завтра, господа, мы проводим операцию, которая должна завершить нашу миссию. На первый взгляд она хорошо подготовлена и не представляет трудности. Однако должен заметить, что наши противники – русские.  – Генерал сделал паузу и окинул подчиненных орлиным взглядом, вкрадчиво добавив: – Надеюсь, все детально ознакомились с легендой и прилагаемыми к ней материалами, так что ни у кого не возникнет проблем с терминологией…
Все преданно ели начальника глазами.
– Так вот, напоминаю, что нам придется иметь дело с русскими, а они, как нам известно из истории человечества, всегда считались сложным противником. Способным спутать все, даже самые тщательные и хорошо продуманные расчеты. Так что я призываю вас не расслабляться и быть предельно собранными. Наша страна ждет от нас только успеха… Вопросы?
Ответом ему было молчание.
– Что ж, господа, тогда не смею вас задерживать. Напоминаю, время начала операции – пятнадцать часов, время готовности к ней – четырнадцать, время выезда – двенадцать ровно. Сами знаете здешние пробки…
Когда генерал остался один, он еще раз подошел к эркеру и бросил взгляд на город. Несмотря на всю убежденность, которую он демонстрировал перед подчиненными, уверенности в завтрашнем успехе он не чувствовал. Уж слишком многое было против… Но не будешь же говорить подчиненным в момент постановки задачи, что предчувствуешь неудачу, а то, не ровен час, на самом деле накликаешь беду. К тому же, чем черт не шутит, может, все его предчувствия – пустые страхи человека, испытавшего на своем жизненном пути множество неудач. И завтра все пройдет, как здесь говорят, без сучка без задоринки. Ответ на это мог дать только завтрашний день…

5

– Ну что, готов, да?
Анзор окинул Даньку внимательным взглядом. Тот пожал плечами и, стиснув зубы, кивнул, постаравшись, чтобы это выглядело гордо и сурово. Получилось не очень…
К мероприятию они готовились все утро. Анзор спозаранку убежал куда-то, поручив Даньке «привести вещь в порядок». Что означало – смыть те корявенькие буквы, что были нацарапаны поверх книжного текста. Ведь покупатель ясно заявил, что его интересует только первоначальный текст, а помарки, наоборот, не обрадуют. Причем Анзор поставил задачу таким тоном, что Данька понял, что возражений тот не потерпит. Поэтому он покорно кивнул.
– Ты это, – чуть смягчившись, когда ожидаемое сопротивление не последовало, посоветовал Анзор, – лучше сгоняй в гастроном и возьми бутылку водки. И спичек, да. Заточишь спичку, капнешь на нее водкой и смочишь линию. А потом аккуратненько, ваточкой, промокнешь, да. А то как бы водой основной текст не повредить…
Данька честно сходил за водкой, спичками и ватой, нехотя подготовил себе рабочее место на столе, развернул листок и… понял, что ни за что на свете не будет этого делать…
Анзор появился в два часа, когда Данька уже начал волноваться.
– Ты где был?
Анзор окинул хозяйским взглядом стоявшую на столе бутылку водки, вату, спички, нож, одобрительно кивнул и уточнил:
– Все получилось?
У Даньки не хватило духа признаться, что он так и не решился прикасаться к тексту, поэтому он лишь молча кивнул.
– Молодец, да, – похвалил Анзор и, вытащив из кармана какой-то фломастер и странное устройство с трубочкой газоразрядной лампы сиреневого цвета, показал их Даньке.
– Детекторы валют искал. Вот это, – он поднес к Данькиному носу фломастер, – детектор бумаги. Если бумага поддельная – тут же меняет цвет, да. А это – ультрафиолетовая лампа. Еле достал…
На «Маяковскую» они приехали минут за пятнадцать до указанного срока. Анзор отчего-то посчитал, что приходить так рано не солидно, и они еще почти десять минут выписывали круги по станции, ожидая, пока выйдет время…
Артура Александровича они увидели сразу. Он стоял прямо напротив выхода из метро весь из себя такой не наш – в элегантном белом плаще, шикарных очках в золотой оправе с затененными стеклами и с причудливо изогнутой трубкой в левой руке. Рядом с ним, держа над его головой черный зонт с полированной деревянной ручкой, топтался какой-то мужик, так же неплохо одетый, но на фоне Артура Александровича слегка терявшийся. То есть они с Анзором, конечно, точно не могли знать, что этот мужчина и есть тот самый Артур Александрович, но кем, скажите на милость, он еще мог бы быть?
Он их тоже вычислил сразу. Во всяком случае, едва они вышли из дверей, как взгляд Артура Александровича, до того момента рассеянно скользивший по потоку машин, едва ползущих по Тверской, тут же обратился в их сторону и на его губах заиграла приветливая улыбка.
Данька поежился. Выражение лица изменилось так резко, как будто Артур Александрович просто повернул внутри себя какой-то выключатель…
– Добрый день, молодые люди, очень рад вас видеть.
Анзор солидно пожал протянутую ему руку, а Данька, в свою очередь, торопливо коснулся ладони и отступил назад, чуть за спину Анзора. Взял на себя переговоры – вот пусть и отдувается…
Анзор тут же приступил к делу.
– Деньги при вас?
– Конечно, – все так же мило и добродушно улыбаясь, сказал Артур Александрович. Он кивнул мужику с зонтом, и тот выставил вперед свободную руку, в которой держал элегантный кожаный портфель-саквояж. Артур Александрович взял у него портфель и, протянув его Анзору, ехидно спросил:
– Пересчитывать здесь будете?
Анзор покосился на плотную толпу, с трудом обтекавшую их небольшую группку, занявшую едва ли не половину узкого тротуара, и нерешительно замер. Этот вопрос он как-то не продумал. На несколько мгновений повисла пауза, потом Артур Александрович, улыбка которого вновь превратилась в доброжелательную, спросил:
– Могу я предложить вам воспользоваться моим гостеприимством?
Анзор недоуменно посмотрел на него. Артур Александрович вскинул руку, и здоровенная иссиня-черная БМВ, стоящая у тротуара метрах в десяти от них, мягко скользнула вперед и затормозила прямо рядом с ними. Из машины тут же вылез водитель и, подскочив к задней двери, распахнул ее и замер в полупоклоне, устремив взор на хозяина. Артур Александрович с улыбкой указал на распахнутую дверь и добавил:
– Если, конечно, я уже перестал вызывать у вас столь серьезные опасения…
Даньке в этой фразе послышалось нечто провокационное… Он качнулся было к Анзору, но тот уже шагнул вперед и, небрежно кивнув шоферу, полез внутрь салона. Поэтому Даньке ничего не оставалось, как последовать за ним.
Едва они уселись, как Артур Александрович положил Даньке на колени дипломат, а шофер аккуратно и почти бесшумно затворил дверь. Они оказались одни в теплом и пахнущем дорогой кожей, лакированным деревом и еще какими-то запахами достатка салоне. Лицо Анзора озарила довольная улыбка. Он откинулся на мягких кожаных сиденьях и слегка подпрыгнул, пробуя их.
– Вот это жизнь, Данька! Я всегда знал, что создан именно для такой жизни, да. Ты видел, какой у него плащ? Силен мужик, сразу видно – Европа, да!.. Ну ладно, – он по-хозяйски сдернул с Данькиных коленей дипломат и, раскрыв его, деловито достал первую пачку.
Данька отвернулся к окну и…
– Ты чего? – удивленно спросил Анзор.
– Там… бомж, – испуганно пробормотал Данька.
– Где?
– Ну вот, на тротуаре, на корточках сидит.
Анзор приподнялся на сиденье. Действительно, совсем рядом с великолепным Артуром Александровичем, практически за его спиной, на корточках сидел какой-то мужик в длинном и изрядно потертом кожаном плаще, со спутанными и мокрыми от дождя длинными волосами и ковырялся в луже какой-то веточкой. На плече у него висела небольшая торбочка.
– И чего? – сердито отозвался Анзор. – Ты что, бомжей не видел, да? Отвлекаешь тут, а дело стоит… – и он вновь занялся деньгами. Данька между тем продолжал пялиться на бомжа. Тот, похоже, почувствовал взгляд и, подняв голову, посмотрел прямо на Даньку. И несмотря на то, что боковые стекла БМВ были солидно затонированы, Даньке показалось, что бомж его увидел. Увидел и улыбнулся. Данька вздрогнул и попытался отвести глаза. Но не успел. Бомж сам опустил глаза и вновь принялся сосредоточенно ковыряться в луже прутиком. И московская толпа обтекала его, будто не замечая.
На некоторое время в салоне машины установилась тишина, нарушаемая только шуршанием бумаги и шепотком Анзора, бормочущего себе под нос:
– Сорок один, сорок два, сорок три, сорок четыре…
А Данька был занят тем, что старательно не смотрел  на бомжа.
Наконец Анзор закончил считать и, захлопнув дипломат, весело посмотрел на Даньку.
– Все точно, – в его голосе явно слышалось глубокое удовлетворение, – два раза пересчитал, – он хохотнул, – а Тигран – три тысячи… расскажу – локти кусать будет, да, – он аж зажмурился от удовольствия, а потом кивнул Даньке: – Давай доставай, – и, наклонившись через него, постучал в боковое окно.
Дверь распахнулась, и в салон проникла все та же приветливая улыбка Артура Александровича.
– Все точно, – солидно произнес Анзор, – забирайте, да, – и недовольно покосился на Даньку, который все еще тряс плечами, стаскивая со спины рюкзачок.
Улыбка Артура Александровича стала еще дружелюбнее.
– Отлично, молодые люди, но не находите ли вы справедливым, что теперь и я должен буду убедиться, что вы принесли мне именно то, о чем мы с вами договаривались? Я ведь этого еще даже не видел.
Анзор нахмурился, но крыть было нечем. Все правильно, им-то деньги вручили сразу же, даже не удостоверившись, что они те, за кого себя выдают, и что у них есть то, что нужно. Такое доверие крыть было нечем… Он кивнул Даньке и потянулся к ручке своей двери, собираясь вылезти из салона. Но Артур Александрович мягко остановил его.
– Не могли бы вы задержаться? Салон достаточно просторен, чтобы мы уместились втроем, а я бы хотел, чтобы вы, прежде чем со мной попрощаетесь, подписали оговоренный нами вчера документ, – и вновь включив свою улыбку, добавил: – Моя проверка не займет много времени.
Он даже не уселся, а этак элегантно втек в салон. Водитель вновь мягко захлопнул дверь, но не двинулся к своему месту, а остался там же, рядом с мужиком, держащим зонт.
Когда Данька передал ему пеналец, Артур Александрович вытащил из внутреннего кармана футляр, достал из него приборчик, напоминающий монокль на налобном ремешке, пинцет, скальпель и еще какие-то инструменты, надел приборчик и легкими, аккуратными движениями раскрыл пеналец. Поддев пинцетом страничку, он извлек ее из пенальца и ловко развернул. Еле слышно щелкнул выключатель, и прямо внутри монокля зажглась яркая лампочка. Анзор двинул Даньку под ребра и бешено завращал глазами. Он увидел, что тот так и не смыл буроватую надпись, накорябанную поверх текста. Но Артура Александровича это отчего-то совершенно не рассердило. Он поднес листок к моноклю и некоторое время изучал его, а затем удовлетворенно кивнул и, сдвинув монокль на лоб, повернулся к Даньке.
– Как я понял, молодой человек, именно вы обнаружили его… 
Это «его»  прозвучало так, что Данька вдруг остро осознал: только что он совершил ужасную ошибку. Сколько бы им ни предложили, этот странный испорченный листочек стоил во много-много раз больше – наверное, на всей Земле не было столько денег, чтобы его купить… Но что можно сделать, сидя здесь, зажатым между вцепившимся в дипломат со ста тысячами долларов Анзором и этим странным Артуром Александровичем, только что провернувшим, наверное, самую выгодную сделку  всей своей жизни?
И тут дверь распахнулась и внутрь салона просунулась мокрая, со спутанными волосами голова того самого бомжа.
– М-м… господин хороший, я это… не пожертвуете…
Он не успел продолжить, так как стоявшие рядышком шофер и тот мужик с зонтом (непонятно, как этот бомж смог пробраться мимо них?) подскочили к нему сзади и, вцепившись в плечи, сильным рывком выдернули из машины. Но бомж успел ухватиться руками за лацканы плаща Артура Александровича и вытянуть его, совершенно не ожидавшего подобного развития событий, за собой. И Данька увидел в этом свой шанс. Он, зажмурившись, нырнул вперед и, проскользнув между ног пыхтящих и старательно тузивших бомжа шофера и мужика с зонтом, выхватил из пальцев Артура Александровича листок, сгреб упавший на грязную московскую мостовую пеналец и рванул вбок, между машинами, прямо на разделительную полосу – куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого Артура Александровича. Совершенно забыв про вцепившегося в портфель Анзора…
Остановился он в каком-то тупике. Тупик – это было плохо, могли догнать, но бежать дальше сил не было. Данька привалился спиной к кирпичной стенке, перегородившей проход, и сполз по ней на землю. Пот заливал глаза, сердце колотилось о ребра.
Он смежил веки. Перед глазами осталось какое-то мельтешение людей, машин, стен домов, кустов и деревьев. Он смутно припомнил какие-то фигуры, метнувшиеся к нему прямо сквозь ряды медленно двигавшихся в пробке машин, мотоциклиста, катившего прямо по разделительной и ошалело вытаращившего глаза, когда Данька перепрыгнул через него, отчаянно вскочив на переднее колесо и оттолкнувшись от руля. Но что происходило дальше – было как в тумане… какие-то дворы, скверы, проходные подъезды…
Спустя десять минут он очухался настолько, что смог неуклюже подняться на ноги и осторожно выглянуть из-за угла дома. Погони не было. Похоже, отстали. Данька вытер рукавом лицо. Черт, с Анзором как нехорошо получилось. Впрочем, деньги-то остались у него, так что к нему особых претензий быть не должно. Главное, что «это»,  чем бы оно ни было, не досталось этому «Артуру Александровичу». Данька не знал, почему он был так уверен, что это главное, но никаких сомнений у него уже не осталось.
Ладно, теперь надо было решать, что делать дальше. Возвращаться в общежитие было нельзя – первым делом его будут караулить именно там. Значит, надо искать ночлег. А у кого он может заночевать? Данька остервенело потер лоб, но ничего, кроме раскладушки у Клишина с Балабаевым, на ум не приходило. Он вздохнул и уже принялся было прикидывать, как это незаметно так пробраться в общагу, но тут его осенило. Данька быстро выудил мобильник и торопливо набрал номер.
– Гаджет, ты где?
– На Баррикадной, а что случилось?
– Можно я сегодня у тебя переночую?
В голосе Гаджета послышалось удивление.
– Можно, жалко, что ли, даже веселей будет – предки все равно на дачу укатили, а что случилось-то?
– Да так… надо мне.
– Ну, надо, так приходи… только это, – внезапно спохватился он, – я как раз тебе звонить собирался. У меня сегодня сходка, в восемь. Наши придут. И Кот обещался быть. Собирались думать, что дальше делать. Билл-то, слышал, к себе в Калугу укатил. Говорят, институт бросил. Кот бегал вместо него академку оформлял.
Данька досадливо сморщился. В свете вновь возникших проблем то, что будет с группой, его волновало не шибко. Да и очередной раз выслушивать язвительные подначки Барабанщицы тоже удовольствие ниже среднего. Но деваться все равно было некуда. Кроме Гаджета, никаких других вариантов как-то не просматривалось.
– Ладно, – буркнул он и нажал отбой. Потом бросил взгляд на мобильник и, припомнив наставления Анзора, поспешно надавил кнопку общего выключения. И только после этого перевел дух.
Некоторое время он сидел, тупо соображая, что делать дальше, а затем сглотнул забившую рот слюну и понял, что жутко хочет пить… и есть.
Денег в кармане оказалось не так много – полтинник с мелочью. Как раз хватило на бутылку колы и шаурму. Ведь шли-то как раз за деньгами… Но сначала надо было выбраться к метро. Данька встал и огляделся. В какую сторону идти, совершенно непонятно. Но слишком далеко от Тверской он убежать был не должен…
До Коломенской, где обитал Гаджет, Данька добрался как раз около восьми. Уже стемнело, а он был у Гаджета дома всего два раза, причем последний едва ли не полгода назад, и потому слегка запутался. Поплутав минут двадцать, он остановился у какого-то детского сада или, скорее, школы и, холодея от страха, включил мобильник.
Мобильник Гаджета был занят, Данька чертыхнулся про себя, но затем вспомнил, что уже восемь и народ, скорее всего, уже подтягивается к Гаджету. Быстро зайдя по закладке, набрал первый попавшийся номер из группы. И только когда в трубке послышались гудки, до него дошло, что звонит Барабанщице.
Та ответила сразу же, не дав ему нажать кнопку отбоя. Как будто держала мобильник в руке.
– Привет, Джавецкий, в чем дело?
– Да я… это… – Данька слегка покраснел. – Чего-то тут запутался.
Барабанщица фыркнула.
– Как всегда… Ох, Джавецкий, у тебя когда-нибудь что-нибудь бывает как у людей?
– Слушай, Барабанщица, – разозлился Данька, – можешь помочь, помоги, а нет – пошла ты…
– Сколько раз повторять, – ледяным голосом произнесла Барабанщица, – мне не нравится, когда меня так называют. Меня зовут Мария, понятно?
– Понятно, – рявкнул Данька. – Ты будешь помогать или как? А то я отключаюсь и звоню кому-нибудь другому.
– Ты где? – чуть сбавила тон Барабанщица.
Данька объяснил.
– А-а, понятно, стой там, сейчас буду.
И Данька торопливо выключил телефон…
Барабанщица появилась спустя пару минут. Окинула его презрительным взглядом и небрежно бросила:
– Пошли.
Идти оказалось недалеко – только завернуть за угол и наискосок пересечь двор. Дверь подъезда, несмотря на домофон, была открыта, а вот свет в лифте не горел. Поэтому, когда дверцы сомкнулись и они с Барабанщицей оказались вдвоем в маленькой кабинке в абсолютной темноте, Данька невольно затаил дыхание. Барабанщица стояла прямо напротив двери, и когда они проезжали мимо этажей, сквозь узкую щель между створками по ее лицу, как будто странные движущиеся тату, пробегали причудливые тени. И от этого она казалась этакой древней амазонкой, уже приготовившейся к бою и нанесшей на лицо и тело грозную боевую раскраску.
«А ведь она красивая…» – внезапно и совершенно не в тему подумал Данька. И это открытие изумило его едва ли не больше, чем все события сегодняшнего дня. Он так и стоял, зачарованно пялясь на Барабанщицу, когда лифт, наконец, остановился.
– Ну что застыл, умер, что ли? Приехали! – девушка двинула ему крепким кулачком в грудь.
Когда они вошли, выяснилось, что все уже в сборе. Гаджет, открывавший дверь, увидев, что они пришли вдвоем, отчего-то слегка посмурнел. Впрочем, Данька этого не заметил. Он все еще находился под впечатлением сделанного им в лифте открытия.
Первые полчаса народ просто трепал языками и пил пиво с чипсами и орешками. А Данька сидел в уголке с бутылкой пива и, лениво-односложно отвечая на случайные вопросы, нет-нет да бросал исподтишка взгляды на Бара… то есть на Машу. Ему как-то сразу расхотелось называть ее Барабанщицей. Попутно рассматривая вопрос – как это половчее пригласить ее куда-нибудь посидеть и не нарваться на ехидный отказ. И только выпив полбутылки, он вдруг понял, что все это нереально, поскольку денег – голяк, и он в бегах. И от этого стало так обидно, что Даньку прошибла слеза. Ну куда он раньше смотрел?!
Затем бразды правления компанией совершенно естественно взял в свои руки Кот. Он постучал вилкой по бутылке пива и громко сказал:
– Ну что, господа, а не пора ли нам, пока мы еще не совсем усосались пивом, обсудить то, за чем мы сегодня здесь собрались.
И вся компания, уже потихоньку растекшаяся кто на кухню, кто в другие комнаты, начала стягиваться обратно в гостиную.
Когда все расселись (Гаджет уступил единственное кресло Коту, а сам примостился на диване рядом с Барабанщицей), Кот вновь постучал вилкой по бутылке и, ухмыляясь, произнес:
– Итак, уважаемое собрание, на повестке дня один вопрос. Мы должны обсудить, кто в нашей группе возьмет на себя обязанности лидера.
– А мне кажется, что нам стоит обсудить нечто совершенно другое, – внезапно встряла Барабанщица.
– А мне кажется, – тут же накинулась на нее Немоляева, – что ты, Кузнецова, слишком много себе позволяешь.
Все понимающе переглянулись. Ну еще бы, ее Кота посмели прервать… Но, к удивлению всех, Барабанщица не стала отвечать на ее выпад с обычной резкостью, а продолжала молча смотреть на Кота. И тот не выдержал.
– Что ж, Маша, если у тебя есть важная информация, то говори.
– Есть, – кивнула Барабанщица и, повернувшись к Даньке, воткнула в него суровый взгляд и продолжила: – Мне кажется, что наш товарищ попал в беду. И что ему требуется помощь. Ведь так, Даниил?
Данька опустил глаза и, покраснев, пробормотал:
– И ничего не так…
– Да ладно тебе, Данька, – встрял Гаджет, – колись уж… сам же просился сегодня у меня переночевать.
Такого предательства Данька от Гаджета не ожидал. Он сердито покосился на Гаджета и еще больше смутился, чувствуя на себе любопытные взгляды товарищей. Ну как же, что может быть интереснее, чем проблемы ближнего твоего. На этом построены все мыльные оперы…
– Мы, конечно, не настаиваем, Даниил, – влез Кот, будто вспомнив, что он вроде как старший, – решать тебе. Но ты вот о чем подумай. Если твои проблемы достаточно серьезны, то тебе явно потребуется помощь. А к кому ты здесь еще можешь обратиться?
Вот это было правдой… Данька вздохнул, похоже, признаться во всем действительно будет единственно разумным поступком. Ребята, конечно, могут обидеться, что он не рассказал сразу, но на фоне сегодняшних проблем эта обида выглядела такой мелочью…
– Ладно, – сказал Данька и, вздохнув, потянул со спины рюкзачок…
Слушали его в гробовой тишине, прервавшейся только один раз, когда он назвал сумму, которую предложил им с Анзором за этот листок «Артур Александрович». Гаджет дернулся и, вытаращив глаза, недоверчиво переспросил:
– Скока?!! Ошалеть…
А все присутствующие стали рассматривать листочек с гораздо большим уважением.
Когда Данька закончил, все какое-то время молчали, находясь под впечатлением услышанного. Потом Веня покачал головой и, хмыкнув, протянул:
– Да-а-а, ну и вляпался ты, Джавецкий…
– Да чё тут вляпался! – тут же встрял Гаджет. – Вы чё, не понимаете? У человека помутнение в мозгах! Надо вызвать ему доктора, а самим по-быстрому разыскать того чувака… Сто тысяч «бакинских», да это ж… он же нам потом спасибо скажет. Когда очухается…
– Заткнись, Гаджет, – зло рявкнула Барабанщица, – что с этим делать, – она помахала в воздухе листком, который после того, как все его рассмотрели, оказался у нее в руках, – Даниил решит сам. Это его право. А нам надо решить, как ему помочь, понятно?
– Да я чё… – стушевался Гаджет. – Я молчу…
Все вновь задумались.
– В универе появляться тебе нельзя, – рассудительно произнес Лысый, – если ты прав насчет того, что этому типу так нужна эта бумажка, то он тебя точно там караулить будет. Или кто-нибудь из его банды.
– Так его и выпереть могут, – тут же заключил Веня, – за прогулы. Сессия на носу.
– Можно оформить академку, – задумчиво произнес Кот, – только вот в институте действительно появляться нельзя, а за тебя этого никто не сделает. У нас-то знали, что мы с Биллом дружки…
– Может, и можно… – морща лоб, произнес Данька, – у нас административный корпус отдельно. А в заборе дыр немерено. А ректора я поймаю, когда он на обед пойдет, он, говорят, нормальный мужик…
– А с этим что делать? – Барабанщица подняла листок.
– Надо ученым отдать, в Академию наук, – серьезно заявила Немоляева, – или в милицию. Пусть сами разбираются.
– Каким ученым?! В какую милицию?! – завопил Гаджет. – Вы что, совсем, что ли? Ну не хочет Данька продавать эту фигню Артуру Александровичу, так другого покупателя найдем. Не может быть, чтобы она была нужна только ему одному, – врет он все… А если отдадим – то все, никакого бабла нам не видать, точно!
– Слушай, Гаджет, я тебе уже сказала – заткнись, – с выражением почти истощившегося терпения на лице произнесла Барабанщица и, повернувшись к остальным, потребовала: – Вот что, нечего языком трепать, есть что-нибудь конструктивное – давайте.
Спустя полчаса обсуждения пришли к следующему: сегодня и завтра Данька ночует у Гаджета. У того родители все равно должны были приехать с дачи только в воскресенье вечером. Ну а к тому моменту кто-то из остальных решит вопрос с Данькиным проживанием. Веня сказал, что у него соседи собираются отбыть на несколько дней в Крым, а ключ от комнаты оставляют ему. Правда, не в понедельник, а где-то в среду… Сам Данька сидит тихо и никуда не высовывается. Во всяком случае, пока. Кроме того, Барабанщица и Лысый полазают по Интернету и попытаются накопать что-нибудь по поводу этой странички и упомянутой Артуром Александровичем Ипатьевской летописи. Хотя особой веры в его слова не было, ну а вдруг…
Вечером, когда все уже разошлись и они с Гаджетом укладывались спать, тот неожиданно пробурчал:
– И вообще, странно, почему ты решил провернуть это дело с этим твоим Анзором.
– Я ж рассказал, как получилось, – начал было Данька, но потом, осознав, что Гаджет не спрашивает, а, наоборот, утверждает, спросил: – А что?
– А то, что такие дела надо делать со своими. Данька непонимающе уставился на Гаджета. Он с Анзором уже полтора года живет в одной комнате, так чем тот не свой-то? Так он и спросил:
– А почему это Анзор не свой?
– Так он же не русский, – озадаченно, словно удивляясь, как Данька может не понимать совершенно очевидных вещей, ответил Гаджет…

6

Они его ждали.
Не успел Данька вылезти из кустов, прикрывавших известную всем в универе (кроме службы охраны) дыру в заборе, как на дорожке, ведущей к административному корпусу, показались двое «шкафов» в темных плащах, чем-то неуловимо напоминающих того мужика, что держал зонтик над головой Артура Александровича. Данька попятился обратно, в кусты и, уже ныряя в ту самую дыру, из которой вылез меньше минуты назад, ругнулся про себя. И дернул же его черт переться в университет, оформлять себе академку… С другой стороны, кто ж знал, что все так серьезно. А вылетать из универа никак не хотелось. Мать вон надрывается, оплачивая его не очень-то и дешевое обучение, а он раз – и все похерит?.. Впрочем, если быть честным, была еще одна причина, почему Данька решился на столь, как выяснилось, опасную вылазку. В глубине души он надеялся, что за выходные все как-то само собой рассосется, он убедится, что никто его не ищет, проберется к себе в комнату и извлечет со дна чемодана свой загашник. Тогда он сможет пригласить куда-нибудь Бара… то есть Машу. И вдруг такой облом! Впрочем, с другой стороны забора тоже есть дыра, не могут же они…
Окончить мысль ему так и не удалось – ему на плечо легла чья-то тяжелая рука. И Данька понял, что попался…
Этих также было двое. Почти одинаковые, в длинных плащах, черных очках и черных перчатках, они ничего не говорили и даже особенно не держали Даньку. Но Данька почему-то точно знал, что, стоит ему попытаться дернуться, как эта вроде бы совершенно расслабленная рука мгновенно сомкнется на его плече, как клещи.
Он огляделся по сторонам. Может, заорать? Знакомых вокруг не было. Еще бы – первая пара в самом разгаре. Так что все, кто проснулся, – уже на лекции, а кто спит, тот спит. С другой стороны, вон люди, бабулька ковыляет, молодая мама с коляской, мужики у киоска…
– Не стоит делать глупостей, – будто отвечая на его мысли, внезапно произнес тот, который держал руку на его плече, – вам ничего не угрожает. Я понимаю, что вам сейчас не по себе, но согласитесь, вы сами во всем виноваты.
Тут Данька вынужден был согласиться. Никто не заставлял его идти на поводу у Анзора и ввязываться в продажу найденного. А потом вот так, на первый взгляд с бухты-барахты, давать деру из машины, когда все вроде как уже было договорено и согласовано. Но кто ж его знал-то… Данька горестно вздохнул. Говорили же ему – думай, думай, прежде чем что-то сделать, так нет… так и не научился. Какая моча в голову ударит – светлая, темная или, скажем, зеленая – так и поступает. Причем часто даже не ему ударит, а кому-то рядом – Анзору, Гаджету или, скажем, Биллу.
Со стороны-то посмотреть – вроде как все нормально: школу закончил, в институте учится, зачеты сдает, выбранной профессией, так сказать, овладевает, а на самом деле несет его по жизни, как осенний листок по ручью, почему, как и куда – он сам не знает. Все как-то помимо него случается. И даже когда он думать пытается, все равно все через пень-колоду выходит. Ну, как сейчас. Потому что и не мысли у него выходят вовсе, а так… нервные импульсы или гормональные выбросы…
Но дофилософствовать ему не дали. На дороге, напротив них, остановилась большая иссиня-черная машина БМВ и ладонь, лежащая на его плече, чуть толкнула его вперед. Пора, мол, иди. Данька вновь покосился в сторону. Бабулька уже куда-то уползла, молодая мама как раз переходила через дорогу, а куцая очередь из мужиков у киоска, затарившись понедельничным утренним пивом, также почти рассосалась. У киоска маячила только одна долговязая фигура.
– Я же говорю, – вновь услышал Данька, – вам ничего не угрожает.
И этот спокойный тон, и небрежно лежащая на плече рука сказали Даньке обо всем происходящем больше, чем самая многословная речь. Его – не выпустят. Даже не стоит и пытаться.
Он покорно дал проводить себя до машины и влез на заднее сиденье, с трудом уместившись между двумя громилами, усевшимися справа и слева от него. И когда машина уже тронулась, Данька бросил последний взгляд на знакомую улицу, на заросший кустами забор универа, на киоск… и вздрогнул. У киоска, облокотившись на обшарпанный прилавок, рядом с которым мужики понетерпеливей прям и высасывали свежекупленную бутылку пива, стоял тот самый бомж… ну, с «Маяковки». Благодаря которому Данька смог сбежать от Артура Александровича…
Данька бросил на него отчаянный взгляд. «Миленький, – запричитал он про себя, – ну сделай что-нибудь, ну выручи… я же знаю, ты сможешь… ну пожалуйста…» Он скорее не причитал даже, а… молился. Молился, не надеясь уже ни на что, только на чудо…
И чудо произошло! Бомж его услышал!! Он сгреб из тарелочки для денег какую-то мелочь, взял протянутую продавщицей литровую банку пива и, повернувшись, посмотрел прямо на Даньку. Водитель в этот момент сдавал назад, разворачиваясь в противоположную сторону, так что Данька видел бомжа очень отчетливо – между средней стойкой кузова и выдвинутым вперед подбородком одного из громил. Данька вздрогнул, все еще не веря в то, что невозможное может случиться. А бомж вдруг улыбнулся и, подкинув банку пива, перехватил ее поудобней, а потом… со всей дури метнул ее прямо в лобовое стекло, туда, где сидел водитель, уже закончивший разворот и надавивший на газ.
Дальнейшее отпечаталось у Даньки в мозгу, как будто он смотрел на все происходящее в записи, причем с замедленной скоростью прокрутки. Банка влетела в салон, пробив стекло, и лопнула, врезавшись в лоб водителя, залив всех, кто сидел внутри, фонтаном холодного пива. Водитель издал какой-то странный горловой звук и завалился на спинку кресла, выпустив руль. Машину, уже успевшую набрать приличную скорость, повело, и она со всего маху врубилась правым крылом в фонарный столб.
Даньку, сидевшего как раз напротив зазора между передними креслами, метнуло вперед и под грохот срабатывающих подушек безопасности выбросило наружу сквозь разбитое банкой лобовое стекло…
Он очнулся, почувствовав, как ему на лицо что-то капает. И еще немного болела голова. Данька моргнул раз, другой… и все вспомнил. Он попытался вскочить на ноги, но вместо этого едва не сверзился с бревна, на котором лежал. С трудом удержав равновесие, Данька принял, наконец, устойчивое положение и испуганно огляделся. Он был в лесу. В березовом. Сверху, из ветвей деревьев, доносилась суматошная птичья трескотня. А сбоку, в паре шагов, потрескивал небольшой костерок. Рядом с костерком на корточках сидел давешний бомж и что-то варил в пустой консервной банке. Больше никого рядом не было.
Данька пару мгновений непонимающе пялился на своего избавителя, а затем не нашел ничего лучшего, как тупо брякнуть:
– Здрасьте…
– Привет, привет, – кивнул бомж, не оборачиваясь. – Очнулся?
– Ну… да, – озадаченно ответил Данька и, не удержавшись, спросил: – А где… эти?
– Ты о тех, с кем имел честь ехать на том шикарном авто?
– Угу.
Бомж нагнулся над банкой, втянул носом воздух, удовлетворенно кивнул и, ухватив ее пальцами, ловко снял с огня.
– Мне показалось, что ты сел с ними в машину без особого желания. Поэтому я и отнес тебя сюда. А они остались в машине.
– А… где мы?
– Недалеко, – бомж махнул рукой куда-то в сторону, – до дороги метров двести.
– А-а, – понимающе кивнул Данька. Через дорогу от университета начиналась лесополоса, и они, похоже, находились именно в ней. Данька сполз с бревна, потер лоб и нерешительно промямлил: – Ну… я пойду.
– Минутку, – бомж взял в руки банку, минутку подержал ее, будто примеряясь, потом сгреб немного снега, сохранившегося под бревном, и аккуратно поводил им по краю банки, чтобы жесть остыла. Потом протянул ее Даньке. – Вот, выпей.
– Что это?
– Отвар березовой коры… и кое-что еще.
– Зачем?
– Ну ты же не хочешь грохнуться в обморок прямо на эскалаторе, а после всего, что с тобой сегодня приключилось, это вполне реально.
Данька задумчиво потерся щекой о плечо.
– А если выпью – то не грохнусь?
– Если выпьешь – нет, – серьезно ответил бомж. Данька вздохнул, осторожно взял банку и отхлебнул. Варево было горькое и противное, но после первого же глотка головная боль прошла и, более того, в голове отчего-то прояснилось. Причем настолько, что Данька задал себе вопрос: почему это он так спокойненько сидит и пьет это состряпанное неизвестно кем неизвестно из чего варево? Данька сделал еще один глоток, потом осторожно поставил банку и хрипло сказал:
– Спасибо, но я это… пойду.
Бомж улыбнулся и спокойно кивнул, после чего взял банку с того места, куда Данька ее поставил, и вновь отвернулся к костру…
Из леса Данька выбрался минут через пять. Сначала, естественно, двинулся не туда, но потом услышал гул машин и повернул в нужную сторону.
Сколько провалялся без сознания, Данька определить не мог, но, очевидно, немало, поскольку около исковерканного БМВ, снесшего бетонную мачту освещения, никого уже не было. Ни милиции, ни «скорой», ни толпы зевак, ни даже любопытных мальчишек. Осторожно озираясь, Данька приблизился к ней метров на пятьдесят и… замер с разинутым ртом. Вот это да! Номера-то на БМВ были не простые, а специальные, с государственным флагом. Значит… этот самый Артур Александрович не был никаким иностранцем. Он был этим, как его… Данька наморщил лоб и потер его… ну да, фээсбэшником. И все это время за ним охотились фээсбэшники. Значит, он зря считал, что не заинтересовал их, когда выбрался из тех подземелий под Кремлем. Они специально сделали вид, что не интересуются им, а на самом деле установили за ним тайную слежку, чтобы… чтобы… чтобы выявить все его связи. Данька нахмурился. А зачем им его связи? Он что, работает на иностранную разведку? А может, они думали, что работает?
От всех этих предположений у него вновь разболелась голова, и Данька решил, что хватит уже торчать здесь посреди улицы истуканом, пора двинуть наконец… куда? Когда Данька утром покидал берлогу Гаджета, еще не было определено, где он будет квартировать сегодня. Родители Гаджета, приехавшие с дачи в воскресенье, довольно спокойно отнеслись к тому, что приятель сына у них переночует, но оставаться там еще на одну ночь было чревато лишними расспросами. Поэтому Данька, отойдя от разбитой машины, присел на лавочку и извлек мобильник (держать его все время отключенным уже как-то вошло у него в привычку). Включив телефон, он нерешительно замер, прикидывая, кому бы позвонить. Гаджету? Или Вене? Решить этот вопрос он так и не успел – мобильник в его руках зазвонил сам.
– Да?..
– Джавецкий, слушай внимательно, диктую адрес…
От раздавшегося в телефоне звонкого девичьего голоска у Даньки стало так тепло на душе, что он едва не прослушал этот самый адрес.
– Все запомнил?
– Ну… да. Все.
– Повтори.
Когда Данька, запинаясь, повторил адрес и как добраться, все эти «первый вагон из центра» и «налево по переходу до второго выхода», Барабанщица снисходительно произнесла:
– Ох, Джавецкий, стукнет тебя когда-нибудь по голове кирпичом, может, тогда научишься быть внимательным. Ну ладно, принимается.
– А… кто там, чей адрес-то?
– Мой, – отрезала Барабанщица и отключилась, оставив Даньку уже второй раз за день с разинутым от удивления ртом.
Но сейчас он захлопнул его довольно быстро. Отключил мобильник. Вскочил на ноги. Поправил рюкзачок. И припустился в сторону метро…
По указанному адресу он добрался без приключений. Но вот перед самой дверью оробел и какое-то время переминался с ноги на ногу, не решаясь нажать на звонок.
Маша открыла сама. Окинув Даньку скептическим взглядом, она кивнула:
– Ладно, сойдет… Ванная здесь. Давай разувайся и мыть руки, а потом бегом на кухню, ужинать.
Квартира у Маши оказалась обычной, как это называется, «улучшенной планировки». Правда, чем она отличается от неулучшенной, Данька не представлял. Когда он шел из ванной на кухню, из большой комнаты выглянула миловидная женщина в шортах, футболке и шлепках на босу ногу.
– Привет, – она подмигнула Даньке, – как тебя зовут?
– Да… Даниил, – несколько стеснительно отозвался Данька.
– Хм… очень приятно, – и удовлетворенно вздохнула, – ну, слава богу, у моей оторвы хоть мальчики появляться начали.
Даньку словно накрыла жаркая волна. Он тупо потоптался, чувствуя, что как-то… нехорошо оставлять эту милую женщину с ошибочной информацией по поводу их с Барабанщицей отношений, и совершенно не представляя, как все это исправить, но тут из кухни выглянула Маша:
– Джавецкий, ну где ты там застрял? Стынет же все. Имей в виду, второй раз греть не буду!
Ужин оказался на редкость вкусным, а может, все дело было в том, что у Даньки за весь день, кроме варева, которым его напоил тот бомж, маковой росинки во рту не было…
Сама Маша ела мало. Только ему подкладывала и командовала:
– Давай ешь, нечего тут рассусоливать.
Под конец трапезы на кухню заглянула та самая женщина. Полюбовавшись пару минут на то, как Данька уписывает за обе щеки картошку с жареным мясом и овощным салатом, одобрительно кивнула:
– Хорошо ест, работник добрый будет.
Данька так и замер с вилкой, поднесенной ко рту, а у Барабанщицы слегка порозовели щеки, и она с упреком бросила:
– Ну мама…
– Молчу-молчу, – мать скорчила потешную рожицу и вновь удалилась…
Когда Данька, отдуваясь, отодвинул от себя пустую тарелку и, мотнув головой, отказался от предложенного чая с сушками, Барабанщица вскочила с места и, быстро перекидав в мойку грязную посуду, махнула Даньке рукой.
– Ну, пошли ко мне, поговорим.
Данька остановился на пороге комнаты и восхищенно покачал головой. Это была… настоящая берлога первопроходца. Без всяких там рюшек, куколок Барби, мягких зайчиков и собачек. Шкаф, турник, кольца, несколько книжных полок, письменный стол и кресло у окна. Но главным были обои. Он таких никогда не видел. Данька повернулся вокруг своей оси. Казалось, что он стоял на поверхности Луны. Ноздревая лунная почва была под ногами. Вдали виднелись пики лунных цирков, справа и слева, а также над головой сияли необычайно крупные и… разноцветные звезды. Прямо перед ним в небесах висела Земля, едва подернутая дымкой облаков. А сзади над горизонтом полыхала и разрасталась заря. Это всходило солнце…
– Ну чё встал как истукан, Джавецкий? Садись, – буркнула Барабанщица, но Данька почувствовал в ее голосе нотки гордости. Он послушно сел.
– Ну чего молчишь, Джавецкий? Рассказывай!
Тут Данька возмутился:
– Слушай, Маш, ну чего ты меня все время шпыняешь? Чем я тебе так не нравлюсь? Джавецкий да Джавецкий. Ты можешь со мной по-человечески разговаривать?
– А что у тебя все вечно не как у людей? – огрызнулась девушка, но затем сменила гнев на милость: – Ладно, проехали, давай… Даниил, рассказывай, как твои успехи?
– Никак, – вздохнул Данька, – никаких успехов. Одни сплошные неприятности…
Выслушав его рассказ, Маша какое-то время молчала, задумчиво теребя указательным пальцем кончик носа, а затем категорически заявила:
– Чепуха все.
– Что? – не понял Данька.
– Никакие они не фээсбэшники.
– А номера?
– А с такими номерами сейчас кто ни попадя катается. От депутатов до сутенеров. Куплено ж все… Да и номера эти уже отменили. Так, последыши остались… К тому же, будь они фээсбэшниками, на кой черт им тебе деньги предлагать? Забрали бы просто «в интересах государственной безопасности». Еще пока ты в больнице лежал.
– А если они того… связи отслеживали? – упрямо держался своей куцей версии Данька.
– И много отследили? – ехидно прищурилась Маша, но быстро посерьезнела. – А вот твой бомж мне совсем не нравится.
– Почему?
– Уж больно он все время к месту оказывается. Возможно, пытается втереться в доверие. Усыпить, так сказать, бдительность.
Втереться в доверие… Данька припомнил оба случая, когда бомж его выручил, и мотнул головой.
– Не прокатывает. Для того чтобы втереться в доверие и усыпить бдительность, существуют тысячи гораздо более простых и, если честно, более надежных способов.
– Ну и что? – не уступала Маша. – А может, он предпочитает действовать нестандартно? С выдумкой?
– И завалить дело? – хмыкнул Данька.
В этот момент в прихожей раздался звонок. Барабанщица спрыгнула с кровати.
– О, это Гаджет.
От этого известия Данька слегка погрустнел. Они так славно сидели вдвоем…
Но, как выяснилось, это был не один Гаджет. То есть сначала пришел он один. Дверь открыла мама.
– Здравствуй, Боря, – ласково сказала она, чем еще больше испортила Даньке настроение – оказывается, Гаджета в этом доме хорошо знают.
Не успел Гаджет раздеться и буркнуть: «А, Джавецкий, ты уже здесь, а я тебе все трезвоню…» – как вновь зазвенел звонок, и в маленькой прихожей появился Лысый, а еще через какое-то время – Кот и Немоляева. Мама снова выглянула в коридор и, качнув головой, спросила:
– Маша, у тебя случайно не помолвка намечается?
– Мама! – округлив глаза, изумилась Барабанщица.
– Да это я так… – вновь мило улыбнулась мама, – на всякий случай, – и снова скрылась в комнате.
Кот усмехнулся.
– Ну и веселая у тебя маман.
Барабанщица тяжело вздохнула.
– Ох уж эти родители… Начиталась какой-то мути, где написано, что со своими детьми надо быть друзьями, вот и старается.
– А отец как? – поинтересовался Кот.
– Ничего, нормальный. Настоящий мужик. Он меня иногда бесит, но зато с ним все просто. Если сказал – будет так, значит, так и будет. Сколько хочешь психуй и бесись – толку никакого.
– Да уж… – неопределенно хмыкнул Гаджет то ли просто так, то ли что-то вспомнив.
– И чего в этом хорошего? – пожала плечами Немоляева. – Я бы никогда не смогла по струночке ходить.
– Я и не хожу, – пожала плечами Барабанщица, – он вообще-то добрый и нечасто в мою жизнь вмешивается. Тем более что его и дома-то почти никогда не бывает. Все время по командировкам. Вот сейчас тоже. Только… мы ж еще глупые, – как-то по-особенному серьезно сказала она, – нас же еще частенько заносит. А тормознуть некому. Потому как мы уже завоевали свою самостоятельность и ревностно ее оберегаем. Вот иной раз я знаю, что глупость делаю, но нет… все равно назло, мол, я так решила – так тому и быть. А потом расхлебываю… А если папка рядом и скажет – «люминь», то тут уже и не забалуешь. Побешусь-побешусь, а потом, наоборот, думаю, как здорово, что он рядышком оказался, а то бы я такого наворотила.
И эти мысли как-то особенно перекликались с теми, что пришли в голову Даньке там, около универа, когда он пытался слинять от тех громил, что у него как-то даже потеплело на душе.
– Да ну, – категорично заявил Гаджет, – чепуха все. Человек должен поступать так, как сам считает нужным. А предков в свою жизнь пускать нечего. Отсталые они, в прошлом веке росли. Ничего в современной жизни не рубят. Я вот своим долго пытался объяснять про всякие гаджеты – так хрен чего поняли. И вообще, человек имеет право на ошибку…
– Вот об этом я и говорю. – Барабанщица, окинув Гаджета ироничным взглядом, констатировала: – Глупые мы, а некоторые вообще тупые. Если у тебя, Гаджет, есть право на ошибку, то это совершенно не означает, что их надо лепить одна на другую. Как бог на душу положит. А если я, допустим, как и твои родители, гораздо меньше тебя в разных твоих гаджетах смыслю, так что, я тоже отсталая?
Гаджет смутился.
– Ну… ты ж другое дело…
Все засмеялись.
– Ладно, чего мы тут в коридоре столпились, – отсмеявшись, сказала Барабанщица, – пошли в комнату…

* * *

Вечер прошел здорово. Несмотря на то, что Даньке опять пришлось рассказывать о своих утренних приключениях. Народ снова обсудил версию по поводу фээсбэшников, и тут Даньку, неожиданно для него, поддержал Гаджет. Он орал, что фээсбэшники – это круто, и что все правильно, и что надо было не дурить, а договариваться. И все потому, что «абы кто с такими номерами не ездит». Но все остальные быстро раздолбали всю его аргументацию. Да так, что и Данька в конце концов тоже вынужден был согласиться, что вряд ли это были фээсбэшники. А вот по поводу бомжа к общему мнению они так и не пришли. Тот же Гаджет вначале вообще заявил, что Данька все выдумал. И что банкой пива лобовое стекло БМВ никак не пробьешь. Но Барабанщица так на него наехала, что он заткнулся и пристыженно признал, что, может, Данька и не выдумал, а просто ему показалось. Но признать, что кто-то мог пробить лобовое стекло такой крутой тачки, как БМВ, банкой пива, он все-таки отказался.
Лысый сообщил, что в Инете так ничего путного не откопал. То есть Ипатьевская летопись действительно существовала, но был ли среди известных ее списков экземпляр с вырванной страницей – нигде не упоминалось. Кроме того, на запрос «Ипатьевский» подавляющее большинство ссылок было об убийстве царской семьи в Екатеринбурге, а по летописям ссылок вообще туча.
Кот сказал, что академку все равно надо будет попытаться оформить. И что у него есть знакомый врач, которого он попробует раскрутить на справку об операции. И тогда к ректору с заявлением можно будет сходить кому-нибудь другому. Так что вечер прошел не зря, и все остались довольны.
Данька с Барабанщицей еще какое-то время посидели в ее комнате, а потом к ним заглянула мать и сказала:
– Привет, молодежь. Долго еще колобродить собираетесь? А то я уже Даниилу в большой комнате постелила…

Интермеццо 3

Генерал стремительно вошел в комнату, в которой были установлены компьютеры. При его появлении дежурная смена слегка распрямила позвоночники. Не то чтобы этого требовал устав или обстановка, но в присутствии генерала даже гражданские втягивали животы и разворачивали плечи.
– Ну что, господа, как наши дела?
– Ничего, господин генерал, – вскакивая, виновато доложил старший дежурной смены.
Генерал согласно кивнул.
– Да… так я и думал, – он покосился на экраны, покачал головой и вышел в гостиную. Окинув взглядом присутствующих, он поманил старшего группы рекогносцировки, который встречал их на 113-м километре Киевского шоссе. Тот послушно подскочил.
– Как у нас с финансированием?
– Э-э, заканчиваем производство следующей партии.
– А что так долго?
Старший замялся.
– Приходится работать под местные аналоги, господин генерал, потому необходимо предельно загрублять продукт. Это слегка удлиняет процесс производства.
Генерал понимающе кивнул.
– Канал реализации надежен?
Старший удивленно посмотрел на него. Раньше генерал не отличался столь пристальным вниманием к мелочам. Генерал усмехнулся.
– Не смотри на меня так, сынок. Я вовсе не собираюсь менять стиль руководства и лезть в любую дырку, проверяя, какого цвета у моих ребят носки или все ли чистили зубы сегодня утром. Просто… нам, видимо, придется поиграть с вероятностями. А сам знаешь, если в одном месте прибудет, то в другом – непременно убудет. И я не хочу, найдя мальчишку, не иметь возможности сделать дело из-за того, что у меня на хвосте будут висеть местные службы по борьбе с распространением наркотиков.
Старший с облегчением перевел дух.
– Все будет нормально, господин генерал, они совсем не те, к которым мы привыкли. Меня тоже первое время оторопь брала, насколько все здесь продажны. Но это даже лучше – если знать, кому заплатить, от проблем не останется и следа.
Генерал покачал головой.
– Неужели все так, как ты говоришь, сынок?
– Так точно, господин генерал, ничего общего…
– Ну хорошо. Только все равно я бы хотел, чтобы ты произвел поставку до того, как я начну… и организуй-ка мне канал связи со штаб-квартирой. Я буду у себя.
Старший кивнул и тут же бросился выполнять порученное. А генерал прошел в свою спальню. Там он снял пиджак, достал картридж с иллоем, налил себе в чашку воды и, надкусив картридж, бросил в стакан. В чашке возник небольшой водоворотик, затем вода окрасилась в золотистый цвет и на ее поверхности выступила густая пена. Генерал опустился в кресло, поднес чашку к лицу, с наслаждением втянул аромат и лишь затем сделал глоток. Горьковато-пряный запах иллоя напомнил ему родину. И у него отчего-то защемило сердце… Он специально затеял разговор о вероятностях со старшим группы рекогносцировки. Пусть ребята потреплют языками и успокоятся. Мол, старик все знает и предвидит все опасности. Но сам-то он понимал, что в работе с вероятностями по сравнению с Государем и его присными они как слепые котята. И как и где шарахнет по ним откат от вмешательства в вероятности, он даже не подозревал. Могло случиться и так, что весь этот мир рухнет в тартарары… Генерал сделал еще один глоток и поставил чашку на подоконник. Ну и пусть… Мир должен быть таким, каким хотим его видеть мы, а если нет – туда ему и дорога…
В дверь тихонько постучали. Генерал повернул голову.
– Да.
Дверь приоткрылась, и на пороге появился старший.
– Канал связи готов, господин генерал.
– Отлично. Сейчас иду. – Он поставил на столик чашку с остатками иллоя и поднялся. Старший все так же маячил в дверном проеме.
– Еще что-то?
– Э-э… господин генерал, тут такое предложение. Есть возможность задействовать местные ресурсы.
– Интересно… а подробнее?
– Ну… тот клиент, которому мы поставляем товар, обладает достаточными возможностями и влиянием, чтобы разыскать нужного нам человека.
– И дорого это нам обойдется? – полюбопытствовал генерал.
Старший нерешительно передернул плечами.
– Я думаю, не слишком.
Генерал кивнул.
– Ну что ж, выясните этот вопрос и доложите мне, – после чего двинулся вперед. Да-а, похоже, его блеф не очень-то и удался. Судя по всему, его ребята до колик в животе испугались его решения поиграть с вероятностями. Впрочем, этого вполне можно было ожидать. В конце концов, они – лучшие из лучших и потому, несомненно, обладают отлично развитыми аналитическими способностями…

7

– Ванная и туалет – вон там. Стиральную машину – не трогать, все равно сломана, – хозяйка квартиры еще раз окинула Даньку взглядом и сморщила носик. – Ну ладно, «квартирант», я пошла, – она повернулась к Барабанщице, – ты как, со мной?
– Да, – кивнула та и, повернувшись к Даньке, махнула ему ладошкой, – ну давай, Джавецкий, обживайся. Насчет вечера не забыл?
Тот нехотя кивнул.
– Ну тогда бывай, – закончила Барабанщица, не обращая внимания на его хмурый вид.
Хлопнула дверь, и Данька остался в одиночестве. Данька окинул взглядом комнату, стянул с плеч рюкзачок и рухнул в кресло. Причем, как тут же выяснилось, это выражение оказалось вовсе не фигуральным. Поскольку кресло жалобно скрипнуло и, предательски вильнув подлокотником, опустило Данькин зад прямо на грязный ковер…
По чужим домам Данька мыкался уже почти две недели. После памятной ночи у Барабанщицы он несколько дней квартировал у Вени, в соседней комнате, потом у Лысого, а сегодня утром, когда вроде как единственной перспективой было опять напроситься к Гаджету, ему позвонила Маша и сказала, что ее троюродная сестра согласилась пустить Даньку пожить на некоторое время.
Как выяснилось позже, у сестры была доставшаяся ей по наследству от бабушки однокомнатная хрущоба на Электрозаводской, которую она сдавала. Но последние съемщики оказались полными уродами, за два месяца сломали все, что только можно было – от унитаза до балконной двери, и потому хозяйка решила, как она выразилась, «сделать паузу и привести в порядок нервы». Так что квартира оказалась пустой. И Барабанщица сумела уломать сестру дать Даньке возможность переночевать там «пару ночей». Хозяйка согласилась со скрипом и только после того, как Барабанщица клятвенно пообещала, что они с Данькой вдвоем отмоют квартиру и разгребут весь мусор, оставшийся от предыдущих съемщиков, после которых, по словам хозяйки, даже зайти в квартиру было тяжко, а уж порядок наводить – вообще выше ее сил.
Так что вечером намечалось большое дело. Кроме Барабанщицы, помочь с уборкой вызвался еще и Гаджет (Даньку уже стало напрягать его непременное участие во всех мероприятиях, которые организовывала Барабанщица), а также Кот и, разумеется, Немоляева. Веня накопил тучу «хвостов», и перед ним замаячило отчисление, так что он честно предупредил, что на некоторое время «выключается».
После уборки намечалась большая тусня в «Топке». Денег у Даньки было ноль целых хрен десятых, а роль халявщика, идущего в клуб за счет остальных, ему совершенно не нравилась. Тем более что основным его спонсором вызвался быть все тот же Гаджет.
Сначала Данька попытался слегка разобраться сам, но, если честно, результат сего деяния оказался не слишком впечатляющ. Разницу между теми предметами, которые следовало немедленно выкинуть, и теми, что можно было еще оставить, уловить было крайне сложно. И немудрено. Самыми новыми предметами, которые ему удалось обнаружить в квартире, были, похоже, конфеты «Коровка» производства тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года.
Данька только сбегал в магазин, на последнюю, неизвестно как завалявшуюся в рюкзачке сотку купил упаковку шестидесятилитровых мешков для мусора и вынес вниз два мешка совершеннейшей рухляди.
Первым из команды уборщиков, к глубокому сожалению Даньки, появился Гаджет. Ввалившись в квартиру, он обошел ее по периметру и, покачав головой, хмыкнул:
– Да уж, Джавецкий…
– Ты бы хоть ботинки снял, – уныло буркнул Данька.
– А-а, – отмахнулся Гаджет, – все равно пол мыть.
Спустя пару минут в дверь постучали. Это оказались Кот и Немоляева. А еще через пять минут явились и Барабанщица с хозяйкой.
Окинув взглядом собравшуюся компанию, Барабанщица ехидно заметила:
– Вы бы хоть переодеться захватили, что ли, а то приперлись как в ночной клуб…
Все смущенно переглянулись. Действительно, поскольку после уборки намечалась «Топка», все оделись соответствующе.
– Ну, этого добра у меня от бабушки осталось навалом, – разрешила проблему слегка повеселевшая от такого количества помощников хозяйка, – по антресолям еще столько распихано. Запасливая она у меня была, баба Дуся, войной наученная. Все к следующей готовилась. Я после нее считай полтонны круп на мусорку отволокла – ячки, дробленой пшеницы, перловки, гороха сушеного. Полк целый год кормить можно было…
Несмотря на то что слова были, в общем-то, ехидные, в голосе сестры Барабанщицы явно слышалась грусть. Похоже, бабушку она любила…
Старой одежды действительно отыскался ворох. Несмотря на довольно затхлый запашок, одежда была чистая, выстиранная, выглаженная и аккуратно заштопанная.
Гаджет повертел в руках выделенные ему штаны и рубашку в клетку.
– Шестидесятые, блин, заря советской космонавтики, – недовольно буркнул он.
Тем не менее послушно натянул на себя барахло и уселся на ковер ждать остальных. Спустя десять минут из совмещенной ванной появились переодевшиеся девчонки, от вида которых у всех троих парней слегка отвисли челюсти.
Барабанщица надела ситцевый сарафанчик и повязала на голову косынку, отчего мгновенно утратила свой обычный вид задиристого пацаненка и превратилась в очаровательную девочку с чертенятами в глазах. Чистоту образа чуть портила грудь, едва не вываливающаяся из лифа, но переглянувшиеся мужики дружно решили, что глагол «портила» тут никак не подходит.
Немоляевой досталось синенькое платьице, которое было ей явно мало, и кокетливый кружевной фартук. Причем от того, что он был покроя времен первых послевоенных пятилеток, фартук хуже не становился. А волосы она забрала в два тугих хвостика и выглядела во всем этом фермершей с разворота «Плейбоя».
Ну а сама хозяйка вырядилась, как видно, во что-то свое, ношенное лет этак десять назад, очень тесное и придававшее ей не менее эротичный вид.
Произведенное впечатление явно было замечено и оценено, но комментарии девушки присекли. Барабанщица тут же уперла кулачки в бока и, ехидно прищурившись, приказала:
– Так, подобрали слюни и вперед – арбайтен. Джавецкий, ты будешь таскать мусор к контейнерам. Все равно тебе ни молоток, ни отвертку доверять нельзя. Остальные – инструменты в руки и трудиться. Надо дверь балконную отремонтировать, да и в ванной тоже одна петля на соплях держится. И кухонные шкафы в безобразном состоянии. Пошли!
С уборкой закончили к девяти. Девчонки закруглились раньше, успели еще помыться и сгонять в магазин. Пока Кот и Гаджет приводили себя в порядок, Барабанщица инструктировала Даньку.
– Вот смотри, Джавецкий, тут у тебя колбаса, сыр, сосиски, пельмени, яйца и упаковка макарон. Надеюсь, чтобы сварить пельмени или пожарить яичницу, у тебя сноровки хватит?
Данька взъерошился.
– Маш, ну что ты все время…
Барабанщица вскинулась было, но заметив, что Данька закусил губу от огорчения, внезапно помягчела.
– Ладно, – примирительно улыбнулась она, – прости, это я по привычке. К тому же это тебе так, на всякий случай. Я завтра к тебе загляну, приготовлю что-нибудь вкусненькое. А то, гляжу, совсем оголодал.
От подобной перспективы у Даньки екнуло сердце. Но тут в кухню ввалился Гаджет и сунул нос в холодильник.
– Ого, колбаска! – и ухватив кусок колбасы, потянул его наружу. Но Барабанщица тут же огрела его по руке.
– Не лапай. Это подпольщику.
– Кому? – не понял Гаджет, но тут же до него дошло. – А-а, понятно… Маш, а можно я чуть-чуть, кусочек. Ну пожалуйста, есть очень хочется.
– Ох уж эти мужики, – Барабанщица закатила глаза, – только бы пожрать. Мы же в клуб идем, забыл?
– Ну и что, – заканючил Гаджет, – какая в «Топке» еда-то? Пирожные да мороженое. А мы знаешь как проголодались, пока тут пахали. А я ему завтра еще колбасы принесу.
Барабанщица покачала головой.
– Ладно, дуй в комнату, я сама всем по бутерброду сделаю…
Бутерброды были приняты на ура всеми, кроме хозяйки, которая оказалась убежденной вегетарианкой.
– Трупоеды, – презрительно сморщив носик, фыркнула она.
После чего Кот, во все время уборки бросавший на хозяйку заинтересованные взгляды, тоже отказался от бутерброда.
В «Топке» они оказались около десяти. Народу там уже было достаточно, но, как выяснилось, Кот заранее позвонил и заказал для них секцию. Секция представляла собой отдельный столик, с трех сторон окруженный диваном с высокой спинкой. Так что образовалось вроде как отдельное купе. От танцпола секцию отделяли два ряда столиков, но зато места хватило всем.
Первые полчаса они сидели, потягивая сок и коктейли и посматривая на лениво перетаптывающийся на танцполе народ. Впрочем, танцующих пока было еще немного. Основное действо должно было начаться ближе к полуночи. Хотя у них в секции оно стало разворачиваться гораздо раньше.
Кот принялся пушить перья перед хозяйкой, которую, как выяснилось еще во время уборки, зовут Катей. Та сначала покочевряжилась, все так же морща носик и заявляя, что не любит алкоголя и согласна только на апельсиновый фреш. После чего Немоляева тут же с ходу заявила, что жить не может без «экстази», чего раньше за ней никогда не водилось. Наоборот, при прежних походах в «Топку» или еще какой клуб на любые намеки того же Кота она обычно вспыхивала и тихо, но непреклонно бормотала:
– Ты что, это же наркотики.
Барабанщица попыталась было что-то объяснить сестре, но та вздернула носик и отбрила ее как по нотам, мол, «все здесь взрослые, свободные люди» и «никто никому ничего не должен». После чего Катя благосклонно разрешила Коту заказать ей «Звезды Сан-Ремо». Также свое получил и Гаджет, попытавшийся поднять настроение Барабанщицы свежим анекдотом. Так что к началу основной программы большинство сидело, отводя взгляды друг от друга и старательно лелея собственные обиды. Да уж, классная тусовка, ничего не скажешь…
Однако потом все потихоньку наладилось. Сначала Кот раскошелился на «колесико» для Таньки, ту повело, но как-то весело, с чудинкой, отчего Кот даже позволил ей утащить себя на танцпол. Чем тут же воспользовалась Барабанщица, чтобы еще раз наехать на сестру. Та попыталась было держать оборону все тем же оружием типа «мы все современные люди», но Данька знал, что, когда Маша входит в раж, любое оружие бессильно. Он сам ретировался к бару под благовидным предлогом обеспечить компанию новой порцией коктейлей. И вернулся к столику, только когда увидел, что Катя позорно бежала, позволив утянуть себя на танцпол какому-то придурковатому перцу в кислотной майке, очках с синими стеклами и с бескомпромиссно оранжевой челкой. Данька так и не заметил, что бармен проводил его внимательным взглядом, а затем выдвинул ящик, пару мгновений рассматривал что-то, лежащее внутри, и потянулся к «кобуре» с мобильником…
Следующие полчаса все отрывались по полной. Немоляевой, которая прыгала на танцполе как заведенная, предложили еще какую-то таблетку, и та сжевала ее не глядя. После чего принялась непрерывно хихикать. Кот вовсю пушил перья перед Катей. Барабанщица, видно, поняв, что ничего изменить не в силах, и решив довольствоваться тем, что последнее слово все-таки осталось за ней, также наяривала на танцполе вовсю. Да так, что Даньку и Гаджета всю дорогу пытались оттеснить от нее какие-то шибко горячие парни, уверенные в собственной неотразимости. В свою секцию они вернулись потные, возбужденные и еле дышащие.
Рухнув на диван, Гаджет лихо махнул рукой:
– Эх, гуляем, Джавецкий, – он повернулся к Даньке и протянул ему смятую тысячную купюру, будь другом – сгоняй к бару, возьми нам пару коктейльчиков. Ну, и себе чего-нибудь…
Данька вздрогнул и покраснел. Он открыл было рот, собираясь сказать Гаджету, что он ему не мальчик на побегушках, но Гаджет уже воткнул купюру ему в нагрудный карман и отвернулся к Маше, заслоняя ее спиной. Теперь затевать ругань было совсем уж глупо, и потому Данька, стиснув зубы, тихонько выбрался из-за стола и, понурившись, направился к бару. Не надо было ему соглашаться идти сюда. А все Барабанщица – «тебе, Джавецкий, надо развеяться». Развеялся, блин, только хуже стало…
Он заказал два коктейля, не взяв себе ничего из принципа, дождался, пока бармен поиграется с блендером, ухватил бокалы и уже двинулся в обратный путь, когда сзади послышалось:
– Слышь, пацан, а ну подь сюды.
Данька оглянулся. У стойки бара стояли два мордоворота и пялились на него. Похоже, они только что подошли, потому что, пока Данька ждал коктейли, никого похожего у стойки не имелось.
– Вы… мне?
– Тебе, – кивнул один из них.
Данька покосился в сторону своей секции, но диджей как раз включил стробоскопы и их вспышки забивали зрение похлеще повязки на глазах.
– Тебя ведь Джавецкий зовут? – добавил второй.
У Даньки екнуло под ложечкой.
– Н-нет, – просипел он мгновенно охрипшим голосом.
– Ты, парень, не…изди, – сурово произнес первый, – я этого не люблю. У тех, кто мне …здит, потом зубы изо рта выпадают. Сами собой, понял?
Данька стоял перед ним с двумя коктейльными бокалами в руках, а в голове лихорадочно метались мысли.
– С тобой хотят побазарить серьезные люди, понял? – лениво продолжил первый. – Поэтому мы с тобой ща тихонько выйдем отсюдова и проедем кое-куда. Будешь хорошо себя вести – доедешь целым и даже почти невредимым, – хохотнул он. А чего бы не хохотнуть. Пацан явно лох, да еще и в штаны наделал. И за что Слепень за него выставил такие бабки – непонятно. Этот лох и не прятался даже. В первый же вечер нашли.
– Игорь, долго ты будешь нести мне коктейль?
Данька повернул голову. Рядом с ним с этаким капризно-раздраженным видом стояла Барабанщица.
– Игорь? – мордовороты несколько озадаченно переглянулись.
Но Барабанщица, не моргнув глазом, ухватила Даньку за локоток и, демонстративно сунув нос в бокал, картинно скривила губку.
– Фи, что ты такое взял?! Ты же знаешь, что я люблю…
– Джавецкий, ну тебя только за смертью посылать, – послышался из-за спины голос Гаджета. Барабанщица вздрогнула и, одарив Гаджета ледяным взглядом, прошипела:
– Идиот.
Тот отшатнулся и озадаченно уставился на них.
– Чего?
– Лана, – раздался сзади лениво-расслабленный голос, – вы тут гуляйте, а нам с этим пацаном надо кое-куда сгонять.
– Куда это? – тупо повторил все еще не врубившийся в ситуацию Гаджет, – ты чё, куда-то собрался?
– Собрался-собрался, – кивнул мордоворот, отодвигая Гаджета плечом, но в следующее мгновение Барабанщица протянула руки и, выдернув из ослабевших Данькиных пальцев оба бокала, точным движением плеснула их содержимое в морды крутых пацанов.
– Ходу!
Цепкие пальцы Барабанщицы ухватили Даньку за рукав и дернули за собой, а сзади нарастал рев:
– А-а-а, бля…
Они проскочили сквозь танцпол, взлетели вверх по лестнице и уже ворвались в короткий коридор, ведущий к вестибюлю, когда снизу, от танцпола послышался крик, перекрывший громыхавшую музыку:
– Мятный, держи их.
Барабанщица коротко ругнулась под нос и рывком остановила Даньку.
– Значит, так, Джавецкий, мы просто идем. Не бежим и вообще никуда не торопимся. У нас возникло желание  выйти. Понятно?
Данька кивнул. А в следующее мгновение произошло то, о чем он до сих пор мог только мечтать. Да и то опасался, если честно… Барабанщица схватила его руку, обвила ее вокруг своей шеи, другую пристроила себе на ягодицу и прошипела:
– Будешь лапать – урою, – и, притянув его к себе, впилась своими губами ему в губы. Данька замер. Барабанщица на мгновение оторвалась и рявкнула:
– Ну что ты остолбенел, придурок?! Двигай вперед!
Им почти удалось, почти…
Они, изображая из себя целующуюся взасос парочку, вывалились из коридорчика, все в том же положении прошествовали через вестибюль и уже толкнули входную дверь, когда из коридорчика, который они только что покинули, вылетели два мордоворота с мокрыми от коктейля рожами, и первый из них тут же заорал:
– Вон они, держи.
Они успели расцепиться и прыгнуть вперед, но, похоже, тот самый пресловутый Мятный был опытным вышибалой. Он ждал их снаружи. Человек, выскочивший из-за двери, гораздо меньше готов к атаке, чем тот, который к двери подбегает. Так что, когда Данька выскочил наружу, с замиранием сердца считая, что успел ускользнуть, на улице его встретил сжатый кулак, жаждущий поближе познакомиться с его переносицей…
Очнулся он от воплей Барабанщицы:
– Вы не имеете права! – орала она. – Немедленно отпустите его! У меня отец – полковник ФСБ. Я вас всех урою, козлы!
– Слива, заткни ей пасть, достала.
И в следующее мгновение послышался хлесткий удар и короткий взвизг Барабанщицы.
– Э-э, вы чё, сволочи… – это уже был голос Гаджета.
– Ха, да их тут целая компания, – радостно воскликнул один из громил, – ща оторвемся!
Даньку подняли за шкирку, глухо клацнула открываемая дверь, и его, будто мешок с картошкой, швырнули в темное нутро какой-то машины, судя по всему джипа. Дверь хлопнула, приглушив доносящиеся снаружи звуки, в которых уже можно было различить и визг Немоляевой.
Данька дернулся, но, похоже, за то время, что он был без сознания, ему успели связать руки. Так что первая попытка приподняться не удалась. Зато следующая закончилась почти удачей. То есть он рухнул с заднего сиденья вниз, между креслами, извиваясь всем телом, выпрямился и… замер. На заднем сиденье кто-то был. Данька медленно повернул голову и вздрогнул. Тот самый бомж! Несколько мгновений Данька недоуменно пялился на него, пытаясь связать воедино те обрывки мыслей, которые метались у него в голове, типа «а почему он…», «как он здесь оказался…», «так это он…», но тут бомж спросил:
– Развязать?
Данька тупо кивнул. Бомж протянул руку и коснулся его стянутых веревкой запястий. В то же мгновение Данька почувствовал, что его руки свободны.
– Иди, – кивнул бомж и сдвинул ноги, освобождая проход. Но Данька упрямо мотнул головой и взялся за ручку двери, за которой слышались крики боли и торжествующий рык мордоворотов.
– Ты сможешь им помочь? – удивленно спросил бомж.
Данька беспомощно втянул голову в плечи.
– Тогда куда ты лезешь? – качнул головой бомж. – Тебя же опять схватят.
– Пусть, – упрямо набычился Данька, – их ведь из-за меня.
Бомж пожал плечами. Данька напрягся. Да, все было глупо, его сейчас точно схватят, и самым разумным было бы воспользоваться моментом и сбежать. Потому что, если он сейчас попадется, получится, что ребята зря ввязались в эту безнадежную драку, а вот если он сбежит, оставит мордоворотов с носом, то… Данька зло мотнул головой. К дьяволу все эти рассуждения! Они! Дерутся! За него! И его место там, рядом с ними!
Он решительно распахнул дверцу и вывалился наружу. Кот и Гаджет лежали на земле в позе эмбриона, а два мордоворота лениво пинали их. Чуть поодаль еще один держал за волосы стоявшую на коленях Барабанщицу и так же лениво бил ее по лицу. Маша все пыталась подняться, но урод вновь и вновь заваливал ее, небрежно дергая за волосы. Немоляеву рвало около урны, а Катя, держась за глаз, с трудом поднималась на ноги возле кустов. Один из мордоворотов, пинающих ребят, оглянулся.
– Слива, гля, развязался…
Данька сжал кулаки и бросился вперед.
– Оба-на, – обрадованно воскликнул мордоворот и… коротко всхрипнув, опрокинулся на спину.
Бомж, неизвестно как оказавшийся впереди Даньки, повернулся к другому и, схватив его за нос, резко дернул на себя, одновременно выбросив вперед сжатый кулак. Тот взвыл и кулем рухнул ему под ноги. Третий, отпустив Барабанщицу, рванул было к ним, но, увидев, что произошло с первыми двумя, притормозил и этак растерянно-угрожающе произнес:
– Ты это, кончай тут…
Бомж пожал плечами и совершенно спокойно ответил:
– Да, в общем-то, уже кончил. Если тебе никаких глупостей в голову не придет, конечно.
Третий как-то опасливо поежился, а бомж наклонился к приподнявшемуся на четвереньки мордовороту, которого он схватил за нос, и с этаким сожалением произнес:
– Разве что… – после чего вновь легонько хлопнул того по носу открытой ладонью. Тот завизжал и рухнул на спину, размахивая руками и не решаясь прикоснуться к своему ставшему огромным и бордово-красным носу.
– Вот теперь действительно слива, – констатировал бомж и, не обращая внимания на последнего, переминающегося с ноги на ногу, спокойно спросил:
– Господа, никто не желает покинуть место столь славной схватки?..
– Ты это, – вновь подал голос третий, – тебе Корявый…у-йя!!
Барабанщица отступила назад и несколько мгновений любовалась тем, как мордоворот, держась за яйца, валяется на земле, суча ногами, потом зло сплюнула и бросила:
– Встали и ходу!..

* * *

Когда за их спинами захлопнулась входная дверь, Данька облегченно выдохнул и привалился спиной к стене. Гаджет, тяжело дыша, провел рукавом по взмокшему лбу и пробормотал:
– Да уж, потусовались.
А Немоляева истерически всхлипнула. Несколько мгновений в крошечной прихожей, забитой потными телами, висела шумная, наполненная тяжелым, со всхрипами, со свистом дыханием тишина, потом Барабанщица сделала глубокий вздох и приказала:
– Ну чё встали – проходите!
И все начали, толкаясь локтями и задевая друг друга плечами, стягивать ботинки и протискиваться вперед, в комнату. На пороге комнаты Данька оглянулся. Бомж, вошедший последним, неподвижно стоял у самой двери, привалившись плечом к косяку, и ждал, скрестив руки на груди. От всей его фигуры веяло таким спокойствием, что Данька смутился, вспомнив, что привык называть его бомжом. Пусть даже тот этого не слышал.
В комнате они попытались занять диван, но Катя рявкнула:
– Куда! Рухнет на хрен!!
Все расселись на полу вокруг колченого журнального столика. Некоторое время все молчали, придавленные случившимся, а затем Кот, вздохнув, буркнул:
– Да уж, сто грамм сейчас не помешало бы…
Гаджет согласно хмыкнул. Катя подобрала губы, собираясь дать суровую отповедь мужикам, ищущим только повода, чтобы отравить свой организм ядовитым этиловым спиртом, как вдруг из-за спины Кота протянулась рука и водрузила на стол литровую бутылку.
Все обернулись. Бомж невозмутимо завязывал свою торбочку. Покончив с этим, он закинул ее на плечо и, подняв глаза, улыбнулся:
– Мой вклад в сегодняшний ужин. Только закуски нет…
– Нет, ну что это за дела, – воскликнула Катя, – одних алкоголиков еле выгнала, так тут же другие на мою голову. Машка, ты мне что обещала? – повернулась она к Барабанщице. Но с той подобные номера были бесполезны.
– Ничего, – отрезала Барабанщица, – сегодня можно. И даже нужно. Фронтовые сто грамм. После, так сказать, боевого вылета…
Все молча переглянулись, а потом Гаджет громко захохотал. Спустя пару мгновений заржали все. Да уж, вылет у них сегодня был куда как боевым…
Отсмеявшись, Катя тряхнула челкой.
– Ладно уж, разрешаю. Только вот по фронтовой традиции сто грамм положены к ужину. А у нас, кроме коктейля, во рту маковой росинки не было. – Она поднялась на ноги. – Кто мне поможет?
Немоляева, все еще сидевшая с бледным видом, растерянно оглянулась, но все остались на месте, поэтому она качнулась вперед, но была тут же остановлена рукой Барабанщицы, ухватившей ее за локоть. Глаза хозяйки квартиры были устремлены на нового члена их компании. Бомж молча улыбнулся и поднялся на ноги.
– Если позволите…
И они удалились на кухню.

8

Данька проснулся оттого, что кто-то жарил яичницу. То есть, конечно, не оттого, что кто-то чего жарил… просто первой мыслью, которую он осознал, выплыв из сна, было: «Кто-то жарит. Яичницу». А может, его разбудил звук шкворчащего на сковородке масла… Как тут же выяснилось, он был совершенно прав. Яичницу действительно жарили. Потому что спустя несколько мгновений послышался глухой звук раскалываемого яйца, и масло зашкворчало с новой силой…
Данька потряс головой. Черт возьми, ну они вчера и упились. Что, впрочем, и немудрено. После такой-то тусни. Странно, а голова не болит. Он потер ладонью лицо. Шкворчание масла на кухне слегка приглушилось, будто сковороду накрыли крышкой. И это означало, что его скоро позовут. А значит, надо было вставать… И тут Даньке пришло в голову, что это может быть Маша (ну недаром же она говорила, что сегодня приготовит ему что-нибудь вкусненькое), и он суматошно вскочил и принялся торопливо натягивать на себя штаны и футболку.
Это оказалась не Маша, а Рат. Данька застыл на пороге кухни и ошалело уставился на него.
– А-а… где все?
Рат улыбнулся.
– Доброе утро. Все, я полагаю, уже кто где. Кто на работе, а кто учится. Или дома. Отсыпаются после вчерашнего, – он протянул руку, подцепил кончиками пальцев четыре тонкие оструганные палочки и одним движением кисти выложил из них на столе квадрат, на который была водружена сковородка.
– Садись. Будем завтракать.
Яичница была с помидорами и сосисками. То есть сосиска оказалась всего одна и именно с Данькиной стороны. Он умял ее почти всю, но потом спохватился и пододвинул оставшийся кусочек Рату. Тот снова улыбнулся и отрицательно качнул головой. «Ну да, – тут же вспомнил Данька, – он же не ест мяса…»
Это выяснилось вчера, когда Рат с Катей принесли из кухни миску пельменей и горку сваренных сосисок. Кот, у которого на физиономии наливался чернотой здоровенный синяк, разлил водку по полудюжине разнокалиберных емкостей, извлеченных Барабанщицей из старомодного серванта с перекошенными и оттого не закрывающимися дверками, и, наколов на вилку дымящийся пельмешек, поднял желтоватый то ли от старости, то ли от въевшегося в стекло чайного налета стакан и возгласил:
– Ну, за победу!
Все сдвинули стаканы и выпили. Хотя нет, не все. Немоляева, которую все еще колбасило, только пригубила и поставила свою чашку. Некоторое время все сосредоточенно жевали, а затем Катя внезапно спросила:
– Извините, Рат, а вы почему не едите?
И все тут же прекратили жевать и уставились на бомжа. Тем более что для всех остальных его имя прозвучало впервые. Тот улыбнулся.
– Не обращайте на меня внимания.
Катя, которая тоже с царственным видом закусывала водку сыром, удовлетворенно кивнула и пододвинула ему тарелку с сыром.
– Понимаю. Вы тоже не употребляете в пищу живых существ.
– Да, что-то вроде… – согласился бомж.
Хозяйка квартиры с торжествующим видом воздела вверх палец:
– Вот, хоть один приличный человек на всю компанию. Я сразу поняла…
Но проинформировать окружающих, что же такое она поняла, Катя так и не успела. Потому что бом… то есть Рат, на губах которого все так же играла легкая улыбка, добавил:
– Если не добыл их сам.
Хозяйка квартиры запнулась, икнула и… зашлась отчаянным кашлем. Барабанщица несколько мгновений с нескрываемым удовольствием любовалась на кашляющую сестру, а затем подалась вперед и крепко заехала ей ладошкой по спине.
– Ох, Катька, учит тебя жизнь, учит, а без толку – все равно все время подставляешься…
Удар подействовал. Хозяйка квартиры кашлянула еще пару раз, а затем судорожно втянула воздух и остановилась. Держась за горло, она повернулась к Рату и, гневно сверкнув глазами, просипела:
– Убийца, – после чего демонстративно встала и переместилась на противоположную сторону столика. Кот понимающе хмыкнул и снова разлил водку по емкостям.
– Ну, теперь за… нашу победу!
Похоже, Кот что-то процитировал, но никто так и не понял что. Однако получилось прикольно (как будто первый раз пили не за нашу), и все заржали, сдвигая стаканы…
Что было дальше, Данька помнил смутно. Вроде как пили еще, потом Немоляеву опять затошнило, и Кот ей выговаривал по поводу того, что нечего было жрать всякую дрянь. Это ж надо было додуматься, после «экстази» жрать «пуговицу»! А потом он окончательно уснул. И проснулся оттого, что на кухне жарили яичницу…
– Так что, все здесь и ночевали?
Рат покачал головой.
– Нет. Часа в три Сергей вызвал такси, и все разъехались.
– Сергей?.. – недоуменно переспросил Данька, а затем облегченно кивнул: а, понятно. Он уже забыл, что Кота звали Сергеем. Кот и Кот. – А ты остался?
Рат тщательно прожевал кусочек яичницы, который был у него во рту, положил вилку и в упор посмотрел на Даньку.
– Если хочешь, я могу уйти.
Данька покраснел. И действительно, ну чего это он… человек, можно сказать, уже трижды вытаскивал его задницу из очень крутых неприятностей…
В прихожей раздался звонок (Гаджет вчера починил). Данька дернулся было, но Рат жестом остановил его.
– Мне кажется, лучше к двери подойти мне.
Данька пожал плечами и остался на месте.
Минуту спустя из прихожей послышался голос Барабанщицы:
– О-о, привет, а чего это вы тут делаете?
– В данный момент я кормлю Даниила завтраком.
– Хм, понятно. Спасибо, конечно, но… разве вас дома никто не ждет?
И тут до Даньки дошло, что никто, кроме него, не знает, кто такой Рат. То есть и он сам ни черта не представляет, кто такой Рат, но остальные даже не догадываются о том, что тот самый бомж, о котором он им рассказывал, и Рат – одно и то же лицо. Он вскочил на ноги и ринулся в прихожую.
– Привет, Джавецкий, – Барабанщица покачала головой, – да уж, выглядишь ты неважнецки.
Данька, уже открывший рот, чтобы все объяснить, запнулся и, слегка покраснев, буркнул:
– На себя бы посмотрела.
Барабанщица тоже была не в лучшем виде. Синяк на скуле был щедро припудрен, но вот с распухшей губой ничего сделать было нельзя.
– Я поставлю чайник, – деликатно ретировался Рат.
Данька и Барабанщица остались одни в прихожей. Некоторое время в прихожей висела напряженная тишина, а затем, когда Данька уже набрал в легкие воздуха, приготовившись произнести то, зачем и выскочил в прихожую, опять раздался звонок.
Через пятнадцать минут в квартире собралась та же самая компания, что и прошлой ночью. Причем все прямо с порога заявили, что принесли Даньке еду. Мол, вчера вон как подожрали, потому и решили срочно восстановить, так сказать, кислотно-щелочной баланс. Или белково-углеводно-жировой. Все, как сговорившись, приволокли нарезку и сосиски, и только Катя принесла сыр и фрукты, да еще Барабанщица и Немоляева – по вафельному торту.
Когда Рат удалился на кухню за заварочным чайником, Гаджет наклонился к Даньке и задал не дававший всем покоя вопрос:
– А он что, – кивнул Гаджет в сторону кухни, – здесь ночевал, что ли?
Данька молча кивнул.
– Круто. И чё, он к себе домой не собирается?
Данька окинул взглядом четыре пары устремленных на него глаз, в которых читалось искреннее недоумение, и, вздохнув, произнес то, что давно уже собирался:
– Ребята – это он. 
В глазах Барабанщицы тут же мелькнуло понимание, но Гаджет тупо переспросил:
– Кто он-то?
– Ну… тот самый бомж… о котором я вам рассказывал.
Гаджет вытаращил глаза, сморщил лоб, и тут его осенило:
– А-а-а, тот, который банкой пива, ну…
Данька кивнул.
– Ни хрена себе делишки… – нервно хмыкнул Гаджет.
Все настороженно переглянулись и дружно уставились на Рата, который как раз появился в комнате с заварочным чайником и сахарницей в руках. Улыбнувшись им, он спокойно налил всем чаю и, усевшись на пол, взял свою чашку в руки и сделал глоток.
– Да-а, чаек не очень. Видно, попортился от времени, – он поставил чашку на столик и, повернувшись к Барабанщице, спокойно посмотрел на нее.
– Я готов, спрашивайте.
– Чего? – непонятливо выпалил Гаджет.
Но Рат не обратил на него никакого внимания. Он продолжал молча смотреть на Барабанщицу. Та медленно разлепила губы и тихо спросила:
– Как это у вас получается?
– Что?
– Все время оказываться в нужном месте, причем в нужное время.
Рат улыбнулся.
– Нужное для чего?
Барабанщица непонимающе уставилась на него, и Рат вновь переспросил:
– Для чего нужное?
Барабанщица нахмурилась:
– Для того, чтобы…
– Выручить Даниила? – предложил свой вариант Рат.
Барабанщица поджала губы.
– Ну, допустим…
– Для этого я и оказался здесь, – просто ответил Рат. – Тебя же не удивляет, что водитель автобуса в нужный момент поворачивает руль, нажимает на газ или тормоз и открывает и закрывает двери. Он выполняет то, что должен, то, для чего и стал водителем автобуса.
– Это ничего не объясняет, – отрубила Барабанщица.
Рат развел руками, будто говоря, что никакого другого объяснения не будет и, вновь взяв чашку, отхлебнул еще чая. На некоторое время в комнате повисла напряженная тишина, а затем голос подал Гаджет.
– Слушай, а это правда, что ты банкой пива пробил стекло БМВ?
Рат молча кивнул.
– Но это ж невозможно!
– Понимаешь, Борис, – улыбнулся Рат, – на самом деле это зависит от того, кто кинет.
Гаджет с минуту переваривал полученную информацию, а затем его лицо просветлело:
– Так это ж можно и стекло, скажем, «феррари»…
– Гаджет, а не заткнуться ли тебе? – с легкой досадой в голосе произнесла Барабанщица и вновь уставилась на Рата.
– То есть вы знаете, какая опасность угрожает Джа… Даниилу?
Рат покачал головой:
– Нет.
– То есть как нет?
Рат пожал плечами.
– Те, из-за кого я решил появиться… скажем так, недалеко от Даниила, могут попытаться устроить ему немало разных… каверз. Какие конкретно – я не знаю.
– Но кто  это делает, вы знаете?
Рат кивнул.
– И кто же?
Рат снова улыбнулся:
– Извини, я не могу это сказать.
– Почему?
Рат снова пожал плечами.
– Ладно, проехали, – пробормотала Барабанщица и задумалась, прикусив губу. Рат окинул всех безмятежным взглядом.
– Еще чаю?
Народ переглянулся и неуверенно кивнул.
– Ну, тогда я пойду поставлю чайник.
Едва за Ратом закрылась дверь кухни, как Барабанщица развернулась к Даньке и, посмотрев на него в упор, спросила:
– Ну, что скажешь?
– Чего? – не понял Данька.
– Джавецкий, не заставляй меня считать тебя тупее, чем ты есть на самом деле, – зло бросила Барабанщица, – я тебя спрашиваю по поводу этого типа, – она мотнула головой в сторону кухни.
– А чего я могу сказать, – насупился Данька, – он действительно меня выручал. Все три раза.
– Да я не об этом, – Барабанщица досадливо сморщилась, – я по поводу того, что он не сказал. 
Данька задумался. Барабанщица напряженно смотрела на него.
– Ну… я не знаю, – осторожно начал Данька.
Барабанщица вздохнула.
– Понятно… ох, горе луковое.
Она подтянула колени к груди и, обхватив их руками, уставилась в какую-то точку на стене. Все благоговейно молчали. Как-то так (никто не понял, как это получилось) Барабанщица оказалась в их команде в роли лидера. И никто, ни Кот, ни Немоляева, с этим даже не пытались спорить. Так что… Чапай думал, а остальные должны были не мешать.
Рат появился в комнате спустя пять минут. Он молча вошел, открыл крышку заварочного чайника, долил туда кипятку, немного поболтал и вновь наполнил чашки. Народ тихонько разобрал чашки, стараясь не смотреть на Барабанщицу, все так же пялившуюся в одну точку на стене, и принялся тихо прихлебывать чай. Даже тортом никто хрустеть не рискнул.
– Это связано с тем, что он нашел? – внезапно спросила Барабанщица.
Рат сделал неторопливый глоток, поставил чашку на стол и, повернувшись к Барабанщице, спокойно произнес:
– Да…
Потом, вспоминая этот разговор, Данька так и не смог определить, когда Барабанщица сменила, так сказать, гнев на милость. Ведь изначально она была категорически против того, чтобы Рат, как она выразилась, «ошивался где-то поблизости» от них, и в первую очередь от него, Даньки. Почему она так настроена, никто, честно говоря, не понял. Ну, не принимать же всерьез ее заявление типа: «Сохрани нас Бог от союзников, чьи мотивы нам непонятны». Уж откуда она взяла эту фразу, никто не знал, но Гаджет отреагировал стандартно: «У-у, круто сказанула!» Возможно, перелом произошел, когда на прямой вопрос, обещает ли Рат защищать Даньку от всего и вся, тот спокойно покачал головой и ответил: «Нет!» Барабанщица озадаченно потерлась щекой о плечо и спросила, значит ли это, что Рат будет защищать его только от тех опасностей, которые связаны с Данькиной находкой. И Рат снова ответил – нет. Все недоуменно переглянулись, а Барабанщица спросила, когда же Рат будет его защищать. Рат снова улыбнулся и тихо, даже как-то грустно спросил:
– Ну, неужели неясно?
Барабанщица несколько мгновений непонимающе пялилась на него, а затем в ее глазах что-то мелькнуло, и она повернулась к Даньке:
– Джавецкий, вчера, когда он тебя развязал, ты что сделал?
Данька густо покраснел:
– Да ничего такого… – пробормотал он.
– Ох, Джавецкий, – хмыкнула Барабанщица, – я знала, что ты дурак, но чтоб такой… – и она покачала головой. И всем почему-то стало ясно, что, несмотря на столь резкий тон, она вполне довольна его ответом.
Потом перешли к обсуждению дальнейших действий. Гаджет гнул свою линию: мол, надо срочно разыскивать этого самого Артура Александровича. Потому как отказ Даньки от таких деньжищ можно объяснить только странным помутнением сознания.
– Ну теперь-то до тебя дошло, что ты натворил? – орал он на Даньку.
Немоляева опять робко предложила пойти в милицию. Мол, если уж дело дошло до криминала, то вот тут-то органам самая и работа. Но ее тут же обсмеяли. После чего она отвернулась с оскорбленным видом. Катя вообще посоветовала обратиться в Администрацию президента. А когда народ оторопело уставился на нее, пытаясь сообразить, а при чем тут Администрация президента, безапелляционно заявила, что Администрация президента везде при чем и за всем умные люди могут разглядеть ее тень, вот пусть и поработает.
Барабанщица жалостливо вздохнула и тихонько, так, что никто, кроме Даньки, не услышал, пробормотала:
– Да уж, Гаджет номер два на мою голову.
Когда накал страстей совсем уж превысил всякие пределы, Кот неожиданно повернулся к Барабанщице и, прищурившись, спросил:
– Маш, слушай, а то, что ты кричала вчера там, у «Топки», правда?
Барабанщица поджала губы и, с вызовом взглянув в глаза Коту, спросила:
– Что именно?
– Ну то, что у тебя батя – полковник ФСБ.
Все замолчали и уставились на Барабанщицу.
– Ну да, – кивнула та с независимым видом, – и что?
– Да, в общем, ничего, – примирительно сказал Кот и, улыбнувшись, продолжил: – Только я подумал, может, того… стоит с твоим батей посоветоваться.
Барабанщица обвела всех настороженным взглядом, но не заметила в устремленных на нее глазах обвинения типа: пригрели, блин, змею на груди, вот ведь агентша-шпионка проклятая.
– Вот уж нет, – послышался голос Кати, – к дяде Леше стоит обращаться, только если совсем уж прижмет. А то он быстро всех в бараний рог скрутит. И пикнуть не посмеем.
Барабанщица насупилась, но вместо того чтобы выдать сестре по первое число, как все ожидали, вздохнула и согласилась:
– Катя права. К папе действительно стоит обращаться, только если совсем уж никакого выхода не будет. Он, конечно, нас вытащит из любых неприятностей, но только если мы к нему обратимся, от нас уже ничего, совсем ничего зависеть не будет.
На некоторое время в комнате повисла тишина. Обсуждение зашло в тупик. А потом раздался голос Гаджета.
– Слышь, а чё мы паримся? Рат, ты тут самый крутой, вот и скажи, что надо делать?
И все повернулись к Рату и уставились на него с ожиданием в глазах. Только Барабанщица грустно вздохнула и, качнув головой, устало произнесла:
– Ох, Гаджет, где ты был все это время. Рат же ясно дал понять, что все решения о том, как поступать и что делать, зависят только от нас. Он сам в принятии решений участвовать не будет.
Гаджет недоуменно посмотрел на нее, а потом обиженно произнес:
– И ничего он такого не говорил. Я точно помню.
– Ну да, скажи еще, что у тебя все ходы записаны, – хмыкнула Барабанщица.
– Какие ходы? – не понял Гаджет.
– Ладно, проехали, – махнула рукой Барабанщица, – я вам вот что скажу, раз за этим листком такая охота, надо постараться узнать, что это за вещь.
– Да и взглянуть бы на нее не мешало бы, – встряла Катя.
И тут все вспомнили, что ни она, ни Рат еще не видели Данькиной находки. Барабанщица бросила на Рата вопросительный взгляд, но тот сидел совершенно спокойно, будто его вовсе не интересовало, увидит он тот самый листок, из-за которого и разгорелся весь сыр-бор, или нет. Впрочем, возможно, так оно и было. Он ведь, несомненно, знал об этом листке намного больше остальных, только, как сказала Барабанщица, совершенно не собирался делиться с ними никакой информацией. И вообще, как и что он будет делать в их компании, понимала, похоже, только она. И если не до конца, то как минимум больше других. Понимала и соглашалась с этим. Так что все остальные приняли это как должное.
– Ладно, – кивнула Барабанщица, поворачиваясь к Даньке, – доставай уж.
Когда листок был извлечен из пенальца и аккуратно разложен на столе, все наклонились над ним, едва не сталкиваясь лбами, и уставились на смятую страничку с оборванным краем с явным благоговением. Ну еще бы, за этим ветхим клочком бумаги, оказывается, охотились как люди, разъезжающие на БМВ с государственным флагом на номере, так и бандиты на крутых джипах с тонированными стеклами. А некий Артур Александрович готов был заплатить за него бешеные деньги…
– Ипатьевская летопись, говорите, – хмыкнула Катя. – Туфту гонит дядя. Насколько я помню, списки Ипатьевской летописи существуют на старославянском, старолитовском и старонемецком. А это типичный старогреческий.
Все оторвались от созерцания листка и уставились на Катю.
– А ты откуда знаешь? – озвучил общий вопрос Гаджет.
– Профессия обязывает, – независимо вздернув носик, ответила та.
А Барабанщица пояснила:
– Она у нас филолог. Ну, почти…
– И что из этого следует? – продолжил Кот.
– А то, что в Интернете мы искали не то и не о том, вот что, – констатировала Барабанщица. Она задумалась. – Значит, так, этот листок надо будет отксерить и пока…
– Не получится, – оборвала ее Катя.
– Почему?
– Сама посмотри, – она кивнула на листок, – то есть, может, и получится, но рискованно. Листок ветхий, а лампы в ксероксах мощные. И ксерить явно придется не один раз, пока подберем контрастность, пока то да се… так что вполне может случиться, что он у нас там, на ксероксе, и рассыплется. К тому же непонятно, за чем именно они охотятся. Вон, видишь, еще какой-то текст поверх основного нацарапан, – она протянула руку и, взяв листок, поднесла его к глазам, – этот вообще не отксерится, больно блеклый. – Катя покрутила листок в руках и пробормотала: – Чернила какие-то непонятные, даже и не чернила вовсе, а… будто кровью писали… – и замерла, напуганная собственным предположением…

* * *

Разошлись они только к ужину. Правда, Гаджет предлагал похавать на месте и даже вызвался потом снова сбегать в магазин, если все, что принесли, будет сожрано, но Барабанщица быстро подавила его инициативу.
– Все равно торчать тут не имеет смысла. Ничего больше не напридумываем. А вот делом заняться пора бы.
Дела были распределены следующим образом – Гаджету было поручено снова порыться в Интернете на предмет греческих летописей дотурецкого периода (Данька рассказал о том, что ему поведал Игорь Оскарович). Катя должна была порасспрашивать специалистов у себя в университете. И осторожно прощупать людей, знающих старогреческий, на предмет возможного сотрудничества. Несмотря на то что Данькин Игорь Оскарович вроде как был открыт для сотрудничества, Барабанщица заявила, что негоже, мол, класть все яйца в одну корзину. К тому же, судя по рассказу Даньки, тот был совершенно убежден, что листок – подделка, и потому вряд ли мог быть совершенно объективен. Самому же Даньке было поручено тщательно скопировать надписи, причем обе – основной текст и ту, которая (как им хотелось верить) была сделана кровью. А сам листок спрятать куда-нибудь подальше и не таскать его с собой. А то мало ли что… На Кота и Немоляеву возлагалось общее снабжение (услышав об этом, Кот недовольно поморщился, но спорить не стал), а за собой Барабанщица оставляла общее руководство.
На том и порешили.

9

– И нечего ржать!
Гаджет был возмущен до глубины души. Это ж надо было так подставиться! Ну, тетка, ну, сволочь…
В автобус они влезли самыми последними. Двери уже дернулись, собираясь окончательно закрыться, но в них еще протискивался какой-то старичок с авоськой, набитой стиральным порошком, и Рат легким движением, подобным тому, каким девушки раздвигают тюль на окнах по утрам, вернул их в прежнее положение. Так что Данька и Гаджет успели проскочить внутрь салона. В салоне было тесновато. Данька полез в карман за деньгами (последний полтинник, блин), но Гаджет вдруг сделал страшные глаза.
– Ты чё, платить вздумал?
– Ну… да, а что?
– Ну ты и лох, – снисходительно улыбнулся Гаджет.
– Почему? – поинтересовался Рат.
– Смотри – салон полный. Пока кондуктор до нас доползет, мы уже доедем до нужной остановки. Так что стойте спокойно и не дергайтесь.
Рат усмехнулся.
– А если дойдет?
– А на тот случай у меня во, – и Гаджет гордо продемонстрировал тысячную купюру.
– И что?
– А то, что у этих бабок никогда столько сдачи не бывает.
– То есть, – с некоторым сомнением в голосе начал Рат, – ты не платишь потому, что считаешь себя хитрее людей, которые работают в автобусе? И ты можешь их, как сейчас говорится, кинуть, причем безнаказанно. Я правильно понял?
– Ну… да, – несколько озадаченно ответил Гаджет.
Видимо, для себя он пока ничего такого не формулировал. Просто придумал или где-то узнал, как можно пользоваться транспортом, не оплачивая проезд, и радостно начал это делать. Не заморачиваясь, как говорится.
– Понятно, – кивнул Рат и после короткой паузы спросил: – А зачем?
– Что?
– Зачем тебе кидать этих людей?
– Да никого я не кидаю, – рассердился Гаджет, – я просто… ну, экономлю. Ты чё, думаешь, они своего не наварят? Да они тут такие бабки с нас снимают – мама не горюй!
– С тебя тоже? – уточнил Рат.
– С меня – нет. Потому что я не лох. И кому попало ездить на себе не позволю.
– Знаешь, – помолчав, задумчиво произнес Рат, – я ведь спрашивал тебя не о них. О тебе самом. Зачем делать вещи, которые тебя явно… поганят, для того чтобы сэкономить сущие гроши.
– Да кто ты такой, чтобы меня учить? – нервно возвысил голос Гаджет. – Учат тут всякие! Зла уже не хватает. Тоже мне – пога-анят. Ты мне еще про карму напой, которая портится. Кришнаит хренов.
– Про карму не буду, – серьезно ответил Рат, – а вот про душу напомню. Она ведь так и гибнет, по шажку, по капельке. Там – не лох, потому что другого кинул, тут – опять не лох, потому что чужого урвал. И получается, что вместо человека выросло нечто непонятное, под названием «нелох», тип хордовый, вид позвоночный, отряд приматов. Тебе это надо?
– Ах-ох, как мы заговорили, – зло зарычал Гаджет, – душа… боженька. А Бога нет, понял? И не было никогда. Сказки все это. Опиум для народа.
Рат вздохнул, поднял голову, бросил взгляд через окно вверх, в небо, потом достал из кармана купюру и, тронув за плечо стоящего рядом мужчину, попросил:
– Передайте, пожалуйста, на два билета, – а затем повернулся к Гаджету и несколько печально сказал: – Прости, но я должен  открыть тебе страшную тайну. Бог – есть. И, к твоему величайшему сожалению, он, как говорится, шельму метит. В чем ты вскоре и убедишься.
После чего принял от мужика сдачу, билеты, протянул один Даньке и, сделав шаг назад, спокойно уселся на как по заказу освободившееся место. Данька даже удивился – как он смог увидеть, что место освободилось. Спиной же стоял…
– Молодой человек, проезд оплачивать будем?
– А? – Гаджет обернулся. Сразу за его спиной стояла тетка-кондуктор и строго смотрела на него.
– Да, конечно, – Гаджет бросил на Рата насмешливый взгляд и с видом победителя протянул тетке тысячную купюру.
Тетка посмотрела на купюру, потом на Гаджета, потом снова на купюру.
– А помельче ничего не найдется?
– Нет, – уверенно покачал головой Гаджет, – только это.
– Точно не найдется? – снова переспросила тетка.
– Точно.
– Ну, тогда готовьте карманы, – спокойно констатировала кондуктор и, выдернув из рук Гаджета купюру, убрала ее в дальний отсек сумки. После чего передвинула сумку на бок и вытащила из-за спины точно такую же, только намного более раздутую. Раскрыв ее, она начала извлекать оттуда пригоршни металлических пятерок и рублей и, подмигнув Гаджету, произнесла:
– Ты что же, милок, думаешь, один во всей Москве такой умный? Если я всем буду прощать, так на что жить-то? Так что не обижайся, парень, я тебе сдачу мелочью отсчитаю. Чтоб больше неповадно было. Или, – она хитро прищурилась, – может, простишь сдачу-то?..

* * *

До турбазы они добрались где-то к полудню. Сюда, в эту глухомань, они приехали для того, чтобы выполнить поручение Барабанщицы – как следует спрятать листок. Прятать его в квартире смысла не было. Если их там застукают, найти листок – только дело времени. Особенно для профессионалов. А Данька не сомневался, что те, кто пытается его разыскать, – крутые профессионалы. Ну, конечно, не такие, как Рат, но все-таки… Держать листок на квартирах у ребят – это подвергать опасности их семьи. В общагу Даньке ходу нет, да и вообще в университете лучше не показываться. Так что получался полный тупик.
И тут Гаджет вспомнил о старой турбазе на Истринском водохранилище. Турбаза работала только летом, так что сейчас там должно было быть пусто и голо. А мест, где можно было спрятать столь маленькую вещь, – предостаточно. Ну хотя бы до лета. К тому времени все непременно разрулится. Так или иначе…
Барабанщица идею одобрила. И потому сегодня утром они на автобусе отправились на Истру.
Когда они подошли к воротам, Рат внезапно остановился.
– Дальше, Даниил, ты пойдешь один.
– Да он же там ничего не знает, – удивился Гаджет.
– А это не важно, – ответил Рат, – посмотрит и узнает.
– Та-ак, – понимающе протянул Гаджет, – не доверяем, значит.
– И себе тоже? – прищурился Рат. И когда Гаджет не нашелся что ответить, кивнул Даньке: – Иди, Даниил, – после чего повернулся к Гаджету и, улыбнувшись, заговорил: – Понимаешь, Борис, я совершенно уверен, что сейчас  ты совершенно честен и просто не способен ни на какое предательство. Только, пойми, в жизни может произойти всякое.
– Что, например? – окрысился Гаджет, который уже понял, что этим «И себе тоже?» Рат его уел.
– Например… – Рат на мгновение задумался, а затем вздохнул, будто знал, что должен сказать нечто очень неприятное, не имел возможности от этого уклониться, – Даниил может умереть.
– Что?
– И Маша тоже, – все так же спокойно и грустно продолжил Рат.
– Ты чего такое говоришь? – испуганно переспросил Гаджет. – Почему? За что?
– Потому, что вы пока еще совершенно не властны над своей жизнью и смертью, – серьезно ответил Рат.
– То есть как это не властны? – Гаджет непонимающе уставился на него.
– Так. Вы не можете определить, когда, где и почему умрете.
– А что, кто-то может?
Рат кивнул.
– Ну, например? – недоверчиво прищурился Гаджет.
– Например, я, – серьезно ответил Рат.
– Ты? – Гаджет озадаченно уставился на Рата, потом нервно хмыкнул: – Не, я понимаю, руками-ногами ты машешь классно, но вот, к примеру, если снайпер…
Рат вздохнул, качнул головой и пробормотал:
– Наверное, я слишком тороплюсь…
– Чего? – не понял Гаджет.
– Ничего, – вновь качнул головой Рат, – давай пока не будем об этом. Я просто хотел сказать, что все может измениться, уйдут те, перед кем ты должен… скажем так, держать слово. И ты посчитаешь себя свободным от всяких обязательств. И тогда ты можешь совершить нечто такое, что… – Рат усмехнулся и с нажимом произнес: – Испоганит тебя.
Гаджет дернулся и зло покосился на Рата. А тот закончил:
– И потому я хочу сделать так, чтобы ты не смог с легкостью совершить эту… ошибку.
Гаджет некоторое время молчал, старательно отводя взгляд от Рата, а затем пробурчал:
– Да не все ли равно, если к тому моменту, как ты говоришь, уже все… того?
И Рат ответил вопросом на вопрос:
– А разве все равно, если они погибнут, чтобы, скажем, этого  не случилось?..
Данька появился из ворот турбазы спустя почти час.
– Спрятал? – хмуро спросил Гаджет. Данька кивнул.
– Ну, тогда пошли, – и он, резко развернувшись, двинулся в сторону автобусной остановки.
– Чего это он? – удивленно спросил Данька.
Рат подхватил Даньку за локоть, увлекая за собой.
– Он просто не привык.
– К чему?
– К тому, что слова могут вскрывать тебя самого, как скальпель хирурга грудину.
Данька непонимающе посмотрел на Рата. Тот рассмеялся.
– Не волнуйся, поймешь… потом.

* * *

Автобус опоздал на два часа, поэтому, когда они, наконец, добрались до квартиры, все уже были там. Гаджет, промолчавший всю дорогу, так же молча снял куртку, ботинки и направился прямиком на кухню, где хозяйничали Катя и Немоляева. А Данька с Ратом прошли в комнату. Барабанщица встретила их напряженным взглядом, но Данька молча кивнул ей, и она расслабилась.
Хотя упустить возможность подковырнуть его она не смогла.
– Надеюсь, Джавецкий, ты делал это один?
– Да.
Она удовлетворенно кивнула и, вскочив на ноги, скользнула на кухню. Через минуту она появилась в комнате с тарелкой жареной картошки в одной руке и полной миской отбивных в другой. За ней следовала Немоляева, в руках у которой были тарелка с картошкой и миска салата «оливье». Барабанщица водрузила тарелку перед Данькой.
– Давай, Джавецкий, лопай. Проголодался небось…
Данька смущенно покосился на сидящего за столом Кота (поскольку Рата смущаться было нечего – ему досталась тарелка, принесенная Немоляевой) и робко спросил:
– А вы?
– А мы уже, – усмехнулась Барабанщица, – и смотри, чтобы все слопал. Даром, что ли, я полчаса мясо отбивала?
Данька слегка покраснел. До сих пор Маша никому не оказывала такой чести. Даже когда они собирались на посиделки у того же Гаджета, максимум, что она себе позволяла, это вытащить из рюкзачка какие-нибудь полуфабрикаты и скомандовать:
– Бабы – жарить, мужики – резать!
Немоляева всегда ворчала по этому поводу…
В том, что Маша собственными руками приготовила для него еду, Даньке почудилось нечто… сакральное. Как будто этим она установила между ними двумя какую-то незримую, но прочную связь. И еще ему казалось, что об этом догадываются все, кто сидит сейчас за столом. Эта мысль так взволновала и смутила его, что он вдруг отчаянно покраснел.
– Я сейчас, – не выдержав, он вскочил на ноги, – только руки помою.
В ванной Данька сразу сунул голову под струю воды и стоял так почти минуту. Из окошка под потолком слышались голоса Гаджета и Кати.
– …так и сказал. Бог, говорит, есть.
– Ты что, серьезно?
– Ну да… а еще говорит…
Данька мотнул головой, стряхивая капли с волос, и нырнул лицом в полотенце. Да уж, напридумывал он себе… Сакральная связь… А Немоляева, значит, с Ратом, что ли? А Кот как же?
Когда он вернулся в комнату, там уже собралась вся компания. Перед Ратом стояла еще почти полная тарелка, а он неторопливо прихлебывал чай. Он вообще отчего-то ел очень мало. Зато чаю пил много. Гаджет сидел в углу и тоже что-то жевал, а вот Катя сидела прямо напротив Рата и сверлила его строгим взглядом.
– Значит, ты считаешь, что Бог есть?
Рат оторвался от чашки и окинул ее внимательным взглядом. И все невольно также посмотрели на нее. Катя была… прекрасна. Вздернутый подбородок, сверкающие глаза, чуть подрагивающие ноздри изящного носика… Похоже, ее просто распирало от желания броситься в бой. Ну еще бы! Она же была такой умной, образованной, энергичной и точно  знала, что Бога нет. И способна была это доказать. К тому же она жаждала реванша за прошлый раз, когда Рат так подло обманул ее с ее вегетарианством. И она хотела поставить этого непонятного парня на место. Она вообще считала, что мужикам надо указывать на их место, а то они слишком много о себе возомнили. Мужикам, мясоедам, коммунистам, антисемитам, фашистам… и вообще всем, кто не дает людям оказаться в светлом и прекрасном завтра. Где будут царствовать разум и свобода. Для всех…
– Да, – просто ответил Рат.
– А почему?
На лицах всех присутствующих замелькали улыбки. Уж слишком эта ситуация – зеркально – напоминала встречу с сектантами у метро. Всякими там баптистами, пятидесятниками, адвентистами и иными прочими. Те тоже любили подкатить к людям с вопросом: «Верите ли вы в Бога?» и на ответ: «Нет», так же вопрошали: «А почему?». После чего начинали грузить всякой мутью, на которую человек в здравом уме и твердой памяти реагировал однозначно. Впрочем, это только если он был в здравом уме и твердой памяти, а нынешняя жизнь частенько подкидывала ситуации, способные выбить из колеи любого…
– Я просто знаю, – Рат улыбнулся.
– Слушай, но элементарная логика доказывает, что это чушь. И что верить в Бога – это мракобесие, средневековье…
Рат сделал удивленные глаза.
– Правда? Ну так докажи.
Барабанщица закатила глаза и вскинула руки, всем своим видом показывая, как же достала ее собственная сестренка со своей безапелляционностью и неуемным желанием облагодетельствовать всех и каждого знанием того, что есть истина и как надо жить, но та не обратила на нее ни малейшего внимания. Она воодушевленно бросилась в атаку.
– Смотри, если Бог есть, то, значит, все, что существует, создано им?
Рат усмехнулся.
– Ну, допустим.
– Значит, ты согласен, что Бог создал все? – с торжествующим видом переспросила Катя.
– Да.
– А если Бог создал все, значит, Бог создал зло, раз оно существует. И в соответствии с принципом, что наши дела определяют нас самих, получается: Бог есть зло. А поскольку все религии мира утверждают, что Бог есть добро, значит, либо это обман, либо его просто нет, – и она с торжествующим видом обвела взглядом всех присутствующих.
В ожидании ответа все глаза устремились на Рата. Но он не спешил. Рат поставил чашку на столик и некоторое время сидел молча.
– Знаешь, я мог бы ответить тебе сотней различных способов, но большинство ответов ты не поймешь.
– Почему это?
– Потому что у нас с тобой разный язык.
Катя недоуменно уставилась на него.
– Разный?..
– Ну да, – Рат улыбнулся, – язык ведь определяет очень многое. В том числе и то, как мы мыслим и что можем понять. Вот, например, в языке североамериканских индейцев майду существует всего три слова для обозначения цветов: «лак» – красный, «тит» – сине-зеленый и «тулак» – этакий желто-оранжево-коричневый. Как ты считаешь, какой они видят радугу?
Катя наморщила лобик:
– Ну, мы-то говорим на русском, а не на этом…
– Русский язык очень велик, – терпеливо продолжил Рат, – и различие между нами в том, что я владею им всем, а ты всего лишь маленькой частью. Ну, например, ты знаешь, кто такой амбидекстер?
Катя молчала.
– А, скажем, лиганды?
Катя нервно пожала плечами.
– А при чем здесь Бог?
– Значит, ты считаешь, что способна обсуждать Бога, не имея представления, чем различаются божественная сущность,  божественная природа  и божественная ипостась? 
Катя насупилась, но ничего не ответила. Рат покачал головой:
– Вот видишь, ты просто не можешь состыковать мой язык со своим. Ты… видишь радугу из трех цветов, а на самом деле их даже не семь, а все пятьдесят. Или сто. Для тех, кто сможет  их увидеть. И даже если я очень захочу, то все равно не смогу  объяснить тебе, насколько она прекрасна на самом деле. 
Но Катю было так просто не взять.
– Это все отговорки, – отрезала она, – ты просто не можешь ответить на мой вопрос, вот и увиливаешь, понятно?
Рат улыбнулся.
– Ну хорошо, я попытаюсь ответить тебе на твоем языке. – Он сделал паузу и внезапно задал странный вопрос: – Скажи мне – холод существует?
Катя недоуменно вытаращилась на него, а затем рассмеялась.
– Ну ты и скажешь…
Но Рат покачал головой.
– А ведь на самом деле, Катя, холода не существует. В соответствии с законами физики то, что мы считаем холодом, в действительности является отсутствием тепла. Человека или, скажем, какую-то вещь можно изучить на предмет того, имеет ли он или передает энергию. Абсолютный ноль – 273 градуса по Цельсию – это полное отсутствие тепла. Вся материя становится инертной и не способной реагировать при этой температуре. Холода не существует. Это слово означает лишь то, что мы чувствуем при отсутствии тепла, – Рат замолчал и обвел всех присутствующих внимательным взглядом. Все молчали, переваривая сказанное. Рат снова повернулся к Кате: – Как ты думаешь, а темнота существует?
Катя растерянно покосилась на Гаджета, потом перевела взгляд на Машу и только затем на Рата:
– Ну… да.
– Это опять неверно. Темноты также не существует. Темнота на самом деле есть отсутствие света. Мы можем изучить свет, но не темноту. Мы можем использовать призму Ньютона, чтобы разложить белый свет на множество цветов и изучить различные длины волн каждого цвета. Но мы не в состоянии измерить темноту. Простой луч света может ворваться в мир темноты и осветить его. Как мы можем узнать, насколько темным является какое-либо пространство? Только измерив, какое количество света имеется в нем. Не так ли? Темнота – это понятие, которое человек использует, чтобы описать, что происходит при отсутствии света.
Он опять сделал паузу.
– И теперь последний вопрос, Катя, – зло существует?
Катя поджала губы, вскинула подбородок и с вызовом ответила:
– Да! Оно существует везде и каждый день. Жестокость людей по отношению друг к другу, издевательство над невинными животными, преступления, войны и насилие по всему миру. И каждый человек обязан всеми силами бороться против любого…
Но Рат не дал ей закончить:
– Зла не существует, Катя… или, по крайней мере, его не существует для него самого. Зло – это просто отсутствие Бога. Оно похоже на темноту и холод. Зло – это слово, созданное человеком, чтобы описать отсутствие Бога. Бог не создавал зла. Зло – это не вера или любовь, которые существуют, как свет и тепло. Зло – это результат отсутствия в сердце человека веры и Бога. Это вроде холода, который наступает, когда нет тепла, или вроде темноты, в которую мы погружаемся, когда нет света. – Рат замолчал.
В комнате повисла оглушительная тишина. Никто не шевелился. Даже Гаджет прекратил жевать. Через минуту Рат опустил взгляд в чашку и, усмехнувшись, буркнул:
– Пойду добавлю еще кипяточку.
После чего поднялся и ушел на кухню. Гаджет шумно выдохнул:
– Да уж, сказанул… Слушайте, а может, он, это, монах? Ну были же раньше всякие такие ордена. Тамплиеров там или храмовников. Может, он из этих. Они ж тоже умели мечом неплохо орудовать, и по поводу Бога у них язык был подвешен нехило. Я вот думаю…
– Слушай, Гаджет, заткнись, – едва ли не со стоном бросила Барабанщица.
– А чё? – не понял тот.
– Думать мешаешь. Очень, знаешь ли, полезное занятие. Хотя некоторые, – она смерила Гаджета свирепым взглядом, – об этом даже не подозревают.

10

– Значит, говоришь, один он был?
Трофим Алексеевич Чумак, в определенных кругах человечества начала XXI века более известный под кличкой Пацюк, откинулся на спинку кресла и задумчиво потер рукой гладко выбритый подбородок.
– А с остальными вы к тому моменту уже разобрались?
– Ну да.
Стоящие перед ним трое мордоворотов неуверенно переглянулись. Смотрелась эта тройка весьма живописно. Один из них пребывал в полусогнутом положении и с трудом держался на ногах – судя по всему, дело было не только в том, что его штаны в области паха распирал бандаж. Лицо второго украшал замысловатый синяк. На первый взгляд синяк можно было принять за некую крутую татуировку здоровенного, на полморды, следа раскрытой ладони. Ну а третий… третий, прямо скажем, был настоящей звездой шоу. Всю его физиономию занимал огромный, похожий на спелый темно-фиолетовый баклажан, нос, местами заклеенный узкими полосками пластыря и оттого еще больше притягивавший к себе взоры окружающих.
– И откуда он появился – никто из вас не заметил? – спросил Пацюк.
Все трое вновь неуверенно переглянулись.
– Не-а… может, из-за джипа? – растерянно протянул один.
– Да-а-а, – протянул Пацюк, – вот, значит, как оно… упустили, стало быть, клиента, да еще какой-то урод вам троим по шеям накостылял. Один, блин! А вы даже не заметили, откуда он появился. Хор-ро-ши, нечего сказать… – Трофим Алексеевич замолчал, глядя на них тяжелым взглядом. Но мысли его сейчас были далеки от неудачливых подчиненных.
Когда Петлюра, правая рука Пацюка, сообщил, что поставщик просит оказать услугу и предлагает за это хорошие бабки, Пацюк задумался. Нет, бабки, конечно, дело хорошее, да и услуга, прямо скажем, не так уж и напряжет. Все равно ребята застоялись. Уж больно все гладко как-то идет. Не то что в овеянных славой девяностых. А это плохо. Когда все гладко – народ расслабляется, начинает жирком обрастать, нюх теряет. А тут и бери их голыми руками. Так что за шанс поднапрячь братву надо было только спасибо сказать.
И опять же не за просто так. Хотя для Пацюка не столько деньги были важны, сколько сама возможность помочь нужному человеку. Деньги это что – оценка. Ну, навроде как в школе. Коль сделал все правильно, по уму, кому надо – помог, кого надо – припугнул, кого надо – сделал должником, а кого и другом, вот тебе жизнь оценку и ставит. Пятерку, скажем. Как учительница в школе. Только баблом. А ежели где ошибся, куда-то не туда влез, не тем людям дорогу перешел или, там, с нужными людьми пожадничал, то может и троечку закатать. То есть не только не наваришь, что думал, но и свое бабло потеряешь. И еще слава богу, коли так. Вполне государственная оценка.
Пацюк в таких случаях не обижался. Он сам школу с трудом закончил на тройки. И только потом, на первой ходке, до него дошло, что если во всех школах так учиться, не напрягаясь, а самым важным в жизни считать возможность «оторваться по полной» и «ни в чем себе не отказывать», то вполне можно на всю жизнь так троечником и остаться. И тогда жизнь у тебя будет ну в точности по кино «Джентльмены удачи»: украл-выпил – в тюрьму, украл-выпил – в тюрьму. Ну а на старости лет, когда сил не останется, доживать век младшим помощником старшего дворника. И сидючи в драном ватнике, с беломориной в беззубом рту, гнать волну сидящим вокруг таким же, как и он, троечникам по жизни, насчет того, каким лихим он был в молодости, да сколько бабла через его руки прошло, да сколько «ходок» он сделал…
А ведь вокруг разворачивались такие возможности, что только держись. Причем, как Пацюк заметил, лучше всего в них устраиваются как раз те, кого он всю жизнь считал уродами и сплошными недоразумениями, – всякие отличники-ботаны. Нет, по первости в люди всегда выходят лихие ребята, коим сам черт не брат. Вот только надолго ли. Кто из тех, с которыми Пацюк начинал, ныне по земле ходит? Лис да он, Пацюк. А остальные кореша – все уже под гранитной плитой на кладбище.
Нет, погуляли они красиво. Пока он, Пацюк, с цифирками разбирался, дебет-кредит осваивал, учился баланс сводить, короче, восполнял и преумножал то, на что в школе плевал с высокой колокольни, предпочитая доводить училок до белого каления, мужики по Канарам катались, блядей в шампанском купали и над ним, Пацюком, посмеивались. Один Лис не смеялся…
И что? Булыжник вон троих бухгалтеров в бетон закатал, а четвертый его все одно кинул. Да и сбежал с его деньгами. Булыжник орал: «Найду – кишки на кулак намотаю». Да так и не успел найти. Стольким людям должен оказался, а денежки-то фьють, исчезли вместе с бухгалтером. Так и сгинул Булыжник не за грош. Кремень пулю поймал. Шалва тоже. Лысого в машине взорвали. Левона так и не нашли… Короче, всем им жизнь оценки выставила. Окончательные. Двойки, стало быть. А на том месте, где палатки стояли, которые Булыжник крышевал, теперь двухэтажный супермаркет высится. Хозяином у которого как раз вот такой ботан-отличник. И не один у него супермаркет, а целая сеть. И квартира в Лондоне. А не два квадратных метра на Ваганьковском. Так что, блин, правильно гласит народная мудрость: ученье – свет… этот.
Ну так вот, когда Петлюра сообщил ему о том, что поставщик просит оказать услугу, Пацюк крепко задумался. С одной стороны, услуга – это хорошо. А с другой – не нравился ему этот партнер. Непонятно даже чем. Товар – первый сорт. Поставки всегда аккуратные. И появился очень вовремя. Таджики совсем было рынок под себя загребли и стали цены задирать, а тут вдруг – раз и появился он, а вместе с ним и возможность послать таджиков домой. То есть на хрен…
Но… не то что-то было с этим клиентом. Неправильно. Не по-людски. Какое-то время назад он даже попытался своих людей по следу пустить. Хоть его от этого и потом прошибло. И правильно прошибло, между прочим. Потому как его людей тут же вычислили, положили носом в пол и велели передать, чтобы он, Пацюк, больше так не делал. Он и повинился, и даже мзду принес. Но то, что его люди заметили, прежде чем их носом в пол положили, ему не понравилось. Очень даже не понравилось…
Пацюк вздохнул и махнул рукой.
– Ладно, идите отдыхайте. То есть это, блин, – Пацюк хмыкнул, – лечитесь. Я стало быть, сам с этим разберусь.
Когда за троими неудачниками закрылась дверь, подал голос Петлюра.
– Мятного – не он.
– Чего?
– Мятному яйца не тот мужик отбил.
– А кто?
– Баба. Он ее сначала метелил, а как тяжелый махач пошел – выпустил и дернулся было на того мужика. Да только он Сливу и Кабана к тому моменту уже положил, вот Мятный и притормозил. Ну а она сзади подобралась и носком ему… мне Тухлый доложил. Он все через стекло видел.
Пацюк задумчиво покачал головой.
– А чё Тухлый за стеклом-то задержался?
– Да он говорит, что тот мужик так на него взглянул, что у него все кишки опустились.
Пацюк понимающе кивнул. Да, от Тухлого много ждать не приходилось, он был не боец – так, шавка на подхвате.
– Еще чего заметил?
– Зассал, сука, – мрачно констатировал Петлюра, – так из дверей и не вышел, пока наши не подъехали.
Пацюк протянул руку и взял с тарелки кусочек сыра. Рядом на столе стояла ваза с фруктами, два фужера и бутылка французского вина. Пацюк с большим удовольствием сейчас жахнул бы водки с салом, но… прошли времена, когда среди серьезных людей круто было изображать из себя паханов. Теперь это не катит, вчерашний день. Теперь круто носить не слепящий глаза золотым блеском «Ролекс», а скромненько посверкивающий корпусом из белого золота, на первый взгляд больше похожим на стальной, «Петек Филипп». А роскошь демонстрировать не массивной «голдовой» цепью с полкило весом на груди, а внешне скромненькими такими ботиночками ручной работы и дорогим костюмчиком с непременной парой косых стежков, демонстрирующих понимающим,  что это – штучная вещь. Или вот пить французское вино и закусывать его французским же сыром. Теперь круто быть этим самым понимающим… 
– Ладно, Петлюра, ты иди. Мне подумать надо.
Когда Петлюра покинул кабинет, Пацюк откинулся на спинку кресла и задумался. Похоже, началось… Чужаки начали разборки. Причем на его территории. То, что эти  – чужаки, Пацюк понял сразу. При первой встрече. Ведь какую науку в первую очередь осваивают правильные пацаны. Верно, крысиную. Науку выживать. Причем самим. Без какой-то помощи и поддержки. Вылезти из щели, цапнуть кусок по размеру – и обратно, в щель. На кого окрыситься, от кого откупиться, а с кем и поделиться. И только потом, переварив, начать присматривать следующий кусок. И всегда, каждую секунду, каждое мгновение знать, что никто. Никто!  Ничего тебе не должен. Даже самый что ни на есть братан, с которым зону топтали и пайку хавали. Потому как у каждого – своя жизнь. И если твоего другана за яйца возьмут (а когда такими делами занимаешься, найти, чем за яйца взять, всегда можно), то он тебя тут же сдаст с потрохами. И пусть разные придурки считают себя всякими крутыми зверюгами – волками там, тиграми или львами. Пацюк всегда точно знал, кто он есть на самом деле. Потому и жив до сих пор, и на свободе…
Так вот, эти  были другими. Не чувствовалась за ними самая главная пацанская школа. Другое чувствовалось. Эти как раз были псами. Знающими, что их спина прикрыта. Нет, выживать они тоже умели, это было сразу заметно. Но недолго. До какого-то момента. Пока не придет дядя со всемогущими «корочками», или не прилетит вертолет с группой прикрытия, или не войдет в прибрежную полосу корабль с десантом. И не это умение было для них главным в жизни. Не под это их жизнь затачивала. А под другое – добиваться своего любой ценой. Потому что если задача не выполнена, то и дядя с «корочками» может не появиться, и вертолет не прилететь. И оттого связываться с ними для Пацюка было смертельно опасно. Они наследят и уйдут, а ему потом расхлебывай, людям объясняй, чё и как на твоей «земле» творилось. Но не связываться тоже было невозможно. Потому что в лучшем случае это означало уйти и оставить территорию, а уж в худшем…
Правда, некоторый шанс появился тогда, когда Пацюк четко понял, что это чужие.  А понял он это, когда его люди, возвернувшись с «базы» чужаков и отмывшись от кровавых соплей, доложили, что «база» у чужаков устроена серьезно. Целый штаб развернут. Полдюжины компьютеров в наемном пентхаузе экранами сверкают. И охрана поставлена – куда там. Им даже в прихожую зайти не дали. Тут же прямо на пол и положили в лифтовом холле. Короче, что, падая, углядели, то и доложить могут. То есть считай ничего.
Но Пацюк и из их путаного доклада понял главное: что это не просто чужаки, но еще и не наши. А вот это уже давало шанс. Потому как против «своих» чужаков у Пацюка руки были коротки. Сейчас, чай, не девяностые. Когда правильные пацаны тему держали. Сейчас время совсем другое. Но вот против чужих… Против чужих у нас, извините, и свои имеются. Ничуть не хуже ваших. У нас не забалуешь… Оставалось только деликатно намекнуть «своим», что на «их» территории пасутся чужие. И… постараться минимизировать потери от неизбежной разборки.
Пацюк уже начал предпринимать для этого кое-какие шаги, но не успел. Чужаки начали первыми… Причем, как выяснилось, в деле появилась третья сила. Ибо тот крутой мужик, который запросто положил его пацанов, явно был из породы тех, для кого главное – чтобы любой ценой…
И потому времени для того, чтобы минимизировать потери, практически не осталось. Нет, можно было по-быстрому вывести все доступные бабки куда подальше, возможности имелись, а затем и самому рвануть куда-нибудь далеко – на Канары, скажем, или на Мальдивы, либо в ставшую в последнее время довольно популярной Доминиканскую Республику. А затем, вернувшись, вместе со всеми покачать головой и принять соболезнования от братвы либо, наоборот, отбить все наезды и клятвенно пообещать, что больше на его территории ничего подобного не случится. И что будь он на месте, не случилось бы и сейчас, да вот унесла нелегкая…
Вот только делать так Пацюк не собирался. Не желал, чтобы эти самые «не наши» чужаки чувствовали себя здесь, на его земле, совершенно свободно. Как ни странно это звучало, но Чумак Трофим Алексеевич, 1956 года рождения, неженатый, детей нет, дважды судимый, имеющий в криминальной среде кличку Пацюк, считал себя патриотом России…
Спустя полтора часа Пацюк вызвал Петлюру.
– Значица так, стало быть. Клиента надо найти. Поднимай всех. Пусть поспрошают таксистов, что возле «Топки» тусуются, да и вообще всех, кто там рядом ошивался. Может, кто видел чё. И по округе пусть пройдутся. Бабок поспрошают. Дежурных в метро… Они же пешком удрали?
Петлюра кивнул.
– Вот! Значит, либо недалеко идти было, либо их в метро заметили. Они же гуртом летели, да еще и не останавливаясь, пока куда-то не добежали, где, как им показалось, их уже не догонят. То есть либо на хазе, либо в вагоне метро. Или в автобусе. В одну машину они бы все не залезли. В общем, пусть ищут, понятно?
– Понятно, – кивнул Петлюра.
– Ну давай, – приказал Пацюк, – а мне кое-куда съездить надо…

* * *

Полковника Кузнецова начальник управления вызвал к себе уже под конец рабочего дня. Когда Алексей Юрьевич вошел в кабинет, то сразу понял, что случилось что-то из ряда вон выходящее. Потому что генерал стоял у окна и смотрел на улицу, а за столом для совещаний сидел полковник Галустов и старательно отводил взгляд.
– Ну и как же это понимать? – начал генерал, едва Алексей Юрьевич успел поздороваться.
– Что, Николай Степанович? – спросил Кузнецов, быстро пробегая в памяти, на чем он мог проколоться.
– А то, Алексей Юрьевич, что на вашей территории, между прочим, действует, причем не особо скрываясь, группа неустановленной принадлежности.
Кузнецов замер. Это действительно был прокол, если не катастрофа. Впрочем…
– Откуда это стало известно?
– Вон, – генерал кивнул в сторону Галустова, – агентура Эдуарда Максимовича сработала.
Кузнецов облегченно выдохнул. Галустов курировал криминал. И если группа, как упомянул генерал, не особо скрывалась, значит, ничего непоправимого еще не произошло. Просто авторитеты не любят, когда на их «земле» появляется некто, не обращающий особого внимания на их интересы. Значит, Галустову «стукнули»…
– Понял, товарищ генерал.
– Что понял, Кузнецов? Как это так получается, что «бандюки» лучше нас сработали?
Кузнецов вздохнул.
– Пока не знаю, товарищ генерал. От погранцов никаких сигналов не поступало. Все обнаруженные каналы тоже под плотным контролем. Я… разберусь.
– Да уж, пожалуйста, – ворчливо закончил генерал и, чуть снизив тон, добавил: – Я понимаю, что вы недавно из командировки, еще не успели до конца войти, так сказать, в колею, но… сами видите, времени на раскачку нет. Эдуард Максимович передаст вам всю необходимую информацию. Свободны.
Как выяснилось, ничего непоправимого действительно не произошло. Некоторое время назад на севере Москвы появилась неизвестная группа, сразу же вышедшая на рынок наркотиков с интересным предложением. Коллеги из «таджикского» отделения как раз провели успешную операцию, разрушившую наработанный канал поставки героина из Афганистана через афгано-таджикскую границу и далее до Москвы. И цены на героин тут же начали расти. Так что новое предложение пришлось как нельзя кстати. И «авторитеты» заглотнули его, как щука живца. И лишь позже, когда стало ясно, что наркотики для этих «новых» всего лишь способ финансирования чего-то… другого, в среде криминала забили тревогу. Очень неуютно, знаете ли, когда твой партнер ведет свою игру, в которой ты не понимаешь не только целей, но и даже методов их воплощения. Как говорится: «Сохрани нас Бог от союзников, чьи мотивы нам непонятны».
Более того, судя по тому, как свободно вели себя «гости», не исключено, что это были свои, только из какой-то конкурирующей «конторы». Хотя Кузнецов на это не рассчитывал. Конечно, наркотики – отличный способ финансирования. Они компактны, их несложно транспортировать и довольно просто конвертировать в любую необходимую валюту. В некоторых случая они и сами служат прекрасным средством платежа. А полученные за них средства сложно отследить. Но… все эти преимущества становятся таковыми, только если действуешь не на своей территории.  Потому что иначе оказывается, что ты своими руками рушишь все, что поклялся защищать…
А потому решено было изначально считать, что это – супостаты.  И в первую очередь следовало понять, для чего они здесь объявились. Затем выяснить, государственные это структуры или частная лавочка. А что, у супостатов это было в порядке вещей. Скажем, то, что американское правительство предоставило знаменитому Панчо Вилье гарантии безопасности, совершенно не помешало конгрессмену Хесусу Баррасу набрать команду наемников и грохнуть этого самого Панчо Вилью за милую душу.
Потом будет ясно, как действовать дальше – устроить громкий захват с широким освещением в прессе, с дипломатическими нотами, с высылкой дипломатов либо взять по-тихому и тем самым посадить на крючок кое-кого из первого властного эшелона. И ихнего, и нашего. Потому что действовать так  нагло, не имея никакого прикрытия, было совершенно невозможно.
А может, и вообще не брать, а, наоборот, не заметить,  причем этак слегка демонстративно, и дать тихо убраться, заронив в сердцах неких весьма влиятельных персон вечную благодарность и любовь. Потому как если эти ребята охотились за каким-нибудь подонком, который был слишком  уж прикрыт с нашей стороны, то гораздо разумнее было дать им сделать свое дело. А потом получить нагоняй за то, что проглядели, вздыхать и оправдываться тем, что, мол, сами же настойчиво рекомендовали не смотреть  в ту сторону. Но принимать подобные решения будет уже явно не полковник Кузнецов, а те, кому он положит на стол всю необходимую для этого информацию. А именно: кто, кого, почему и когда…
Пост наблюдения за указанным адресом развернули уже к вечеру. Алексей Юрьевич только позвонил домой и сообщил, что сегодня домой не придет. Жена лишь грустно усмехнулась и пожаловалась на дочь, которая так же, как и ее папашка, взяла моду ночами шляться неизвестно где. При мысли о дочери у Кузнецова потеплело на сердце. Хоть она у него и норовистая, но правильный человек растет, точнее, верный. Потому как правильный – это соответствующий каким-то правилам, а правила, как и законы, разные бывают. В том числе и неверные.  Непродуманные, принятые под давлением обстоятельств… А что норовистая, так все наши недостатки – это продолжение наших достоинств. Характер у девчонки сильный, вот и норовистая… Но сейчас времени на мысли о семье не было. И полковник Кузнецов вернулся к непосредственным задачам.
К следующему полудню выяснилось, что в группе чуть более десяти человек. И ни один из них не проходил ни по их картотеке, ни по картотеке коллег из ГРУ. Чего, как считалось, в принципе быть не могло. Поскольку профессионалов в столь специфической области в мире не так уж много (ну, просто рабочих мест в этой области весьма ограниченное количество). И все они, как правило, удерживаются в поле зрения соответствующими службами. С разной степенью успеха, конечно. Но того, что в более чем десятке явных профессионалов высокого уровня не окажется ни одного человека, уже известного соответствующим службам государства, предположить не мог никто.
Тогда же выяснилось, что в их распоряжении находится несколько автомобилей со спецномерами. По президентскому указу подобные номера были уже давно отменены, но встречались пока еще довольно часто. И Алексей Юрьевич понимал, почему. Выдавались они, как правило, людям серьезным, облеченным, так сказать, всей полнотой. Или, как минимум, с чрезвычайно широкими возможностями. И не гаишному старлею такие машины тормозить и номера снимать. Себе дороже обойдется. Пусть лучше покатаются, пока срок менять машину подойдет. Они у таких личностей частенько меняются. Как немцы новую модель «шестисотого» выпустят, так, значит, и срок пришел машину менять. Тем более что ментовские синие номера еще за полгода до этих отменили, а до сих пор машины с ними встречаются.
Но Кузнецову это давало возможность получить еще некую толику информации об «объекте». С людьми, поспособствовавшими, так сказать, тому, что у «объекта» появились столь крутые тачки, переговорили и посоветовали на некоторое время исчезнуть из поля зрения. Чтобы не путались под ногами. Из разговора выяснилось, что некоторое время назад машин с подобными номерами было на одну больше, но потом случилась серьезная авария где-то совсем рядом с университетом. А из информации, переданной агентом полковника Галустова, следовало, что «объект» усиленно разыскивает какого-то молодого человека. Судя по всему, студента.
Фотография данного молодого человека в деле тоже имелась. Причем очень хорошего качества. Просто великолепного. Прямо фотопортрет. Причем сделанный талантливым мастером. Так что было совершенно немудрено, что не слишком далекие «пацаны» того криминального авторитета сумели опознать парня в полумраке, шуме и сутолоке ночного клуба.
К исходу следующих суток личность неизвестного была установлена. Им оказался Джавецкий Даниил Андреевич, 1988 года рождения. Кузнецову было показалось, что он уже где-то слышал эту фамилию, но сразу не вспомнилось… На лекциях в университете он не появлялся уже более полумесяца. В общежитии его и его соседа по комнате не видели приблизительно столько же времени. Кузнецов дал команду «пробить» его возможные связи вне университета, знакомства, увлечения, хобби, короче, все, что удастся установить…
Когда на пороге появился капитан Олешко, Алексей Юрьевич сидел и пил чай с лимоном, сонно моргая уставшими глазами. Третьи сутки непрерывной гонки давали себя знать. Поэтому последние сутки Кузнецов держался в основном на стимуляторах. Среди которых крепкий чай с лимоном занимал не последнее, хотя и не самое важное место. Алексей Юрьевич кивнул капитану на стул:
– Садись, чай будешь?
– Н-никак нет, товарищ полковник.
Кузнецову показалось было, что капитан чем-то смущен, но он объяснил его несколько неадекватные реакции обычной усталостью и недосыпом.
– Ну, Павел Андреевич, чем порадуешь?
На этот раз капитан смутился настолько явно, что Алексей Юрьевич поставил стакан на стол и прямо спросил:
– Есть информация?
– Так точно, – кивнул капитан.
– Докладывайте.
– Установлено увлечение Джавецкого.
– И какое?
– Он был диггером. Причем участвовал в том самом погружении, во время которого произошел обвал, вызвавший проседание почвы под Васильевским спуском.
Кузнецов прикрыл глаза. Вот! Вот почему фамилия парня показалась ему знакомой. Она же была в материалах Ващенко, которые он просматривал. Как раз перед командировкой… Просто связать парнишку с той группой как-то в голову не приходило. Причем он тогда поинтересовался у дочери, что это за парень. Машка тогда всячески его ругала, даже обзывала придурком, но Алексей Юрьевич сделал себе зарубку на память: при случае разузнать о том парне побольше. Что-то в Машкином голосе говорило о том, что парень не так уж ей безразличен, как она старалась показать.
Полковнику стало ясно, что сейчас доложит ему капитан. И он задал следующий вопрос, уже зная ответ.
– Связи по этому направлению установлены?
Капитан молча положил перед ним листок с коротким списком фамилий. Алексей Юрьевич опустил взгляд. Третьими сверху в списке стояли имя и фамилия его дочери Кузнецовой Марии Алексеевны. Он некоторое время рассматривал список, вчитываясь в остальные фамилии и пытаясь припомнить, видел ли он раньше этого Джавецкого в гостях у дочери, но потом понял, что не видел. Иначе бы узнал сразу, при первом же взгляде на портрет. Однако это по большому счету ничего не меняло. Алексей Юрьевич кивнул капитану, показывая, что тот может быть свободен, и едва за его спиной захлопнулась дверь кабинета, выудил из кармана мобильник.
Телефон дочери не отвечал. Женский голос сообщил, что аппарат абонента выключен или находится вне зоны доступа. Кузнецов перезвонил домой.
– Ирина, – бодро начал Алексей Юрьевич, – Машка дома?.. Нет?.. Опять сегодня дома не ночевала?.. Да уж, придется серьезно заняться ее воспитанием… Ладно, если объявится – пусть сразу же позвонит мне. Мне нужно у нее кое-что спросить.
Он едва успел дать отбой, как на столе зазвонил стационарный аппарат. Полковник Кузнецов сунул мобильник в карман и торопливо снял трубку.
– Слушаю.
– Товарищ полковник, – зазвучал в трубке голос старшего прапорщика Зарубного, начальника группы наружного наблюдения, – «объект» пришел в движение. Явно готовится к перемещению за пределы места дислокации.
Алексей Юрьевич стиснул зубы и прикрыл веки. Эх, Машка-Машка, во что же такое ты ввязалась?
– Хорошо, – ответил он и бросил трубку на аппарат.
Покидая свой кабинет, полковник Федеральной службы безопасности Кузнецов Алексей Юрьевич занимался совершенно не свойственным ему делом. Он… молился. Молился о том, чтобы в том месте, куда сейчас собирался отправиться «объект», не оказалось бы его дочери – Кузнецовой Марии Алексеевны…

Интермеццо 4

Генерал сидел в кресле, прикрыв глаза, когда в дверь тихонько постучали.
– Да?
Дверь распахнулась, и на пороге появился старший группы встречавших.
– Господин генерал…
– Все готово?
– Да, господин генерал. Аппаратура подключена и настроена. Первичные тесты выдали «оранж».
Генерал поднялся с кресла, пригладил ладонью волосы и кивнул.
– Ну что ж, приступим.
Когда они проходили через холл, все находящиеся там настолько старательно делали вид, что не обращают на них никакого внимания, что не заметить этого мог разве что человек, страдающий аутизмом. И это еще раз доказывало, насколько все они боятся того, что сейчас должно произойти. Впрочем, генералу этот страх был совершенно понятен. Аппаратура, позволяющая работать с вероятностями, все еще считалась экспериментальной. Вернее, она никак не могла перейти в разряд неэкспериментальных уже около сорока лет. И сегодня никто не мог дать гарантий, что это вообще когда-нибудь произойдет. На самом деле никто, даже ее создатели, до конца не понимали, как она работает.

* * *

Генерал занял кресло старшего оператора. Он обладал не столь большим опытом работы на аппаратуре, как присланный на прошлой неделе из центра специалист, сейчас занимающий кресло второго оператора, но он был главным связующим звеном всей группы, поэтому, чтобы шансы на успех не стали совсем уж призрачными, именно ему надлежало взять на себя ведущую роль.
– Параметры вероятностных колебаний?
– Один и тридцать два – один и тридцать шесть, – быстро ответил второй оператор.
– Планируемое возрастание коэффициента?
– До один и восемьдесят семь.
Генерал кивнул. Изменение серьезное, но в одном из экспериментов, результаты которых смогли зафиксировать, удалось поднять коэффициент вероятностных колебаний до один и девяносто два. Так что некий запас прочности был. Теоретически.
– Сколько прослежено вероятностных линий?
– Шесть, господин генерал. Вот, посмотрите, – и второй оператор развернул перед ним на экране шесть графиков, наложенных на одну координатную сетку. Генерал внимательно всмотрелся в каждую из них, потом поочередно вывел на боковой врезке их параметры. Что ж, также вполне среднестатистически. Он кивнул головой, скорее даже не оператору, а своим мыслям, и негромко спросил:
– И с какой начнем?
– Наиболее низкий коэффициент изменения требуется для линий пять и один, но я бы советовал сначала попытаться воздействовать на линию два. На ней просматривается гораздо большая вероятность получить успешный результат всей операции. Во всяком случае, ключевой узел на ней расположен гораздо ближе к текущей нашей точке, чем на всех остальных. И, видите, он гораздо сильнее окрашен в оранжевые тона, чем узлы на других линиях.
Генерал некоторое время молчал, вглядываясь в линии, медленно колеблющиеся на экране, будто рантунг под легким ветерком, а потом небрежно произнес:
– Ну что ж, давайте поработаем над ней.
И ни он, ни второй оператор даже не догадывались, что здесь, в этом месте и этом времени, цветом, обозначающим беспрепятственное движение вперед, к цели, считался зеленый. А оранжевый – это цвет, являющийся смесью желтого, здесь обозначающего скорые перемены на что-то прямо противоположное, и красного…

11

Когда зазвонил мобильник, Данька вздрогнул и несколько секунд недоуменно пялился на него. Он включил телефон полминуты назад и только для того, чтобы сделать звонок, который, как решили на вчерашнем обсуждении, надо было сделать. Высветившийся номер был незнакомым. У Даньки слегка екнуло под ложечкой. И он уже совсем было решил нажать отбой и сразу же выключить телефон от греха подальше, как вдруг, взглянув на визитку, которую держал в руке, сообразил, что звонит именно тот человек, которому он и собирался звонить. Данька торопливо нажал кнопку ответа и, поднеся мобильник к уху, обрадованно заговорил:
– Игорь Оскарович, добрый день! А я как раз собирался вам звонить…
– Вот как? – Голос Потресова в трубке был энергичен и весел. – Выходит, я зря приложил столь невероятные усилия, пытаясь разыскать вас или хотя бы ваш телефон.
– Нет… – Данька смутился. – Извините, Игорь Оскарович, просто я… – и он замолчал, не зная, как объяснить Потресову все, что с ним произошло, и, главное, сомневаясь в том, стоит ли это делать. Но тот не стал дожидаться объяснений.
– Вы в Москве?
– Да…
– А чего ж на занятия не ходите? Я тут с ног сбился. Никто не может сказать, куда вы делись. Что-то случилось? Заболели?
– Ну-у… да, болел я, – промямлил Данька.
– А сейчас как себя чувствуете?
– Сейчас нормально, – брякнул Данька и спохватился: ведь если удастся сделать справку об операции для академки, Потресов может припомнить этот разговор…
Но Данька решил пока об этом не думать. До сессии еще уйма времени, может, и никаких академок не потребуется. Все как-нибудь до сессии само собой рассосется…
– Дело вот в чем, уважаемый студент Джавецкий, я тут переговорил с некоторыми знающими людьми по поводу вашего текста, и они им очень заинтересовались. Возможно, я был не совсем прав, когда считал, что текст – подделка.
– Ага, – обрадованно воскликнул Данька, – я потом нашел.
– Что? – не понял Потресов.
– Ну, тот хвостик, про который вы говорили. Тут просто надпись выцвела, и я его не заметил. В свете лампы.
– А-а, ну так отлично. Значит, сам документ, копию которого вы принесли, еще у вас?
– Не… не совсем, – замялся Данька.
– То есть?
– Ну… я его спрятал.
В трубке послышался короткий смешок.
– Что ж, вполне разумно… но надо его достать и привезти ко мне. Вы могли бы зайти на кафедру сегодня часика в три…
– Игорь Оскарович, – поспешно перебил его Данька, – я… мне пока нельзя появляться в университете.
– Почему?
– Ну… у меня это… вирус.
Потресов помолчал.
– Ну а я к вам подъехать не могу?
– Я… мне… – Данька лихорадочно искал выход из сложившейся ситуации. В принципе можно было, конечно, пригласить Потресова и сюда, но Барабанщица вчера категорически заявила, что все встречи с посторонними людьми надо проводить только на, как она выразилась, нейтральной территории.
– Ну хорошо, я сам к вам подъеду. Только куда-нибудь не в университет.
– Вот как… – в голосе Потресова послышалась ирония, – ладно, приезжайте ко мне в офис. Рискну персоналом. Записывайте адрес…
После того как Данька нажал отбой, он некоторое время посидел, обдумывая столь неожиданное совпадение, а затем вскочил на ноги и бросился на кухню к Рату.
– Рат, все получилось!
– Что? – спокойно спросил тот, макая котлету во взбитое яйцо, а затем в муку и аккуратно укладывая ее на сковороду.
– Я договорился о встрече с Потресовым.
– Хорошо, – Рат положил на сковороду следующую котлету, – когда и где?
– Сегодня, в четыре. У него на фирме.
– Отлично, – кивнул Рат, закрывая сковороду крышкой, – значит, вполне успеем пообедать.
Данька шумно выдохнул. Вот всегда он так. Вроде бы знает обо всем гораздо больше их, а во время обсуждений только сидит, молча прихлебывая чай, или готовит что-то на кухне. Мол, решайте сами, а я тут ни при чем. Мое дело – сторона. Данька теперь никак не мог понять, как Рат вообще оказался среди них. А вот Барабанщица, похоже, кое-что понимала, поскольку не выражала никакого удивления или неудовольствие такой позицией Рата. А когда народ попытался все-таки раскрутить Рата на более доходчивое объяснение, тот только загадочно улыбнулся и сказал не слишком понятную фразу:
– На свете есть только два достойных для человека занятия – учиться и учить. Вот я и не мешаю  вам делать это.
Все недоуменно переглянулись, ничего не поняв, и только Барабанщица серьезно посмотрела на Рата и тихо спросила:
– А помочь?
И Рат столь же серьезно ответил:
– Пока рано…
Не успели Данька с Ратом сесть за стол, как в прихожей раздался звонок. Это оказался Гаджет. Ввалившись в прихожую, он тут же повел носом.
– О-о, а чем это так вкусно пахнет?
– Котлетами, – сообщил ему Данька, – Рат сделал. Будешь?
– Ну… – замялся Гаджет.
Рат усмехнулся.
– Не волнуйся, я сделал много – на всех хватит.
– Тогда конечно! – радостно закивал Гаджет. Но только он помыл руки и уселся за стол, как в прихожей опять раздался звонок.
– Ну во-от, – разочарованно протянул Гаджет, – сейчас точно вся толпа припрется. Опять придется в комнате на полу жрать.
Действительно, на крошечной кухне за стоящим у стенки столом могли спокойно расположиться два, максимум три человека. Так что совместные трапезы не оставляли иных вариантов, кроме как комната. Но там не было стульев.
Пришла Барабанщица. Причем одна. И после нее никто больше не появился. Войдя в прихожую, она так же, как Гаджет, повела носом и спросила:
– Кто-то пожарил котлеты?
– Да, – кивнул Данька, – Рат. Привет, Маш. Ты будешь котлеты? Гаджет уже лопает.
– Ну, Гаджет способен лопать даже подошву от прошлогодних ботинок, – усмехнулась Барабанщица, – только давай. Хотя… все вы, мужики, такие, – махнула она рукой, заходя на кухню. – Ого… а выглядят ничего.
Рат поднялся со своего места.
– Садись.
– Да сиди, я потом, – начала было отнекиваться Барабанщица, но Рат качнул головой.
– Я уже…
Барабанщица посмотрела на чашку с чаем, стоявшую перед Ратом, на тарелку с котлетами и понимающе кивнула, а затем неожиданно спросила:
– А для тебя это принципиально?
– Что?
– Ну… не есть мясо, если ты его сам не добыл.
Рат отрицательно покачал головой.
– Да нет…
– Тогда почему?
Рат улыбнулся.
– Знаешь, есть много вещей, которые я… воздерживаюсь делать. По разным  причинам. Но я не утверждаю, что не буду этого делать никогда. 
Гаджет и Данька переглянулись. Ну вот, опять все те же непонятные заморочки. Ну неужели нельзя выражаться яснее? Данька вздохнул, Гаджет в ответ покрутил вилкой у виска и вновь вернулся к прерванному занятию. Впрочем, похоже, Барабанщица все-таки кое-что поняла.
– Ты дал обет? – взглянув на него в упор, спросила Барабанщица.
Рат спокойно кивнул.
– Да. И давно… – а затем улыбнулся и добавил: – Но к мясу он не имеет никакого отношения.
Барабанщица задумалась. А Рат, все так же улыбаясь, предложил:
– Давай, я положу тебе котлетку…
Данька вдруг вспомнил, что он еще не рассказал Барабанщице о своих переговорах с Игорем Оскаровичем.
– Маш, я дозвонился Потресову. Он ждет меня с документом у себя в офисе, в четыре часа.
– Насчет документа – обойдется, – отрезала Барабанщица, – копии хватит. Где офис?
– В центре.
– В четыре?
– Да.
– Через пятнадцать минут выходим.
Гаджет, покончивший с третьей котлетой, с видимым удовольствием откинулся на спинку стула:
– Ну вот, теперь я готов к встрече хоть с десятком твоих лысеньких профессоров в дурацких очках.
– Почему это лысеньких? – не понял Данька.
– Потому что человеку, Джавецкий, свойственно мыслить штампами, – усмехнувшись, пояснила Барабанщица, – а у нашего Гаджета в голове этих штампов побольше, чем у других. И один из них такой, что профессора непременно лысенькие и в дурацких очках.
– И ничего не так, – обиделся Гаджет. – Что, я профессоров не видел, что ли? Разные они. И вообще…
Что вообще – они так и не узнали, потому что Гаджет замолчал и обиженно насупился. А Данька внезапно вспомнил, что он ведь тоже сначала записал Рата в бомжи. Сразу приговор вынес – «бомж», и точка. И никак иначе даже и не думал называть. Даже после того, как выяснилось, что он очень необычный бомж… И от этого Даньке стало как-то стыдно и захотелось что-то сделать, чтобы развеять тот штамп ну просто в дым.
– Слушай, Рат, а у тебя есть дом?
Рат улыбнулся.
– Есть.
– А семья?
– Тоже.
– И большая?
Рат задумался.
– Смотря как считать. Если со всеми братьями, сестрами, их родственниками, женами и их родственниками, то… где-то около семидесяти тысяч человек.
– Скока? – переспросил Гаджет.
Но Рат продолжил:
– А если только детей, внуков и их потомков, то чуть больше тысячи, – он замолчал и отвернулся, вновь наливая чай. Гаджет сделал круглые глаза и уже откровенно повертел пальцем у виска. Барабанщица нахмурилась, но никак не отреагировала. А Данька просто пытался хоть как-то привести в порядок свои мысли. Да уж, развеял штамп, блин. Такое ни под какой штамп не подгонишь, разве что под тот, что показал Гаджет…
– Ладно, пора! – Барабанщица вскочила с табуретки. – Лучше придем пораньше. Осмотримся…

* * *

Офис Игоря Оскаровича располагался на одиннадцатом этаже современного офисного здания.
Игорь Оскарович встретил их у лифта.
– Проходите. У нас тут ремонт, так что никого нет. Вообще-то это не я арендую, а один из моих основных клиентов. Чтобы мы были, так сказать, всегда под рукой. Все крыло сняли. Тут грязновато, но в моем кабинете уже все закончили, так что прошу туда.
Кабинет оказался просторным – не кабинет даже, а целый офис. Они расселись вокруг длинного стола для совещаний, примыкавшего к рабочему месту Игоря Оскаровича, а Рат сел в дальнем углу, у стены. Игорь Оскарович приветливо улыбнулся и спросил:
– Чаю?
И не дожидаясь ответа, нажал на клавишу пульта, установленного на небольшой тумбе под левой рукой. Дверь распахнулась, и в кабинет вошел… Артур Александрович.
Данька окаменел. А Игорь Оскарович поднялся из-за стола и, раскинув руки, с радушной улыбкой двинулся навстречу Артуру Александровичу.
– Добрый день, а мы вас уже ждем…
В этот момент Барабанщица, как видно, заметившая состояние Даньки, двинула ему кулаком в бок.
– Что случилось, Джавецкий?
– Это… он, –  судорожно сглотнув, хрипло сказал Данька.
– Кто? – удивленно переспросил Гаджет. Но Барабанщица уже все поняла. Она вскочила на ноги и оглянулась, как видно подыскивая, чем бы огреть Игоря Оскаровича, загораживающего проход к двери, но вслед за Артуром Александровичем в кабинет протиснулось еще трое мужчин, а в проеме двери замаячили фигуры еще нескольких. Барабанщица качнулась на каблуках и… влепила обернувшемуся к ним Игорю Оскаровичу хлесткую пощечину.
– Что, а!.. – вскрикнув от неожиданности, Потресов потрясенно отшатнулся от нее.
– Сколько вам заплатили?
Потресов, держась за щеку, сделал еще шаг назад, а затем визгливо закричал:
– Уберите от меня эту истеричку!
Артур Александрович грустно улыбнулся.
– Мне кажется, что в этом нет необходимости. Она больше не будет давать вам пощечин. Ведь так, милая Маша?
Барабанщица с вызовом посмотрела на него и, ничего не ответив, уселась обратно на свой стул.
– Вот и хорошо, – с удовольствием кивнул Артур Александрович, обходя стол и усаживаясь в кресло Игоря Оскаровича, – с вашего разрешения, я ненадолго займу ваше место, – мило улыбнувшись, обратился он к хозяину кабинета. Тот, все так же держась за щеку, сделал приглашающий жест другой рукой. Мол, чувствуйте себя как дома.
– Итак, молодые люди… – вновь улыбнулся Артур Александрович, – очень сожалею, что наша встреча проходит в не столь дружественной обстановке, как хотелось бы, но ничего поделать уже нельзя. Тем более что моя вина в этом минимальна. Не так ли, Даниил?
Данька молча отвернулся. А что он мог ответить?
– Ну хорошо, поскольку Даниил не хочет со мной разговаривать, – после короткой паузы продолжил Артур Александрович, – перейдем сразу к делу, – и он кивнул одному из своих шкафообразных подручных, занявшему позицию у двери.
Тот повернулся и махнул рукой кому-то в холле. Спустя пару мгновений в кабинет вошел еще один человек, одетый точно так же, как и шкафообразные, но несколько меньших размеров, с сумкой в руках. Деловито разместившись за столом для совещаний, он раскрыл сумку и вытащил оттуда ноутбук и еще какие-то устройства, при виде которых Гаджет сделал стойку.
– Кхм… я, с вашего позволения, – начал было Игорь Оскарович, но Артур Александрович не дал ему закончить.
– Останетесь здесь.
– Но позвольте… – возмутился Игорь Оскарович.
– Нет, – Артур Александрович с легкой усмешкой качнул головой, – не позволю. Сидеть! – и подняв глаза, коротко бросил: – Ируан!
Стоявший у двери шкафообразный сделал шаг вперед и опустил руку на плечо Игоря Оскаровича, отчего тот прямо-таки рухнул на пол. Пару мгновений он ошеломленно сидел, а затем, судорожно сглотнув, взмахнул руками.
– Да как вы смеете! Я никому не позволю… кхемк…
Договорить он не успел, потому что шкафообразный, усадивший его на пол, коротко, без замаха вломил ему ногой в живот.
– Все-таки как интересно устроены современные, успешные, интеллигентные и образованные люди… – задумчиво произнес Артур Александрович, – всего несколько часов назад вы, – обратился он к Потресову, – получив от меня очень крупную сумму денег вкупе с требованием устроить мне встречу с интересующим меня молодым человеком, причем в месте, в котором гарантированно будут отсутствовать посторонние, и так, чтобы он ни в коем случае не догадался, кто на самом деле  собирается с ним встречаться, не просто приняли в этом участие, но и показали себя одним из самых деятельных организаторов сего мероприятия. И при этом вы до сих пор продолжаете считать себя интеллигентным и порядочным человеком, которому положено оказывать уважение.  Не так ли? – и он направил на Игоря Оскаровича брезгливый взгляд. Тот со страдальческим лицом отвернулся к стене. Артур Александрович еще пару мгновений смотрел на скорчившегося у стены человека, а затем повернулся к Даньке и… включил печально-доброжелательную улыбку.
– Эх, Даниил, – он печально качнул головой, – как все было бы просто, согласись вы на мое первое предложение. Я действительно собирался выплатить вам эти сто тысяч долларов США. И мы бы спокойно разошлись.
Игорь Оскарович, услышав озвученную цифру, вскинул голову и удивленно вытаращил глаза, а Гаджет, до которого только сейчас дошло, кто такой этот тип с крутой охраной, подпрыгнул на стуле. Ну а Барабанщица прошипела:
– Спокойно…
– Да, представьте себе, – развел руками Артур Александрович, – более того, ваше счастье, что мы отыскали вас именно сейчас. Еще пару недель – и вас пришлось бы просто устранить.
Он замолчал, и в кабинете повисла тишина. А затем раздался удивленный голос Гаджета:
– Это как, убить, что ли?
– Не совсем, но что-то вроде того, – все так же печально согласился Артур Александрович и… переключил улыбку с печальной на добродушную, – впрочем, не будем об этом. Мы же встретились сегодня. До того, как ситуация стала столь непоправимой. Достаточно будет просто отдать мне… документ и не сопротивляться, когда мы немного поработаем с вашими воспоминаниями. Арлуар? – обратился он к подчиненному, сидящему за ноутбуком.
Тот поднял голову и пролаял что-то на незнакомом языке. Артур Александрович понимающе кивнул и вновь перевел взгляд на ребят.
– Значит, еще трое… вы не могли бы позвонить им и попросить их присоединиться к нашей компании.
– Не дождетесь, – зло рявкнула Барабанщица.
– Ну что ж, – развел руками Артур Александрович, – в таком случае нам придется обойтись без вас, – и он коротко кивнул. В тот же момент со стороны ноутбука послышались гудки, и спустя пару мгновений раздался голос Кати:
– Привет, чего случилось?
– Привет, Объедальщица, – прозвучал в ответ голос Барабанщицы, – ты где сейчас?
– В «Шоколаднице».
– Бросай все и дуй сюда. Запиши адрес…
– Катька, это подстава, – заорала Барабанщица, – немедленно позвони папе и расскажи все…
– …поняла, еду, – послышался из динамиков ноутбука спокойный голос Кати. После чего раздались короткие гудки. Артур Александрович покачал головой.
– Достойная попытка, но бесполезная. Как вы уже поняли, она вас не слышала. Впрочем, довольно демонстраций, – и он коротко кивнул подчиненному. Звук тут же исчез.
– Ну а пока мы ждем, когда к нам присоединятся остальные ваши друзья, не могли бы вы, Даниил, передать мне документ.
Барабанщица рассмеялась.
– А вот тут вы пролетели. Ваш документ спрятан в надежном месте.
Артур Александрович мягко улыбнулся и уверенно произнес:
– Этого просто не может быть.
И эта его уверенность была настолько явственной, что все сразу ему поверили. Барабанщица развернулась к Даньке и изумленно начала:
– Джавецкий, ты не…
– Прости, я не… я так и не смог, – виновато ответил Данька.
Барабанщица смерила его презрительным взглядом и, демонстративно отвернувшись, уставилась в противоположную сторону.
– Итак, Даниил, я жду.
Данька растерянно оглянулся и потянул со спины рюкзачок. И в этот момент его внезапно пронзила мысль: «А где Рат?» Все это время никто – ни он сам, ни Артур Александрович, ни его шкафообразные – ни жестом, ни поворотом головы, ни каким-либо иным движением не выдали, что заметили, что в кабинете находится Рат. Он повернул голову. Рат сидел там же, где уселся, когда они вошли в кабинет. Данька облизал внезапно пересохшие губы и, стараясь справиться с бешено колотящимся от сумасшедшей надежды сердцем, хрипло произнес:
– Рат… Рат, я прошу…
Рат встал и, сделав шаг вперед, оказался рядом с Данькой. Данька краем глаза заметил, что на лице Артура Александровича отразилось изумление, как будто он только что обнаружил что-то невероятное.
– Рат… – прошептал Данька.
Рат отрицательно качнул головой.
– Нет, Даниил, теперь  этого мало.
– Чего?
– Просто хотеть, – пояснил Рат.
– Но… что я могу?
– Как минимум не сдаваться, – серьезно ответил Рат.
– Но…
– Рука, когда захочет, всегда найдет оружие, – мягко ответил Рат на еще невысказанный вопрос.
Данька сглотнул, потом повернул голову и, смерив уже начавшего подниматься с кресла Артура Александровича гневным взглядом, вдруг прыгнул вперед и, сграбастав со стола первое, что подвернулось под руку, со всего размаха звезданул им Артура Александровича…
Это оказался степлер. Артур Александрович взвыл, прижимая к груди правую руку, между большим и указательным пальцами которой появилась маленькая блестящая полоска, а Данька отлетел к стене от сильного удара. По-звериному извернувшись, он вскочил на ноги, недоумевая, почему тот шкафообразный, что швырнул его на стену (а в том, что это был один из них, сомневаться не приходилось), все еще не навалился на него, и тут же обнаружил причину этого. Причина висела у шкафообразного на спине и колотила его по уху стиснутым кулачком. Гаджет, размахивая стулом, пытался остановить шкафообразных, ломившихся в дверь. А Рат… Рат обвел разворачивающееся сражение насмешливом взглядом и, шагнув вперед, вскинул руку. Из сжатой ладони вверх ударил короткий луч, налившийся ослепительно-белым светом, мгновенно, словно фотовспышка, заливший помещение. Все замерли, болезненно щурясь и отводя глаза. А Рат коротким и точным движением коснулся шкафообразного, на котором повисла Барабанщица. Хлопок! Шкафообразный исчез, а Барабанщица рухнула на пол. И в этот момент мужик с ноутбуком, который за все время не произнес ни единого слова по-русски, внезапно заорал:
– Витязь!!!
И все пришло в движение. Двое шкафообразных ринулись вперед, но не на Рата, а к Артуру Александровичу, и, подхватив его на ходу под локти, не останавливаясь, вышибли окно и вывалились наружу. Но не рухнули вниз, как следовало бы ожидать, а отчего-то взлетели вверх, в мгновение ока исчезнув за верхним обрезом огромного окна. Еще один ухватил за шкирку мужика с ноутбуком и буквально выбросил его в коридор, и только остальные, уже не обращая внимания ни на кого, кроме Рата, рассыпались по кабинету, охватывая его полукругом. Но Рат прыгнул вперед и взмахнул своим мечом-лучом. Грохот обрушивающихся на пол разрубленных стульев и стола. Хлопок! Еще один! И «шкафообразные» ринулись во все стороны, стараясь побыстрее покинуть этот превратившийся в ловушку кабинет…
Данька шумно выдохнул и, выпустив из пальцев бесполезный теперь степлер, обессиленно опустился на пол. Барабанщица шмыгнула носом. А Гаджет, опустив стул, зачарованно произнес:
– Вау, так ты джедай…

12

– Слушай, Джавецкий, а он действительно сказал, что у него тысяча детей?
Данька открыл глаза и уставился на Кота. Тот вопросительно смотрел на него.
– Нет.
Кот озадаченно уставился на него.
– То есть Гаджет врет?
– Нет, просто он, как обычно, услышал то, что хотел услышать.
– А-а, – Кот понимающе кивнул. – А на самом деле?
– На самом деле он сказал, что если считать детей, внуков и так далее, то около тысячи. А сколько из них детей – не говорил.
Кот задумался.
– Ну, вообще-то все равно много. – Он заглянул в иллюминатор, из которого сквозь просветы в облаках была видна нескончаемая тайга: – Интересно, долго еще лететь?
Данька приподнял голову, окинул взглядом салон старенького военного Ан-24 и вновь втянул шею в воротник армейского бушлата. На той высоте, что шел самолет, за бортом был страшный холод, а теплоизоляция транспортника была значительно хуже, чем у гражданского лайнера. Так что внутри было, мягко говоря, не жарко.
– Не знаю.
Кот покосился на соседей. Всего на борту Ан-24 было два десятка пассажиров. Во-первых, вся их компания в полном составе. Во-вторых, Машкин отец, действительно оказавшийся полковником ФСБ, и десяток его подчиненных. И, наконец, трое каких-то гражданских – мужичок весьма преклонного возраста и типично профессорской внешности (хотя несколько отличающийся от Гаджетова штампа), мужик лет сорока и молодая дама с манерами школьного завуча по воспитательной работе.
С Машкиным отцом они столкнулись еще в офисе. Они только успели немного пригладить свою взъерошенную внешность и выйти в холл, как вдруг за стеклянными дверьми замелькали силуэты в черных комбинезонах и с автоматами в руках, а в следующее мгновение двери взорвались дождем стеклянных осколков и напряженные голоса заорали:
– На пол! Руки за голову!!
Барабанщица рухнула на пол мгновенно. Слегка замешкавшийся Данька получил довольно чувствительный удар по шее и, уже падая, услышал отчаянный крик Гаджета:
– Мы свои! Они сбежали!
Затем раздался испуганный взвизг Игоря Оскаровича. А Рат остался на ногах и, сложив руки на груди и привалившись к косяку разбитой двери, спокойно наблюдал за всей этой суматохой. Спецназовцы, все время настороженно сканирующие пространство холла, офиса и подходы к ним, отчего-то никак на него не реагировали. Спустя мгновение кто-то из спецназовцев, судя по всему командир, поднял руку к уху и произнес в скрытый микрофон:
– Все чисто, товарищ полковник… да… нет, все целы… слушаюсь… – И, шагнув к Барабанщице, тихо спросил: – Ваша фамилия Кузнецова?
Маша убрала руки с затылка и, чуть приподнявшись, ответила:
– Да.
В этот момент послышался громкий хруст стекла под ногами, и в холл торопливо вбежал мужчина в костюме и легком сером плаще. Окинув взглядом открывшуюся картину, он мотнул головой спецназовцу и тихо приказал:
– Молодежь поднять, – после чего шагнул к Барабанщице и, присев рядом с ней на корточки, ухватил ее за плечи. – Ну как ты, цела?
– Да, пап. – Барабанщица, перевернулась и села на полу. – Как ты нас отыскал?
– Не важно… – Отец Барабанщицы покачал головой. – Тебе не кажется, что ты должна мне кое-что объяснить?
– Да, пап… – кивнула Барабанщица. – Только… я не ожидала, что все будет так серьезно.
Данька также уселся на полу, потирая ушибленную шею. И тупо уставился на Рата, который все так же стоял у двери и смотрел на них. Покосившись в его сторону, Барабанщица взяла отца за руку и тихонько заговорила:
– Пап, я должна тебя предупредить…
Ее отец насторожился:
– Что?
– Понимаешь, все эти события имеют под собой… не совсем обычную почву.
Машин отец отреагировал четко. Данька даже уважительно качнул головой… Полковник не стал задавать риторических вопросов типа: «То есть?», «Что значит необычную?», а весь подобрался и коротко бросил:
– Говори…
– Я сама не очень-то понимаю… но здесь есть человек, который может объяснить все гораздо лучше меня. – Она сделала паузу и тихо закончила: – Если, конечно, захочет.
Полковник окинул холл быстрым взглядом, задержав его чуть дольше на скорчившемся Игоре Оскаровиче, затем медленно кивнул:
– Хорошо, спасибо. Разберемся. – И, повернувшись к тому спецназовцу, который докладывал ему о результатах операции, отрывисто бросил: – Всех в управление.
В этот момент на сцену выступил Рат. Он выпрямился, оторвавшись плечом от стены, и, похоже, именно в этот момент стал видимым для остальных участников действа. Потому что спецназовцы мгновенно вскинули автоматы, а полковник качнулся вперед, заслоняя собой Машу.
И в наступившей тишине прозвучал голос Барабанщицы:
– Вот, пап, познакомься – это Рат. Я о нем тебе и говорила.
Рат несколько мгновений молча стоял в той же позе. Словно давая всем время привыкнуть к своему присутствию, а затем шагнул вперед и, подав Даньке руку, чтобы помочь тому подняться, заговорил:
– Извините, полковник, что вмешиваюсь, но никто из них не может оставаться в Москве.
Полковник снова отреагировал довольно быстро. Данька зауважал его еще больше. Суметь за несколько секунд переварить целую тучу необычной, не вписывающейся в привычные рамки информации, выделить приоритеты, определить линию поведения, направленную как раз на то, чтобы за минимальный промежуток времени получить максимально возможную информацию, это, знаете ли, надо суметь…
И никаких истерик и глупых вопросов, качания прав, что, мол, я хозяин ситуации, у меня, мол, тут под рукой десяток спецназовцев, поэтому всем молчать и делать, что я скажу. Он просто задал вопрос:
– Почему?
– Потому что вы не сможете ничем остановить… людей, которые пытались захватить здесь всех, связанных с Даниилом и его находкой.
Полковник покосился на вооруженных до зубов спецназовцев, но вновь не стал качать права, а опять спросил:
– Вы так уверены?
Рат просто ответил:
– Да, – и после короткой паузы добавил: – Когда я говорю ничем, я имею в виду ничем, имеющимся на Земле.
Полковник на минуту задумался, потом поднялся на ноги и, шагнув к Рату, тихо спросил его:
– А вы?
– Я – возможно, – серьезно ответил Рат, – но в этом случае вам стоит знать, что каждый  из них способен при атаке высвободить ударную мощь… – Он на мгновение запнулся, видно подыскивая наиболее понятное определение. – Скажем так, равную пяти-семи мегатоннам в тротиловом эквиваленте. – И после паузы тихо произнес: – Вы действительно хотите, чтобы в Москве или где-то в ее ближайших окрестностях бушевали такие энергии?
Полковник мгновение раздумывал, а затем быстро спросил:
– Что мы можем сделать?
– Увезти всех, имеющих отношение к этой истории, как можно дальше от Москвы.
– Как далеко?
– Не меньше, чем за четыре тысячи километров, – прикинул Рат.
– И как быстро?
Рат пожал плечами:
– Я думаю, что, прежде чем они начнут предпринимать хоть что-то серьезное, у нас есть как минимум два часа.
Полковник явно занервничал, но постарался взять себя в руки.
– Хорошо, я доложу…
Он развернулся, собираясь уйти, но Рат придержал его за рукав:
– Вы можете мне верить или не верить, Алексей Юрьевич, но если я прав, то пятнадцать миллионов жителей и приезжих, которые сейчас находятся в Москве, через два часа могут… вскипеть и превратиться в пар…
Полковник замер, потом внимательно посмотрел Рату в глаза и медленно кивнул:
– Спасибо, я понял…
Потом была «газель» с мигалками, стремительные гонки по московским магистралям, военный аэродром где-то в ближнем Подмосковье, и вот уже несколько часов они находились в воздухе, лишь однажды совершив короткую посадку для дозаправки.
Катя успела появиться у подъезда здания как раз в тот момент, когда их загружали в «газель». Кота и Барабанщицу привезли, когда самолет уже стоял в начале взлетной полосы с работающими двигателями. Последними в салоне появились трое гражданских – старичок, мужик и дама-завуч…
Первый час лета все были еще слишком возбуждены. Кот с Немоляевой и Катя выспрашивали у Даньки и Гаджета подробности произошедшего, Барабанщица и полковник сидели впереди и о чем-то тихо разговаривали. А Рат откинулся к борту и задремал… ну, или сделал вид, что дремлет. Потом полковник ушел куда-то вперед, в кабину к пилотам, а Барабанщица подсела к ним. Гаджет тут же переключился на нее.
– Не, Маш, ну ты и круто!.. – размахивая руками, восхищался он.
– Чего?
– Ну когда спецназ ворвался – прям сразу на пол упала.
Барабанщица пару мгновений раздумывала, воспринять это как похвалу или как оскорбление, но видно, так и не придя ни к какому мнению, нехотя пояснила:
– Меня папа еще несколько лет назад научил… ну после «Норд-Оста».
– Чему?
– Как действовать в экстремальных ситуациях…
– И чё? – не понял Гаджет.
– А то, что надо не права качать или таращиться по сторонам, как некоторые, а стараться максимально не мешать  профессионалам, – язвительно пояснила Барабанщица, – каждая лишняя секунда, которую боец потратит на такого тугодума, как ты, дает преимущество террористу. А знаешь, сколько патронов выпускает за секунду автомат Калашникова?
– Не-а.
– Десять!
Гаджет уважительно покачал головой:
– Да уж, серьезно у вас с отцом дела поставлены… а куда летим?
Барабанщица сердито зыркнула на Гаджета и отрезала:
– Не знаю.
Гаджет кивнул, мол, все понятно – военная тайна. А Барабанщица демонстративно отвернулась и, привалившись к Данькиному плечу (отчего у него екнуло сердце), прикрыла глаза. Гаджет смущенно потупился, а потом выудил из-под лавки свой рюкзачок, заткнув его под голову, и сам растянулся на лавке.
Немного погодя заснул и Данька. И проснулся только один раз, когда они заходили на посадку для дозаправки. Едва приподняв отяжелевшие веки, он лежал, ожидая, что им скомандуют выгружаться, но никто никаких команд не подавал, более того – ни ученые, ни спецназовцы даже не встали с лавок. Так что Данька вновь закрыл глаза и заснул под грохот каблуков солдат, лазающих по крылу с топливозаправочными шлангами. И вот сейчас его разбудил Кот…
– А ты давно не спишь?
Кот задумался.
– Да часа три уже.
Данька удивленно посмотрел в иллюминатор.
– Странно… и все светло.
Кот хмыкнул.
– Так это уже следующий  день…
Данька недоверчиво уставился на Кота.
– Как это?
– Мы же навстречу солнцу летим, – объяснил тот, а потом, понизив голос, доверительно сообщил: – Я сам ни фига не понял. Мне мужики растолковали, – и он кивнул в сторону спецназовцев.
Данька покосился на них, а потом перевел взгляд на Рата. Тот сидел в той же позе, какую принял, когда они только сели в самолет.
– Блин, мужики, а я все думаю, чего мне в жизни не хватает, – раздался недовольный голос Барабанщицы, – оказывается, вот такого занудного будильника.
Данька дернулся.
– Ой, Маш, прости… я это…
– Нет, Джавецкий, – заявила та, протирая глаза кулаками, – и не проси. Больше я сегодня с тобой спать не буду.
Кот вытаращил глаза, а потом не выдержал и заржал. И это послужило сигналом для остальных.
Спустя пять минут все снова сидели тесной кучкой. Гаджет зевал и тоже тер глаза, Катя, вывалив на колени содержимое косметички, пыталась что-то с собой сделать, пользуясь стильным, но совсем уж узеньким зеркальцем, закрепленным на откидной крышечке губной помады. Ее потуги вынудили Гаджета авторитетно заявить:
– Нет, все-таки современные женщины совершенно разбаловались. Привыкли, понимаешь, что зеркала на каждом углу.
Катя на мгновение прервалась, одарила его презрительным взглядом, а затем продолжила свое занятие.
Минут через пять из кабины пилотов вернулась Барабанщица. Рухнув на лавку, она весело заявила:
– Через полчаса начнем снижение.
– Ну, слава богу, – проворчала Немоляева, – а то у меня уже все тело болит. И вообще, у меня завтра должно было быть собеседование по поводу работы. А теперь все рухнуло. И все из-за него, – и она с какой-то подспудной ненавистью посмотрела на сидящего неподалеку Рата.
– Нет, – вскинулся Данька, у которого из-за столь несправедливых обвинений засосало под ложечкой, – не из-за него, а из-за меня… И вообще, – он сделал паузу, облизнул губы и глухо произнес: – Простите меня за то, что я вас всех в это втянул. Я не знал…
– Да ладно, чё там… – несколько растерянно пробормотал Гаджет. – Мы ж не в обиде. Вон какая жизнь интересная пошла. Раньше у меня та-акие проблемы были – в универе, с предками и вообще. А сейчас смотрю на них – оказывается, тьфу, а не проблемы…
– Да уж, успокоил, – хмыкнула Барабанщица, а потом положила Даньке руку на плечо и серьезно сказала: – Не вини себя, Даниил. Кто же знал, что ты так  вляпаешься. Мы и сами не думали, что все так круто завертится. Да и, в конце концов, к кому бежать, если припрет, как не к друзьям? Правда ведь?
И все принялись бурно утешать Даньку и говорить, что все нормально, мол, это ж такое приключение. Будет что рассказать, когда все закончится…
Минут через пять, когда все как-то успокоились, Катя задумчиво покосилась в сторону Рата и тихо произнесла:
– А все равно странный он какой-то. Я в первый вечер, ну когда мы на кухне пельмени варили и бутерброды резали, включила «Дом-2». Так он бросил взгляд на экран и отвернулся равнодушно. А я спрашиваю: «Рат, а кто вам больше нравится – Солнце с Маем или Роман с Бузовой?» А он так, ну, по-своему, улыбнулся и говорит: «Извините, Катя, но никто из них мне неинтересен». Я так удивилась. Спрашиваю: «Почему?» А он усмехнулся и говорит: «Быт и дрязги крестьян могут быть интересны либо таким же крестьянам, либо этнографам. Я не являюсь ни тем, ни другим». – Она покачала головой. – К чему это он так сказал, до сих пор понять не могу…
– Не странный. Просто… другой, – решительно ответил Гаджет.
– Какой? – не поняла Немоляева.
– Ну, другой, понимаешь… – Гаджет задумался (что случалось с ним крайне редко). – Просто мы смотрим на него и видим, что у него, как у нас, две руки, две ноги, одна голова. Одет тоже вроде обычно. По-русски говорит. Котлеты жарит. И мы думаем, что он такой же, как и мы. Ну, чуть больше знает, немного больше умеет, но в целом… а он другой, совсем другой. – Гаджет замолчал.
Некоторое время все сидели так же молча, размышляя над его словами.
– Да. Ты прав, – согласился Данька. – А мы идиоты.
– Почему? – удивился Гаджет.
– Потому что откуда бы он ни пришел к нам – с другой планеты, из параллельной вселенной или из другого времени, но сейчас он здесь, с нами. А мы бездарно теряем это драгоценное время.
И все повернулись и посмотрели в сторону Рата. А тот, как будто почувствовав их взгляд, открыл глаза и мягко улыбнулся. И все глупо заулыбались в ответ. А до Даньки внезапно дошло, что имел в виду Рат, когда в ответ на Машино: «А помочь?», ответил: «Пока рано…»
Дело было не в том, что он не хотел,  а в том, что они еще не были готовы  учиться у него по-настоящему.
Кот покачал головой и задумчиво произнес:
– И чем это таким вас там стукнуло…
– Где? – не поняла Немоляева.
– Ну, в офисе у Потресова, – пояснил Кот, – Бара… кхм, извини, Маш, но ты за последние десять часов наехала на Джавецкого только один раз. Да и то скорее по привычке. А Гаджет и Джавецкий вдруг стали говорить какие-то нереально умные вещи… что же там произошло? – Он испытующе уставился на Даньку.
Данька открыл было рот, но не нашел нужных слов, чтобы выразить свои ощущения…
Из кабины пилотов высунулась голова летчика:
– Приготовьтесь, сейчас начинаем снижаться…
Аэродром оказался довольно небольшим. И не слишком обустроенным. Они вылезли из брюха самолета и встали кучкой шагах в двадцати от спецназовцев.
– Да уж, ну и дыра… – покачала головой Катя, зябко кутаясь в шаль. В Москве уже наступила весна и на деревьях появилась первая зелень, а здесь между покосившимися ангарами и пирамидами бочек с горючим еще лежал снег. А чуть вдалеке, там, где начиналась стена тайги, под деревьями виднелись не тронутые весной сугробы.
– Эй, зёма…
Данька обернулся. Из кабины бензозаправщика на него смотрел парень в бушлате и шапке-ушанке с кокардой.
Данька подошел поближе к кабине.
– Привет. – Парень выпрыгнул наружу и протянул ему руку. – Закурить не найдется?
– Не курю. – Данька покачал головой.
– А-а… – Парень разочарованно кивнул. – Откуда будете?
– Из Москвы.
– Понятно… Экстремалы, значит?
– Чего?
– Ну, на Двугорбую сопку кататься поедете, да?
– Да я не знаю… – Данька замялся, не представляя, как объяснить, кто они и откуда. Да и нужно ли это делать?
Но парень уже потерял к нему интерес. Вернее, переключил его на другой объект. Объект приближался к ним на высокой скорости, стоял на подножке тентованного «ГАЗ-53», который оглашал окрестности отчаянно визжащим двигателем и вторящим ему редуктором заднего моста.
– Коновалов, ты почему еще здесь? У ноль полсотни первого вылет через час, а ты в ус не дуешь.
– Я счас, товарищ прапорщик, уже еду, – заторопился парень, запрыгивая в кабину.
– Ох, дембельнешься ты у меня в последней партии, – грозно пообещал прапорщик и, хлопнув ладонью по крыше кабины своего «дромадера», проследовал дальше куда-то по своим делам.
– Почему в последней-то… – обиженно заворчал парень, заводя мотор, и, с жутким скрежетом включив скорость, двинулся в путь к таинственному «ноль полсотни первому», так и не попрощавшись с Данькой.
А того внезапно охватило удивительное чувство, что он находится как раз в какой-то параллельной реальности, где-то в совершенно другом мире. Где властвуют иные ценности и законы, и то, что в их суматошной Москве считается мелочью, здесь – драгоценность, а то, гоняясь за чем они там были готовы гоняться сутки напролет, здесь будет валяться на земле и никто даже не нагнется, чтобы это поднять.
Он посмотрел на Рата и мысленно спросил его: «Рат, а есть что-то, что ценно везде, во всей Вселенной?» И Рат, который в этот момент стоял и смотрел на дальние сопки, внезапно повернулся в его сторону, улыбнулся и медленно кивнул…

* * *

До нужного места они добирались еще несколько часов. У Машкиного отца что-то там не срослось, поэтому на аэродроме не оказалось ни одного готового к вылету вертолета. Так что сначала всех отвели в аэродромную столовую, где накормили до отвала наваристым борщом и гуляшом. А затем им выделили трехосный «Урал» с домиком вместо кузова под смешным названием «кунг», в который они набились, как сельди в бочку, и машина тронулась в путь.
Дорога, по мнению водителя, оказалась не шибко тяжелой. Спецназовцы только три раза выбирались из кузова толкать машину. Так что водитель был доволен, приговаривая:
– Счас еще ничего, а вот через неделю, как все таять начнет, вот тогда держись. Полный финиш!
Наконец «Урал», рыча мотором, въехал в распахнутые ворота какого-то военного городка. Все приникли к маленьким окошкам кунга. Некоторое время они в молчании смотрели на проплывающую мимо картину, потом Катя изумленно прошептала:
– Ну ни хрена себе… тут была атомная война?
– Я думаю, нет, – усмехнулся Данька и, повернувшись к остальным, предположил: – Похоже, начальство в Москве крайне серьезно отнеслось к возможности взрыва мощностью три – пять мегатонн в тротиловом эквиваленте. Вот и загнали нас сюда – в случае чего пострадают только эти развалины и старенький аэродром.
Отец Барабанщицы находился в кабине рядом с водителем, поэтому Данькиных слов не слышал, а вот сама Барабанщица помрачнела.
Машина довезла их до окраины поселка и остановилась у трех больших бревенчатых изб. Из трубы на крыше одной из них тянулся дымок. Водитель, выбравшись из машины, пояснил:
– Михалыч уже пары развел. Это первые здания в поселке. С них дивизия начиналась. Во всех трех избах свое отопление – печи, а не батареи. Потом-то здесь поселковая библиотека была, ну, для гражданского населения, и офицерское общежитие. Для холостяков. А в третьей, знамо дело – баня. Так что – располагайтесь.
– Понятно… – кивнул полковник, – а как со связью?
– Завтра пригоним «КШМ» и довезем на вертолете все, что заказали. А сегодня вас тут Михалыч обиходит. Он в этом поселке почитай всю жизнь прожил. С самого сорок шестого, как дивизию сюда передислоцировали после Японской… Сначала служил старшиной роты, а потом, как в отставку вышел, так истопником в кочегарке работал. И вот еще банщиком. Такие бани устраивал, сам командующий округом каждый месяц сюда к нему попариться приезжал… Так что, когда сокращения начались и войска выводить начали, для него, можно сказать, личная трагедия наступила. Он к нам в поселок перебрался, но все не то. Так что когда вчера вечером распоряжение пришло, так он чуть не вприпрыжку к машине бежал… – Водитель замолчал, бросил взгляд из-под ладони на опускающееся к горизонту солнце. – Разрешите двигаться обратно, товарищ полковник? А то не успею до свету.
– Давайте, – махнул рукой Кузнецов. А что тут было говорить?
Когда машина скрылась за поворотом, Немоляева, провожавшая ее растерянным взглядом, уныло произнесла:
– И сколько нам здесь торчать?
И тут раздался спокойный голос Рата:
– А у кого ты это спросила, Таня?

13

– Главная ценность человека – это свобода!
Катя гордо вскинула подбородок и обвела всех сидящих у костра вызывающим взглядом. Словно приглашая попытаться с ней поспорить.
– А что такое свобода, Катя? – спросил Рат.
Та на мгновение смешалась, но затем с вызовом углубила тему:
– Независимость. Возможность делать то, что тебе хочется. Поступать по своей воле.
– Независимость от кого?
– От всех. Чтобы никто не мог меня заставить сделать то, что я не хочу.
Рат подумал.
– Ну хорошо, о независимости поговорим позже. Давай лучше я спрошу тебя вот о чем – ты видишь разницу между тем, чтобы «делать то, что тебе хочется», и «поступать по своей воле»?
Катя неуверенно покосилась на остальных.
– Ну… нет.
Рат улыбнулся.
– А между тем разница огромная, – он замолчал, обводя задумчивым взглядом горизонт, а затем тихо продолжил: – Бог создал все, что вокруг нас. Во всем – вот в этом камне, в той сосне, вон в той шустрой белке – есть частичка его самого, его овеществленной воли,  его… преодоления  изначального ничто. Но во всем этом,  – он обвел рукой горизонт, – Его и Его воли мало, слишком мало, чтобы все это можно было бы считать Его образом и подобием… Ведь, согласись, не руками же, ногами и не слишком толковой головой мы являемся Его образом и подобием. А именно возможностью обрести волю.  Свободную волю. Подобную Его. Но для этого нам необходимо научиться преодолевать в себе животное. Животное не имеет воли, но… оно способно поступать как ему хочется. Делать то, что захочет. Причем, – тут Рат улыбнулся, – буквально все,  что захочется, в любой момент и… под любым ближайшим кустиком.
И все тихонько засмеялись, заставив Катю густо покраснеть. А Рат дождался, пока все успокоятся, и так же тихо закончил:
– Поэтому, извини, Катя, но тебе придется выбирать: либо поступать так, как тебе хочется, либо по своей воле.  – Он замолчал.
И все некоторое время сидели, обдумывая его слова.
– И что, значит, только так – либо верующий, либо не человек? – спросила Немоляева. – А если я не хочу всю дорогу поклоны бить. Поститься там… Если мне нравится жить весело, ходить на дискотеки. Так я что же, не человек?
Рат улыбнулся.
– Ну, если я так сильно замучил тебя своими постами и поклонами, то да…
Тут все снова засмеялись. А Рат между тем продолжил:
– Но если ты спрашиваешь меня, будешь ли ты, став человеком, жить так, как тебе нравится, то могу тебе ответить совершенно точно – будешь. Просто, то, что тебе будет нравиться, немного поменяется. Но это же произойдет в любом случае. Разве не так? Вот, смотри, маленькому человечку, ребенку, сначала нравится ползать, а не ходить. Сосать пальцы. И… писать в штанишки, а не в горшок…
Новый взрыв смеха был более громким.
– А что, – продолжал Рат, – это же так весело и прикольно. Тут же поднимается суматоха – мама хватает на руки и несет в ванную. Откуда ни возьмись – появляется новая одежда. Ты все это время находишься в центре внимания. Если у родителей гости – так они сразу побоку, и все занимаются только тобой. Чистый гламур! – Рат деланно сокрушенно вздохнул. – Да уж, с тех пор, как придумали памперсы, у детей сразу стало намного меньше возможностей по-настоящему гламурного самовыражения…
Смех перешел в откровенный хохот. Рат дождался, пока все немного успокоятся, и продолжил:
– Но потом проходит немного времени, и ты уже понимаешь: то, что тебе нравилось, пока ты был в совсем нежном возрасте, меняется на нечто совершенно иное. Тебе начинает нравиться рисовать, танцевать, путешествовать. В общем, вещи весьма простые, но все же гораздо более сложные, чем сосать пальчики, – он усмехнулся, – впрочем, многие на этом этапе и задерживаются. Просто вместо пальчиков во рту они используют шприц с дозой, а вместо любимой погремушки – любимый «феррари»… Но это не предмет нашего сегодняшнего разговора. Я просто хочу показать тебе, что на следующем шаге роста тебе вполне могут понравиться другие вещи. И никто не помешает тебе заниматься тем, что тебе нравится. Потому что ты станешь по-настоящему свободной. И будешь поступать по своей воле, а не так, как захочется твоему животному. Ибо человек – это всегда некая точка на туго натянутой нити между высоким, божественным, и низким, животным. Но даже для того, чтобы просто оставаться на месте, приходится все равно постоянно прилагать усилия… так сказать, работать руками. Потому что даже если решишь, что все, ты уже стал человеком и больше никаких усилий прилагать не надо – тебя тут же утянет вниз.
Рат замолчал.
– И что, вера – единственный вариант? – подала голос Барабанщица.
– И нет, и да, – пожал плечами Рат, – на самом деле начинать  ПУТЬ можно очень многими способами. Но потом все равно приходишь к Нему.
– Рат, – тихо спросил Даниил, – а как нам уверовать? Ведь, как я понимаю, просто начать носить крест, ходить в церковь по церковным праздникам, знать, какому святому для чего свечку ставить, – этого мало?
Рат кивнул:
– Это точно. То, о чем ты говорил, на самом деле не вера. Это суеверие.  То есть вера дольняя, суетная, внешняя. Ничего страшного, если внутри нее имеется настоящая, но если нет – то, в общем, совершенно не важно – ходишь ты в церковь или нет. Знаешь ли и читаешь молитвы – тоже. Все – зря.
– Так что, молитвы можно не учить? – обрадованно вскинулся Гаджет. И все засмеялись…
– И прийти к вере вы сможете только сами, – серьезно продолжил Рат, когда смех утих. Ибо у каждого устанавливается свое, только ему присущее единение с Ним. Так, чтобы кто-то взял и вложил в тебя это – не будет. Потому что невозможно. В каждом из вас – только своя частичка Его.
– Но… показать, чтобы мы хоть что-то поняли, можешь? – тихо спросил Данька.
Рат улыбнулся:
– Ну, если вы до сих пор вообще ничего не поняли, то я уже даже не знаю…
И все снова заржали. А когда отсмеялись, Рат внезапно поднялся на ноги.
– А насчет показать… Кто из вас знает какую-нибудь молитву?
– Я знаю, – отозвалась Барабанщица. – «Отче наш» подойдет?
– Вполне, – кивнул Рат, – давайте попробуем ее прочитать. Ты начинаешь, а мы повторяем за тобой.
Барабанщица, набрав в легкие воздуха, начала:
– Отче наш…
И все повторили:
– Отче наш…
– Иже еси на небеси…
– Иже еси на…
– Что вы делаете? – тихо спросил Рат.
И все внезапно вздрогнули – такой явной была горечь или даже боль в его голосе, когда он произносил эти слова.
– Зачем?
– Что? – испуганно пискнула Немоляева.
– Зачем сотрясать воздух ничего не значащими словами? Для чего  вы читаете эту молитву?
Гаджет удивленно пожал плечами:
– Ну… ты ж сказал…
– То есть ты считаешь, Борис, что молитву можно читать точно так же, как, скажем, объявляют станции метро или объясняют приезжему, как быстрее добраться до Кремля?
Они переглянулись.
– А… как? – спросила Катя.
Рат вздохнул:
– Мне казалось, что вы уже должны были это понять. Ну что ж, попробуем еще раз. Ответьте мне, для чего вы читаете молитву?
Все смущенно покосились друг на друга, но ответить никто не рискнул. Кроме Гаджета. Он пожал плечами и пробурчал:
– Так это… положено так.
Рат покачал головой:
– Хорошо. Тогда попробуем по-другому. Ответьте себе,  для чего вы будете сейчас читать молитву?
– Чтобы… достучаться до Него, – робко произнесла Барабанщица.
Рат медленно кивнул:
– Уже теплее.
– Чтобы… соединиться с Ним, – тихо пробормотал Данька.
– Вот, – оживился Рат, – так. Соединиться. Слиться. Стать частью Его. Получить силу, жизнь, знание, увидеть Путь, осознать бремя, что лежит на твоих плечах, – он замолчал и обвел их внимательным взглядом, а затем тихо… попросил: – А теперь попытайтесь прочитать ее именно так, чтобы вам все это удалось. 
Некоторое время на полянке висела тишина, а потом Данька тихо-тихо прошептал:
– Отче наш…
В поселок они вернулись, когда уже почти стемнело. Слегка ошеломленные тем, что у них получилось…  Ужин прошел в полном молчании, а потом они разбрелись кто куда. Рат же отправился в соседнюю избу, где у одного из тех гражданских, оказавшихся учеными, которых начальник полковника сумел мгновенно сорвать с места и отправить вместе с ними, была оборудована лаборатория. Двое других – старичок и женщина – приборами не занимались и таскались по холмам и перелескам вместе с Ратом, ребятами и парой спецназовцев, которые по указанию Машкиного отца сопровождали их команду в то время, когда они покидали поселок. Вроде как для охраны. Хотя какая охрана могла быть лучше Рата?..
Из лаборатории Рат вышел спустя буквально десять минут. И присел на завалинку, глядя в быстро темнеющее небо. Вдалеке послышался вой армейского «уазика». Это возвращался еще вчера уехавший на аэродром отец Барабанщицы. Через пару минут «уазик» вынырнул из переулка и, разбрызгивая грязь, притормозил у первой избы. Полковник Кузнецов выбрался наружу и протянул Рату руку.
– Ну, как дела?
Рат молча пожал плечами.
– Понятно, – пробормотал полковник, подумав, а потом опять спросил: – Гостей не предвидится?
Рат серьезно посмотрел на него:
– Предвидится. Но, я думаю, несколько недель у нас еще есть.
Полковник озабоченно нахмурился:
– И что?
– Не волнуйтесь, Алексей Юрьевич, когда опасность станет реальной – я вас предупрежу, – спокойно пообещал Рат.
– Да уж, – хмыкнул тот, – хотелось бы… Ужинали?
– Мы – да, а вот что касается остальных – не все.
– Понятно. Ну, тогда и я пойду перекушу.

* * *

На ужин, состоящий из приготовленных Михалычем густых, наваристых щей с олениной (старик исповедовал принцип – три первых в день лучше, чем одно) и макарон с тушенкой, Алексей Юрьевич пригласил всю научную группу, которая, как выяснилось, также еще не ужинала. Так что первое время за столом слышалось только тихое прихлебывание и хруст разгрызаемых костей. И только минут через десять Алексей Юрьевич, отодвинув от себя пустую тарелку, повернулся к старичку и спросил:
– Ну, что скажете, Петр Израилевич?
– Знаете, господин полковник, тут, похоже, нужен специалист несколько другого профиля. Скорее философ, чем естественнонаучник. Потому что все, что я понял, это заслуга не столько моего образования и многолетней научной практики, а скорее юношеских увлечений. Я в молодости, знаете ли, увлекался Востоком, даже йогу практиковал… – он сделал паузу, а затем продолжил: – Господин Рат практикует очень интересные вещи, присущие, по мнению большинства, некоторым древним восточным учениям. Скажем, по моему разумению, он использует молитву как некий аналог мантры, то есть некоей формулы, ввергающей человека в особое психофизиологическое состояние. А о совместной литургии рассказывает так, что я, например, тут же припомнил курс лекций академика Ираклиешвили о методиках коллективной интенсификации сознания и мышления, – старичок усмехнулся, – и сам, грешным делом, заслушался. И знаете, к какому выводу пришел?
Вопрос был совершенно риторическим, поэтому никто на него не ответил. Да Петр Израилевич этого и не ожидал.
– Зря мы считаем, что именно Восток является хранилищем некоего недоступного нам тайного знания. В нашем домашнем, посконном, привычном и даже банальном православном христианстве сокрыто много тайн и загадок. И многие чудеса, описанные в христианских священных книгах, вполне могли быть совершенно реальны. Ну, к примеру, хождение по воде аки по суху или, скажем, случай со святым Дионисием, который, после того как ему отрубили голову, взял ее в руки и прошел еще шесть верст от Монмартра до следующего холма, который теперь в его честь называется Сен-Дени.
– Сен-Дени – это во Франции?
– Ну да, ну да…
– Но… там же католики.
– В то время, когда проповедовал святой Дионисий, никаких католиков еще не было. Католики – первые раскольники церкви. Знаете, как они появились?
Алексей Юрьевич отрицательно покачал головой.
– Все просто. Некая группа церковных иерархов во главе с иерархом самого знаменитого, густонаселенного и одного из самых богатых городов Римской империи, а именно Рима, решила, что им недостает власти и влияния. И отделилась от единой церкви. Папа, кстати, до сих пор еще и епископ Рима. По традиции, так сказать… И никакого другого епископа Рима, кроме него, не существует, – Петр Израилевич задумался. – Знаете, а ведь именно после раскола количество христианских чудес заметно пошло на убыль. Может, именно тогда, после раскола, церковь увлеклась внутриконфессиональным противоборством и стала терять то, чем обладала? Потому что то, что прекрасно срабатывало против язычества, во внутриконфессиональной борьбе действует слабо. Ведь если некой силой обладают обе  стороны, то это вроде как не сила, а бессилие. Вот и сделали ставку на земную власть и силу оружия…
– Ну, мы с вами, Петр Израилевич, не богословы и не историки церкви. Поэтому оставим подобные предположения на будущее, для обсуждения в более расширенном составе. – Алексей Юрьевич повернулся ко второму мужчине: – А как ваши дела?
Тот раздраженно раскинул руки в разные стороны.
– Ничего?
– То есть?
– А вот так. Совсем ничего. Я пытался делать все возможное с той аппаратурой, которая у меня имеется. И могу констатировать: единственное, в чем я теперь совершенно уверен, так это то, что с имеющимися у нас методами измерения установить что-то достоверное об этом… человеке, или, наверное, будет правильнее сказать – существе, поскольку ни один человек не способен такое вытворять, не представляется возможным.
Алексей Юрьевич несколько мгновений размышлял над сказанным, а затем осторожно предложил:
– Поясните.
– А что тут пояснять. Я попытался снять энцефалограмму. Сначала – полный ноль. Вот посмотрите, – и он продемонстрировал бумажную полоску с ровной полосой. Такое впечатление, что датчики закреплены на трупе. А потом вот, – он показал другую полоску. Все склонились над ней. Петр Израилевич хмыкнул:
– Да уж, оригинально…
– Вот и я о том же, – мужчина уныло вздохнул, – подключил потенциометр – та же картина. Сначала – полный ноль, а затем – зашкаливает. Я переключаю на диапазон х10 – зашкаливает, х100 – зашкаливает, х1000 – зашкаливает! Такое впечатление, что, если ему дать в руки пару проводов, а другие концы присоединить к лампочке, – загорится. Причем внешне – никаких проявлений. Как лежал на кушетке, забросив руку под голову, так и лежит. Пульс, давление, любые иные параметры возьмите – как захочет, такие результаты и будут. Так прямо и говорит: «Андрей Андреевич, сколько надо? Сто? Пожалуйста». Получается, что все наши методы объективного  контроля по отношению к нему – чушь и фикция. Шарлатанство. И мы такие же гадалки с магическими шарами, картами и амулетами, чьими объявлениями так пестрят «желтые» издания. Я тут уже совершеннейшим агностиком стал, право слово…
Петр Израилевич усмехнулся.
– Ну-ну, не стоит так уничижаться, Андрей Андреевич. В конце концов, так оно и есть. И любая научная теория, построенная на совершенно достоверных сведениях, полученных методами самых совершенных и абсолютно объективных измерений, через пару десятков лет оказывается совершенно неверной, а зачастую попросту глупой. Обратитесь к истории науки. Многие научные теории прошлого вызывают у нас снисходительную усмешку. Кажутся милой, даже детской чушью. И мы нередко объясняем наивность предков во многом тем, что они, мол, слишком мало знали об окружающем мире. Да и не могли узнать. Потому что у них, мол, не было таких точных и современных инструментов  изучения мира и себя, как у нас. – Петр Израилевич покачал головой. – А разве можно быть уверенными, что наши приборы так уж точны и объективны. И что они в будущем не покажутся нашим потомкам такими же милыми благоглупостями?
Полковник задумался. Да уж, с этим, как выразился Петр Израилевич, «господином Ратом» с самого начала было ничего не понятно. Начальство ему уже даже начало намекать, а не ошибся ли он, когда поверил в ничем не подкрепленные утверждения совершенно неизвестного лица и увез всю компанию подальше от столицы. В самые глухие места. Максимально далеко от основных научных кадров и стационарного оборудования. Но он сильно сомневался, что наличие этих самых основных научных кадров и стационарного оборудования что-то кардинально изменило бы…
– Ну а вы что скажете, Инна Александровна? – обратился Алексей Юрьевич к четвертой участнице совместной трапезы. Та пожала плечами.
– Что можно сказать… Уважаемый господин Рат действует чрезвычайно профессионально. С точки зрения психологии и педагогики – просто блестящий расчет времени и объема усваиваемого материала. И использование педагогических методик также блестящее. Но… я, если честно, не заметила в его методах ничего из ряда вон выходящего. Гипнозом не пользуется. Иных методов внушения не применяет. Смена подвижных и неподвижных фаз при усвоении материала, в общем-то, известная и вполне стандартная. Просто работает практически без ошибок. С этой  стороны – никакой мистики. Только блестящие навыки, хотя… – она задумалась. Все молча сидели, глядя на нее и ожидая, что Инна Александровна расскажет, что же все-таки необычного она сумела углядеть. Инна Александровна долго молчала, размышляя над чем-то, а затем удивленно покачала головой.
– Надо же, а я только сейчас поняла… ну, после всего, что вы рассказали. У него очень необычная подача материала. Он… не столько учит, сколько заставляет думать. Пропускать через себя каждое слово, каждую мысль… примерять ее на себя. Эдак все время провоцирует – я считаю так, а вы? Со мной происходит вот так, а с вами? У меня это выходит вот таким образом, а как у вас? То есть все время испытывает на прочность свой авторитет учителя. А выдержит ли он это, а вот еще это выдержит? – Она развела руками. – Но бог ты мой, как он все это скрытно проделывает… – Она вновь покачала головой и нервно рассмеялась. – Вроде как все обычно, даже скучновато как-то. Но я сейчас поняла, что они ведь все время думают,  практически каждую минуту… Десяток фраз – и снова думают. Короткий тренинг – и опять. Я еще нигде не встречала такого результата. Даже у подготовленной аудитории, а уж у таких… – и она вновь задумалась.
– То есть, – задумчиво заметил Петр Израилевич, – вместо того чтобы просто их учить, он их развивает и… как бы это поточнее выразить, настраивает, что ли? Ну, как музыкальный инструмент.
Какое-то время все молча обдумывали высказанное Петром Израилевичем предположение, а затем полковник тихо спросил:
– Это опасно?
– Батенька мой, – вздохнул Петр Израилевич, – ну откуда же нам знать? Мы даже не представляем, чего он хочет достичь. Что он собирается… сотворить из них. Не истово верующих монахов-отшельников же, в конце концов… – он запнулся и пожал плечами, – хотя, как знать… – и после короткой паузы добавил: – А впрочем, скорее всего, чрезвычайно опасно. Они же еще дети, хотя считают себя вполне взрослыми. У них еще крайне неустойчивая психика, при таких нагрузках, о которых нам только что поведала Инна Александровна, они очень даже могут запросто слететь с катушек…
Алексей Юрьевич резко отодвинул стул и поднялся на ноги.
– Я бы вам не советовал…
– Что?
– Сразу идти разговаривать с дочерью. Вы ведь к ней собрались?
– Почему? – тихо спросил полковник.
– Потому что это бесполезно. – Петр Израилевич сделал паузу и бросил на полковника крайне выразительный взгляд. Но тот упрямо набычился и снова спросил:
– Почему?
– Потому что вы – отец. А он – Учитель. Причем не просто Учитель, а Учитель, Который Знает Все. То есть непререкаемый авторитет.
Но Алексей Юрьевич не сдавался.
– У меня с дочерью всегда были доверительные отношения.
– Так радуйтесь, – уважительно кивнул профессор, – если в таком возрасте, когда столь легко рушатся все и всяческие авторитеты, вы все-таки сумели сохранить свой авторитет в глазах ребенка, значит, у вас в семье правильно был построен процесс воспитания. Честь вам и хвала. Большинство современных родителей, знаете ли, не могут этим похвастаться. И мой вам совет, не делайте ничего, что сможет обрушить подобные отношения… Например, то, что собираетесь.
Полковник еще минуту стоял молча, размышляя над словами профессора, а затем медленно сел и придвинул к себе тарелку с макаронами.
– Значит, мне остается только… надеяться.
– У каждого родителя наступает в жизни такой момент, когда ему остается только надеяться на то, что он сумел развить в своем ребенке достаточно стойкости и ума, чтобы тот справился с тем бременем, которое свалилось на его плечи. А самому в этот момент действительно остается только надеяться и… молиться. И знаете, что я вам скажу: Господь обычно подбирает нам бремя по силам. И самое главное для нас в этот момент – не испугаться, не начать себя жалеть и… не позволить никому постороннему, даже из самых лучших побуждений – из жалости, из безграничной любви, из страха за нас, скинуть с наших плеч это бремя. Иначе нам может и не выпасть второго шанса стать… тем, кем мы смогли бы стать, если бы вынесли то, что сначала, возможно, и нам самим казалось непосильным. – Петр Израилевич сделал паузу и тихо добавил: – Ведь все, что нас не убивает, делает нас сильнее.

14

– Все, я больше никуда не пойду. – Немоляева рухнула на землю и вцепилась руками в пожухлые стебли прошлогодней травы.
Данька остановился и, тяжело дыша, вытер пот.
– Я больше никуда не пойду, – вновь повторила Немоляева и обвела всех вызывающим взглядом.
Рат махнул рукой, давая команду прекратить движение, и, подойдя к Немоляевой, присел рядом с ней на корточки. Та несколько мгновений все так же с вызовом смотрела ему в глаза, а потом не выдержала и отвела взгляд.
– Я больше не могу… – Теперь ее голос звучал не вызывающе, а жалобно. – Я устала. У меня все болит – руки, ноги, спина. Я уже забыла, когда мылась. У меня просто чудовищные волосы, кожа, ногти… Я же женщина, в конце концов, а не ломовая лошадь. Я больше не могу.
Рат понимающе кивнул и, выпрямившись, коротко приказал:
– Привал.
Все с глухими стонами опустились на землю. Данька скинул с плеч армейский вещмешок, отцепил от него скатку с плащ-палаткой и, раскатав ее, улегся сверху, подсунув под ноги рюкзак, так, чтобы ступни оказались выше головы.
Весна в этом году оказалась неожиданно поздняя. Но снег в тайге за тот месяц, что они провели здесь, уже окончательно сошел, а неделю назад сквозь потемневшие прошлогодние листья и старую траву буйно полезла молодая.
– Тань, не сиди на земле, простудишься, – послышался голос Барабанщицы.
– О господи, да отстаньте от меня все, – со стоном произнесла Немоляева.
– Ага, – спокойно кивнула Барабанщица, – вот только подстели плащ-палатку, и я сразу же отстану, ладно?
Немоляева еще несколько мгновений молча сидела на земле, а потом нехотя поднялась и принялась расстегивать ремешки, которыми плащ-палатка была приторочена к вещмешку.
Данька покосился на остальных. На следующий день по прибытии Рат попросил отца Барабанщицы обеспечить всех сменной одеждой. Ведь из Москвы улетали в чем были… Так что еще через день старенький трехосный «ЗИЛ-131» привез несколько комплектов армейского камуфляжа и шесть укомплектованных вещмешков – с котелками, фляжками, сменным бельем. Немоляева, увидев безразмерные синие трусы, закатила жуткий скандал!
– Я это  надевать не буду, – кричала она.
Рат молча выдержал полчаса непрерывной истерики, а потом только сказал:
– Ходить будем много. По тайге. Поэтому прошу всех позаботиться о том, чтобы у каждого были сменное белье и комплект сменной одежды. Если нет своего – подберите из имеющегося  ассортимента.
После чего просто вышел из комнаты. Немоляева проводила его ошеломленным взглядом, а затем расплакалась. Но на следующее утро вышла в форме, которая, впрочем, неожиданно сидела на ней довольно кокетливо…
Пока они отдыхали, Рат успел подняться дальше по склону и осмотреть горизонт. Данька удивлялся, как легко он шел сквозь любой бурелом. Причем именно сквозь. Там, где им приходилось рубить ветки и растаскивать сцепившиеся сучья, Рат проходил так, будто там была как минимум хоженая тропа, а то и… эскалатор.
Привал продлился пятнадцать минут. Потом Рат скомандовал:
– Подъем!
Все начали нехотя подниматься и увязывать вещмешки. И только Немоляева с упрямым видом осталась лежать на земле. А когда Рат подошел к ней, с вызовом повторила:
– Я же сказала, что никуда не пойду!
Рат несколько мгновений смотрел на нее, а затем вновь присел на корточки.
– Хорошо, Таня, давай договоримся так. Я тебе сейчас расскажу одну историю. А потом, если ты захочешь, я отправлю тебя прямо в Москву. Домой. Причем сделаю так, что тебя там никто не тронет. Для одного человека я сумею так сделать…
Он сделал паузу и начал:
– В одном теплом и мелком заливчике жили моллюски. Им там было очень хорошо – тепло, уютно, тихо. Вода заливчика представляла собой густой бульон, переполненный сытным планктоном. Короче, не жизнь, а малина. Все, что только может хотеть моллюск, – под боком. И так они и жили, не напрягаясь и не заморачиваясь, и не сильно размышляли о том, что там творится в большом мире, за пределами заливчика. А зачем? Все и так классно. Просто супер.
Рат замолчал и окинул всех проницательным взглядом. Ребята слушали, затаив дыхание.
– И все было бы ничего, как вдруг нескольким моллюскам внутрь раковины попали… песчинки. И им стало… больно. Тяжело. Неуютно. И весь этот теплый и уютный мирок ничем не мог им помочь. Помочь себе они могли только сами. И… одни из них приложили все свои усилия, суматошно замельтешив ресничками, чтобы только выбросить из себя эту гадкую, противную и ужасную вещь и снова жить легко и приятно. И умереть в свой срок, превратившись в питательную среду для того самого планктона, которым будут питаться следующие поколения моллюсков. А другие… о-о, другие оказались не робкого десятка. Они прислушались к себе и поняли, что они смогут сделать с этой болью что-то иное. Использовать ее как рычаг, как ресурс, который позволит им понять, зачем они действительно  появились на этом свете, что есть их истинная суть и жизненное предназначение. И они не стали бороться с этой болью, а, преодолевая ее и терпя лишения, иногда даже испытывая голод, начали обволакивать эту песчинку перламутром. Слой за слоем. Слой за слоем. И принесли в этот мир жемчужины… – Рат замолчал. Все тоже сидели и молчали. Молчала и Немоляева. Так прошла минута, вторая, потом Немоляева потянулась к вещмешку и, вытащив из-под себя плащ-палатку, принялась крепить ее ремешками. После чего поднялась, закинула вещмешок за плечи и поправила лямки.
– Ну, чего уставились? – воскликнула она. – Я женщина или нет? Я что, ни одной истерики уже закатить не могу? Пошли.
До сопки, которую Рат определил как цель, они добрались только к полудню. Взобравшись на вершину, без сил рухнули на землю. Даже не подстилая плащ-палатки. Рат несколько мгновений смотрел на них, вконец измученных десятичасовым ночным переходом и трехдневным постом, который он устроил им накануне, а потом мягко попросил:
– Вставайте.
Все ошалело уставились на него. Как? Привала не будет? У них же совершенно нет сил. Ну, ни капельки. Ведь все эти три дня поста он таскал их по лесам не просто так, как в предыдущие дни, а максимально взвинтив темп. Почти перестав делать столь частые в предыдущие дни остановки, на которых они учились входить  в молитву. А потом и управлять собой в этом состоянии. Все поначалу обзывали эти тренинги более привычным для современного человека словом «медитация», но потом почему-то перестали. Хотя Петр Израилевич и Инна Александровна упорно продолжали его использовать.
Ученые вообще, похоже, жили в каком-то своем мире, где для всего было объяснение. Термины. Причем совершенно отличные от того языка, который использовал Рат. Всякие «состояние самадхи», «всеобщий разум» и так далее. Но при этом они почему-то даже не пытались ничего сделать.  Только смотрели со стороны и обменивались, так сказать, мнениями… Впрочем, в последние несколько дней, не выдержав темпа, который задал Рат, они перестали ходить с ребятами, а потом откололись спецназовцы. То ли Алексей Юрьевич убедился, что Рат вполне может управиться сам и защитить от любой опасности, то ли были какие еще причины…
А вчера Рат придумал для ребят что-то совершенно жуткое. Как можно спокойно высидеть, когда вокруг тебя вьются тучи гнуса. И жалят, жалят, жалят… А Рат, буквально окутанный ноющим-жужжащим облаком, только улыбается и повторяет своим тихим, спокойным голосом:
– Концентрируйтесь. Вы же в молитве.  Не все ли равно, что происходит снаружи, если внутри вы соединяетесь с Ним. Забудьте о своем теле. Забудьте вообще о мире вокруг. Все самое главное происходит внутри вас…
Михалыч, тот вообще заявил, что в это время в тайге гнуса еще нет. И, ткнув рукой в сторону их лиц, хмыкнул:
– И-и-и, милаи, ежели бы вас гнус покусал, рази ж вы такими бы были? Вся бы рожа полыхала. А тут…
И действительно, все те прыщи, которые сначала было повыскакивали у них на лицах, потом, когда у них получилось одному за другим войти внутрь  молитвы, отчего-то исчезли с их лиц. А когда ребята вновь вынырнули наружу, в обычный мир – от гнуса не осталось и следа. Только легкий ветерок, негромко шумящая тайга и кроваво-красное заходящее солнце…
– Вставайте, пора, – еще раз сказал Рат.
Первой, кривясь от боли в окаменевших от долгого напряжения мышцах, неуклюже начала подниматься Барабанщица. Потихоньку ее примеру последовали остальные.
– Разбейтесь на пары и станьте друг напротив друга, – приказал Рат. – Так. А теперь вытяните вперед руку и коснитесь друг друга ладонью.
Данька протянул руку и коснулся ладони Барабанщицы. Она была маленькая, но твердая. С бугорками мозолей на подушечках (ну еще бы, после всего того, что Рат делал с ними в течение этого месяца). И прохладная.
– Ну, Джавецкий, ты и печка, – улыбнувшись, шепнула Маша.
Данька кивнул. Ну конечно, если для него ее ладонь прохладная, то для нее его – горячая.
– Плотнее соедините ладони, – послышался тихий голос Рата, – хорошо… А теперь… попытайтесь дотянуться до Него через  того, с кем вы соединены.
Данька чуть прикрыл глаза и уже почти привычно… соскользнул  в молитву. Некоторое время он, как обычно, плыл в неком безвременье и непространстве, а затем почувствовал боль. В ноге. И только спустя несколько мгновений он понял, что это боль не его. Маша натерла здоровенную мозоль, которая не так давно прорвалась. И сейчас ее ступню терзало и дергало. От этих накатывающихся болевых волн Данька едва не вылетел из этого своего состояния, но затем, то ли испугавшись, то ли разозлившись, сделал что-то такое, что… убрало эту боль. Просто сняло ее, как снимают кожуру с апельсина. Отламывая по кусочку, полосками и клочочками, стараясь при этом не повредить нежную мякоть, не раздавить ее и не забрызгаться соком… Затем он почувствовал боль от закрепощенных мышц. Но и тут все, как выяснилось, оказалось достаточно просто. Он нежно коснулся пальцами туго натянутых мышечных волокон. Они были в чем-то липком и потому и сами слиплись друг с другом. Данька осторожно, стараясь не причинять больше  боли, принялся очищать их от этого самого липкого, сбрасывая его легким потряхиванием кисти…
Спустя некоторое время все было закончено. Он радостно улыбнулся и двинулся дальше. Куда-то, откуда лился яркий свет. Он не видел его, потому что здесь  глаза были бесполезны, как руки и все остальное, он просто ощущал его и пользовался привычными понятиями.
Данька поднимался все выше и выше, открывая для себя новые и новые цвета, структуры, сливающиеся в какой-то странный причудливый калейдоскоп, и постепенно проникаясь, приближаясь, выходя на грань понимания того, что это мельтешит вокруг него. А потом он резко, рывком, как ныряльщик, пробивающий головой тонкую пленку воды, просто провалился в понимание…
Барабанщица разорвала контакт резко, буквально отпрыгнув от него. Ее глаза горели гневом.
– Джавецкий… ты… ты… – но она так и не успела ничего сказать, потому что тут раздался вопль Кати.
– Это нечестно!
Все обернулись. Катя стояла в двух шагах от явно смущенного Гаджета и гневно смотрела на него.
– Что случилось? – послышался мягкий голос Рата.
– Он… он был в моей голове! Он читал мои мысли!!
Рат понимающе кивнул, а затем спросил:
– И что?
– Как что?! – возмутилась Катя. – Он… он… залез в мою голову! В мое… приватное пространство.
– А ты?
– Я… – тут Катя слегка смутилась. – Ну… я не хотела. То есть я даже не думала, что это… ну, так получится.
– И это тебя извиняет, – вновь понимающе кивнул Рат, – а Борис, значит, все прекрасно знал, представлял – и все равно, значит, делал. Так?
Катя, подумав, нехотя покачала головой.
– Нет, наверное… откуда он мог знать.
Рат демонстративно задумался.
– Хм… тогда какая-то нестыковочка получается. То есть то, что вполне оправдывает тебя, ничуть не оправдывает его. Или я что не так понял?
Катя неуютно поежилась, но потом упрямо тряхнула челкой.
– И все равно… нельзя так.
– Как?
– Лезть человеку в голову. У человека всегда должно быть приватное пространство.
– Что? – изображая непонимание, переспросил Рат.
– Приватное пространство. Ну, некое место, где он мог бы побыть один. Совсем. Без никого.
Рат удивленно покачал головой.
– Как это?
Катя недоуменно уставилась на него.
– Ну… я смотрела передачу. И там один психолог говорил, что…
– Подожди, – Рат нахмурил лоб, – я ничего не смогу поделать с тем, что ты веришь тому, что говорят по телевизору. Но… ведь ты уже сама сумела почувствовать. Увидеть, что Он есть. Так?
– Ну… да.
– И Он в тебе. Ибо по-другому невозможно. Если ты есть, значит, в тебе частичка Его, ибо вне Его ничего существовать не может. И то, что ты не верила в Него и не могла Его почувствовать, ничего не меняло. Так?
Катя медленно кивнула.
– Так о каком приватном пространстве ты говоришь? – Рат сделал паузу и обвел всех удивленным взглядом, как бы предлагая всем поудивляться вместе с ним.
– Ведь Он уже знает  все твои мысли и желания. Причем сразу, как только они возникли в твоей голове. И потом, если некоторые из них вызывают у тебя чувство стыда или смущения, то разве это не твоя  проблема. Ведь это же твои мысли, не так ли?
Катя медленно кивнула. Она уже, как и они все, перешла в режим напряженного осмысления. Все, о чем говорил Рат, требовалось не просто запомнить, а именно осмыслить, пропустить через себя, примерить на себя и, если оно все-таки еще вызывало отторжение, найти то, что являлось его причиной. И еще раз взвесить, насколько оно, то, что вызывает отторжение, все еще тебе нужно. Не мешает ли оно тебе двигаться вперед, и тогда его следует со спокойной душой отринуть, отбросить.
– И если Он, Высший судия, – продолжил Рат, – уже и так знает все,  разве так уж важно, что твои мысли могут узнать другие? Близкие тебе люди, готовые всегда понять и поддержать тебя, подставить плечо… и простить? Или нет? – И Рат вновь обвел всех вопросительным взглядом. Все молчали.
– Так что  тебе следует сделать, Катя? – улыбнулся Рат. – Продолжить изливать свое возмущение на бедного Бориса или все-таки разобраться со своими мыслями? Навести порядок в своей  голове. И… быть может, принять для этого помощь друга…
Катя несколько мгновений стояла, напряженно нахмурив лоб, а потом подняла голову и, бросив взгляд на Гаджета, тихо произнесла:
– Прости… – а затем, повернувшись к Рату, попросила: – А можно я… потом… ну, когда немного разберусь там, у себя. Сама… – и она тряхнула головой, будто указывая себе на лоб.
– Конечно, – улыбнулся Рат, – я так понял, что… это требуется всем?
И каждый из шестерых молча кивнул в ответ.
– Ну, тогда – в обратный путь.
– Как?! – возмутился Гаджет. – Живого ж места нет…
– А ты уверен? – хитро прищурился Рат.
– Да… – начал Гаджет и осекся.
И все удивленно уставились друг на друга. А Барабанщица недоверчиво прошептала:
– Так ты чего, Джавецкий, мозоль мне залечил, что ли?
И Данька растерянно кивнул. Он и сам не чувствовал ни капли усталости и никакой боли в мышцах. Наоборот, мышцы были переполнены звенящей силой и здоровьем, как будто он недавно проснулся после долгого и крепкого сна и даже успел слегка размяться…
Обратный путь они проделали едва ли не в два раза быстрее, чем путь на ту сопку. Причем только уже на подходе к поселку Данька обнаружил, что, как только мышцы вновь начинают наливаться усталостью, а вещмешок тяжелеть, он чисто рефлекторно соскальзывает сознанием в то состояние, в которое он погружался, когда читал молитву. Только теперь даже слова были не нужны. И там, в этом состоянии, все быстро проходило – и усталость, и тяжесть, и боль…
А когда он догнал Рата и поделился с ним своим открытием, тот только улыбнулся и ответил вопросом на вопрос:
– А ты что, все еще считаешь, что молитва – это слова?..

* * *

В поселке их встретил рассерженный Алексей Юрьевич.
– Почему вы ушли ночью, никого не предупредив?
Рат взмахом руки отправил их умываться и переодеваться, а сам повернулся к полковнику и мягко спросил:
– Алексей Юрьевич, а разве я кого-нибудь когда-нибудь предупреждал?
Полковник смутился.
– Нет, но… я же отвечаю за вас.
– Перед кем?
– Перед… – Алексей Юрьевич запнулся, внезапно осознав, что все его начальники ничего не значат для Рата.
– Не волнуйтесь, – улыбнулся Рат. – Когда мы уйдем совсем, я вас обязательно предупрежу.
Полковник открыл было рот, собираясь рассердиться, но Рат уже прошел мимо него и начал подниматься по ступенькам на крыльцо.

* * *

Ужин выдался на славу. Михалыч, который очень неодобрительно отнесся к затее Рата «дитев» голодом морить, узнав, что сегодня им разрешен прием, так сказать, пищи, расстарался вовсю. Так что, когда они после бани ввалились в столовую, стол буквально ломился от всяких вкусностей. Соленые грибы, шаньги с рыбой, печеный картофель, черемша, холодная копченая оленина и, как вершина, фирменная михалычевская уха из омуля и лосося. Увидев все это великолепие, Гаджет аж замурлыкал от удовольствия. Да и Данька сглотнул слюну.
Впрочем, как выяснилось, насытились они довольно быстро, не съев и четверти от того, что Михалыч выставил на стол. К его искреннему огорчению. Но Данька действительно наелся всего лишь половиной того объема, который с удовольствием навернул бы еще пару недель назад. Судя по всему, так же обстояло дело и с остальными. Но выходить из-за стола как-то не хотелось. После всего, что произошло на сопке, они внезапно начали ощущать, что через эту боль в натруженных мышцах, через эту отупляющую усталость, через вечный недосып и головные боли они стали кем-то другим. Причем как каждый из них в отдельности, так и все они вместе. Серьезно. Они вместе тоже стали кем-то.  Кем именно, они еще не до конца поняли. Но точно стали. Поэтому им хорошо было вот так вместе сидеть за одним столом и просто ощущать рядом присутствие других.
– Рат, – внезапно подала голос Катя, – а помните, вы сказали… ну, когда я спрашивала про «Дом-2»…
– Помню, – кивнул Рат. – Быт и дрязги крестьян могут быть интересны либо таким же крестьянам, либо этнографам. Так?
– Да, – подтвердила она, – так вот я хотела спросить – почему крестьян?
Рат откинулся на спинку стула и задумался. И все заерзали, устраиваясь поудобнее, потому что было понятно, что Рат собирается ответить подробно и обстоятельно…
– Это уже вопрос онтологии, Катя. Понимаешь, при всем разнообразии профессий и дел, которыми человек может заниматься в своей жизни, Путей перед ним на самом деле всего три. Он может стать либо крестьянином, либо воином, либо… князем. И различаются эти Пути только одним – тем, что он делает.  То есть деятельностью. Потому что крестьянин работает, воин служит, а князь трудится. – Он замолчал и обвел их внимательным взглядом.
– А в чем разница? – подал нужную реплику Данька. И внезапно осознал, что он не спросил, а именно подал нужную реплику, вставил необходимый стежок в полотно беседы. И похоже, это поняли и остальные. Потому что Данька поймал на себе их одобрительные взгляды. Ну типа тех, что бросают на соратника члены команды и болельщики, когда он делает пусть и не голевую, но точную и нужную в данный момент передачу.
– В предназначении,  – ответил Рат, – потому что работа – это в первую очередь для себя. Служение – это уже не только себе, но и кому-то еще. А труд – Ему.
– А я слышал, – задумчиво сказал Гаджет, – что многие князья не очень-то себя забывали. Ну, до революции, я имею в виду.
Рат усмехнулся:
– Просто не путай Путь и… титул. Ведь когда я говорю «крестьянин», я тоже не имею в виду человека, который растит хлеб. Среди таких было и много воинов, и даже князья. В то же время многие из тех, кто носил титул, перестали быть князьями, то есть сошли с Пути за много поколений до революции. Это случилось сразу после того, как вера  для них превратилась в суеверие.  Все, что составляло самую ее суть, было отринуто, а Господь стал термином,  фикцией или в лучшем случае просто традицией, элементы которой сохранялись из уважения к предкам или по привычке. – Он обвел их внимательным взглядом и добавил: – Князь, Государь – это ведь во многом сакральные роли. И если убрать из них трансцендентальное, то останется всего лишь слово, которое, по сути, не будет ничем отличаться от таких слов, как «президент», «председатель совета директоров» или «генеральный секретарь». Но ведь вы-то теперь понимаете, что на самом деле  это не так.
– Хорошо, – подала голос Барабанщица после того, как в головах у всех немного улеглось, – но я что-то не поняла, это же выходит, что крестьянин может стать богаче князя?
Рат задумался.
– Знаешь, я попробую привести такую аллегорию. Представь себе, что в неком затерянном месте самым дорогим является… ну, скажем, древесина. Лес. И, как совершенно понятно любому по-житейски умному  человеку, чем больше у тебя древесины, тем ты более богат и тем крепче, так сказать, стоишь на ногах. То есть ты более успешен, скажем, более завидный жених или просто, как сейчас модно говорить, спонсор…  И тем больше к тебе уважения со стороны таких же по-житейски умных людей, знающих, что на самом деле имеет в жизни ценность, а что – глупости, бредни…
И вот в этом мире появляется человек, который начинает… рубить дорогу. Через лес. То есть, с точки зрения по-житейски умных людей, он делает глупость. Ведь ему приходится таскать лес все дальше и дальше. И затрачивать все больше и больше усилий, чтобы доставлять богатство до своих закромов. И лишь только когда дорога пройдет  сквозь лес, для некоторых, хотя и далеко не для всех по-житейски умных людей, станет понятно, чем  он на самом деле занимался… – Рат сделал паузу, давая им несколько мгновений, чтобы осознать и уложить в память его притчу, и, повернувшись к Барабанщице, закончил: – Так что на твой вопрос, Маша, я отвечу так – крестьяне почти всегда  богаче князей. Просто для них богатство – это самоцель, а для князей – инструмент  для труда.
– Значит, сейчас время крестьян? – тихо спросил Данька.
– Да, – Рат кивнул, – и все, что имеет ценность в вашем мире – золото, нефть, газ, сталь, особняки и автомобили, самолеты и угольные шахты, телеканалы и верфи, – это все древесина. А единственное, чем заняты ваши… богатые крестьяне, – это как бы срубить ее еще и еще больше. А князей, – Рат вздохнул, – на Земле почти не осталось.
– А воины? – встрепенулся Кот.
– А как ты думаешь, – повернулся к нему Рат, – можно ли прорубить дорогу через лес в одиночку?
Кот отрицательно качнул головой.
– На самом деле, – продолжал Рат, – собрать дружину… ну, или принять ее, так сказать, от отца, деда либо другого ушедшего  князя и сделать ее своей  дружиной – это один из первых тестов на то, что ты способен встать на Путь Князя. А сами воины… это те, кто уже не хочет быть крестьянином, но еще не готов подставить плечи под бремя  князя. Только… – Рат улыбнулся, – давайте на этот раз обойдемся без… недодуманных вопросов типа того, насколько соответствует Пути Воина тот стройбатовец, к которому старший прапорщик обращается со словами: «Эй, воин, а ну-ка, возьми лом и бегом сюда».
Когда все отсмеялись, подала голос Немоляева:
– А вот я еще слышала, что есть какой-то Путь Монаха?
Рат согласно кивнул.
– Да. Я знаю. Названий много. Некоторые интерпретации выделяют еще так называемый Путь Шута. Если вам будет интересно – разберитесь в этом сами. Это будет полезно. Но если брать в целом, то достаточно выделить три Пути.
– И все? – задумчиво спросил Данька. – Других вариантов нет?
Рат повернулся к нему и устремил на него спокойный взгляд:
– Ну почему же? Есть. Можно не трудиться, не служить и не работать.
– И тогда ты кто?
Рат обвел всех ясным взглядом, улыбнулся и произнес:
– Есть хорошее, очень точное и верное русское слово: быдло…

Интермеццо 5

– Господин генерал, канал установлен.
Генерал кивнул и, поднявшись на ноги, быстрым шагом проследовал в аппаратную связи.
Усевшись в кресло, он коснулся сенсора готовности, и перед его глазами тут же развернулось изображение центра связи базы. Прямо напротив него в кресле сидел человек. Генерал мгновение всматривался в него, а затем его глаза слегка удивленно расширились, и он обеспокоенно произнес:
– Илу, что случилось?
Сидевший напротив него человек криво усмехнулся.
– Разве не понятно? Мы раскрыты.
– То есть?
– Государь задал вопрос нашим, – тут тот, кого назвали Илу, скривил рот в презрительной усмешке, – «народным представителям» по поводу имеющихся у него сведений об экспериментах с вероятностями.
Генерал помрачнел.
– И что?
– Они, естественно, тут же наделали в штаны. – И?
Собеседник генерала хмыкнул.
– Слава богу, у нас такая неповоротливая бюрократия. Первое, что было сделано, – начаты дебаты по поводу образования комиссии по расследованию. Так что пока будет сформирована комиссия, пока будут определены ее полномочия, пока состав утвердит президент… Короче, у нас есть еще пара недель.
Генерал несколько мгновений обдумывал его слова, а потом откинулся на спинку кресла.
– Возможно, они нам и не понадобятся.
Илу подался вперед.
– Ты смог их засечь?
– Да, – кивнул генерал, – хотя иногда мне казалось, что это невозможно. Этот Витязь очень силен. Но, похоже, еще не до конца освоился со своей силой. Поэтому пару раз мы сумели засечь знакомые ментальные отпечатки и приблизительно определить район нахождения. Именно поэтому я и послал запрос на установление связи.
– Пару раз, – с сомнением покачал головой Илу.
– Да, – кивнул головой генерал, – но тот район имеет крайне низкую плотность населения. Так что можно действовать почти свободно. И совершить несколько заходов на цель.
– Заходов?
Лицо генерала посуровело.
– Да, – жестко произнес он, – я решил использовать «Карклы».
Илу изумленно уставился на него.
– Тогда… ни о каких двух неделях не может идти и речи. Использование «Карклов» не сможет остаться незамеченным, и уже завтра в парламенте поднимется такая буча…
– Завтра будет другим, –  жестко припечатал генерал, – завтра не будет ни этого парламента, ни Государя, ни его бешеных псов. Мне нужно, чтобы звено «Карклов» под прикрытием маскирующего поля и в полной автономии прошло над засеченной точкой и нанесло по ней удар всем бортовым вооружением. А затем, сняв маскировку, провело тщательное сканирование местности по расходящемуся радиусу в диапазоне не менее пятисот найнов и добило любую обнаруженную ментальную активность. Я хочу, чтобы в том районе не осталось вообще ничего живого… – Он замолчал.
Илу так же молча сидел, обдумывая его слова. А затем задумчиво начал:
– А ты уверен…
– Нет, – жестко ответил генерал, – не уверен. Но я считаю, что прошло время всяческих игр, жонглирования вероятностями и тонких многовариантных расчетов. Мы попробовали все это и ничего не добились. А мы не можем  позволить себе проиграть. Поэтому пришло время огня и стали. Мы – в цейтноте. У меня здесь уже мешается под ногами Витязь. Мне что, дожидаться, когда их станет несколько? Или вообще на голову свалится Князь Света? Что тогда  я буду делать?
Илу понимающе кивнул:
– Хорошо. Понятно. – Он помолчал. – Я сам завтра поведу звено.
Генерал довольно улыбнулся:
– Что ж, тогда мне больше не о чем беспокоиться… – Он вскинул руку в прощальном жесте. – Координаты точки выхода и цели я тебе сейчас отправлю… Удачи, Илу.
– Всем нам, – кивнули ему в ответ. И экран погас.

15

Рат поднял их за два часа до рассвета. Он толкнул Даньку и, когда тот уставился на него заспанными глазами, тихо приказал:
– Поднимай всех. Одевайтесь и выходите на улицу со всеми вещами.
Данька кивнул и хотел было спросить, что значит со всеми, но тут до него вдруг дошло, чем вызван столь внезапный подъем. Он вмиг вскочил на ноги и принялся расталкивать Гаджета и Кота. Девчонки уже проснулись. Как видно, Рат разбудил их чуть раньше, чем ребят, вполне справедливо предположив, что женщинам, даже уже столь натренированным, все-таки требуется чуть больше времени на сборы.
Через десять минут они уже были во дворе. На этот раз все, не сговариваясь, натянули не «камуфляж», а свою старую одежду, в которой и прибыли сюда. Впрочем, Катя и Немоляева, которые были выдернуты прямо с майских московских улиц, предусмотрительно надели камуфляжные штаны, а не мини-юбочки, и разношенные за последнее время «берцы», а не модельные туфли.
Во дворе уже толпились полностью одетые бойцы и сонно-растерянные ученые.
– Сколько у нас времени? – сумрачно спросил у Рата отец Барабанщицы.
– Они ударят с восходом. Нам надо отойти как можно дальше.
Полковник понимающе кивнул.
– Вы знаете, какое оружие они будут использовать?
– Предполагаю.
– И каков радиус поражения?
Рат на мгновение задумался.
– При этом рельефе радиус сплошного поражения что-то около двухсот километров.
Полковник на секунду потерял дар речи.
– Но… – начал он спустя пару секунд, но Рат не дал ему продолжить.
– Не волнуйтесь, я… – он повернулся и бросил взгляд на стоящих рядом ребят, – вернее, мы  сможем… ограничить радиус. Но нужно дать возможность волне  чуть разойтись. И чем дальше, тем будет легче.
– Понятно, – выдохнул полковник и, повернувшись к своим, приказал: – Выход через пять минут.
– Но я не могу, – взвился Андрей Андреевич, – мне нужно свернуть и упаковать аппаратуру. Подготовить записи. И вообще… как скоро придет машина?
– Машины не будет, – отрезал полковник.
Закрепленная за ними машина вчера утром ушла на аэродром встречать рейс из Москвы, который не прилетел, так как застрял из-за погоды где-то под Новосибирском. Его ждали сегодня.
– Кабанов, – окликнул полковник старшего из спецназовцев, – выход через пять минут. Все понятно?
– Так точно, – отозвался тот…

* * *

Когда появились они,  куцый караван успел добраться до ближайшей сопки. На вершине Рат остановился и, развернувшись, посмотрел на оставленный поселок.
– Достаточно, – бросил он подошедшему полковнику, – пусть все зайдут мне за спину.
И в этот момент один за другим раздались три едва слышимых хлопка. Как будто где-то далеко три самолета почти одновременно преодолели звуковой барьер. Все задрали головы и завертели ими, разыскивая инверсионный след. Но это были не самолеты. Рат усмехнулся.
– Так я и думал. Штурмовые атакоры. «Карклы». Под маскирующим полем. Хотя зачем оно им здесь…
Похоже, так же подумал и тот, кто вел эти самые «Карклы». Потому что в следующее мгновение на фоне светлеющего неба возникли хищные черные силуэты. Промчавшись над поселком, они мгновенно погасили скорость и заложили плавный, изящный разворот.
– О боже! – вдруг вскрикнула Барабанщица и выбросила руку вперед, указывая на что-то в оставленном поселке. И тут все внезапно увидели на крыльце одной из изб сухонькую, сгорбленную фигуру со знакомой старенькой охотничьей двустволкой с добела затертыми стволами в руках.
– Это же Михалыч!!! – заорала Немоляева. – Господи… – Она обернулась к Рату и схватила его за рукав. – Рат, миленький, сделай же что-нибудь… Он же погибнет!!!
Рат медленно повернул к ней голову и тихо спросил:
– А разве смерть – самое страшное?
В этот момент Михалыч вскинул свою «тулку» и жахнул по приближающимся тварям  с обоих стволов. Спустя несколько мгновений до них долетел гулкий звук выстрела. Кто-то из спецназовцев, наверное, тоже охотник, громко прошептал:
– Волчьей картечью бьет…
Катя стиснула кулаки и простонала:
– Ну почему… почему он не ушел с нами?
Рат тихо ответил:
– Однажды он уже предал то, чему клялся. И не смог сделать это еще раз.
– Что предал? – непонимающе пролепетала Немоляева.
– Свою страну. Ту, которой приносил присягу.
Пару мгновений все непонимающе смотрели на Рата. А потом Катя возмущенно крикнула:
– Но что он мог сделать?
– А что он сделал из того, что мог? – все так же тихо ответил Рат.
– Но он же был на пенсии!
Из поселка вновь гулко ударил сдвоенный выстрел. Кто-то из спецназовцев глухо простонал:
– Бесполезно… ну бесполезно же…
– А разве клятва приносится только до пенсии? – Рат вздохнул. – Клятва и проклятие – слова одного корня. Не сумел исполнить первое – получишь второе. И он знает,  что это так.  Поэтому он там.
И все они завороженно, не отрываясь, следили за Михалычем, ведущим свой глупый, безнадежный, неравный бой, защищая последний осколок той страны, которую он когда-то поклялся сохранить. Даже ценой собственной жизни. И… не сумел. И потому решившего сейчас все-таки исполнить свою клятву…
– Это и есть – Путь Воина, – прошептал Рат.
И Алексей Юрьевич почувствовал, что его рука сама тянется к виску, отдавая честь Воину.
И в этот момент они  ударили…
Данька никогда не мог предположить, что выражение «стена огня» может оказаться не фигуральным. Но на этот раз все было именно так. Им в лицо ударила стена огня.  Данька отшатнулся так резко, что не удержался на ногах и рухнул на колени. Рядом скрючилась какая-то фигура, в которой с большим трудом можно было опознать Инну Александровну, которая, судорожно стиснув голову руками, отчаянно визжала. Кто-то из спецназовцев тоже валялся на земле, а кто-то с побелевшим лицом садил в беснующийся огонь из автомата…
Никто не заметил, когда Рат раскинул руки, но стену огня он встретил стоя именно в этой позе. Огонь ударил в него и… остановился. Похоже, эти твари так же заслонились какой-то преградой, потому что на высоте трехсот метров, прямо под брюхами тварей, разворачивающихся для следующего захода, стену огня будто срезало. Несколько мгновений дикая энергия протуберанцев яростно бушевала в ограниченном пространстве. Но затем одна из созданных преград не выдержала, и огненный хаос взметнулся вверх, пожирая все, что встретилось на его пути – птиц, облака и… самих тварей, выпустивших его наружу. Столб пламени вознесся на сотни километров, грозно качнулся, будто Сатана из своего логовища погрозил Небу огненным перстом, а затем опал…
Рат медленно опустил руки и повернулся к полковнику, который только сейчас смог перевести дух.
– Вот и все, – тихо произнес Рат. И после короткой паузы добавил: – Нам пора.
Полковник судорожно сглотнул, пытаясь побыстрее привести нервы в порядок.
– Да… понятно, – он покосился на гигантский котлован, начинающийся прямо у ног Рата, и, с трудом справившись со сбившимся с ритма сердцем, продолжил: – Я сейчас дам команду…
– Нет, – качнул головой Рат, – вы не поняли. Вы  пойдете в сторону аэродрома. А нам  надо будет еще кое-что сделать. Самим. Чтобы подготовиться к последней схватке. И… не волнуйтесь насчет облучения. Это  – не ядерное оружие. Так что все нормально.
– Понятно, – кивнул Алексей Юрьевич.
Он не совсем представлял, что делать дальше, но ясно понимал, что ему совершенно нечего сказать человеку (человеку ли?), сумевшему остановить такое.  А Рат повернулся к ребятам, уже поднявшимся на ноги, и, удрученно покачав головой, тихо произнес:
– Почему?
– Что? – не понял Гаджет.
– Чему я вас учил все это время? Почему вы даже не попытались  мне помочь?
Все изумленно замерли, а затем смущенно переглянулись и потупились. Они ведь совершенно точно знали, что Рат использовал ту же самую  силу, которая теперь была доступна и им самим. И умели прикоснуться к ней, войдя  в молитву. Но никому из них даже и в голову не пришло попытаться сделать это. Они были ошарашены, смяты, раздавлены той мощью, которая обрушилась на них. Рат тихо вздохнул:
– Ну что ж, остался последний шанс… – С этими словами он вскинул правую руку, и из нее, как тогда в офисе Потресова, ударил луч. Или меч… Рат взмахнул этим лучом-мечом, вырубая  перед собой арку, за которой возник склон какой-то горы, поросший лесом. Там  еще была ночь. Из арки потянуло теплом. Вслед за Ратом все шестеро один за другим шагнули в арку…
Они оказались на горе, недалеко от вершины. Рат окинул их взглядом и приказал:
– Наберите сухих сучьев. Здесь  до рассвета еще далеко. Только деревья не ломайте. Здесь сушняка много.
Через полчаса в небольшой низинке уже весело потрескивал костер. Все сели кружком. Никто не знал, где они находятся, но спрашивать не собирались. А зачем? Когда наступит время – Рат скажет сам. Некоторое время у костра царила тишина, а затем Катя тихо спросила:
– Рат, а за что они нас… так? 
Рат окинул их повеселевшим взглядом и усмехнулся:
– Хотите знать? Ну так слушайте.
Он на мгновение задумался, а потом начал:
– Жила-была одна страна. Большая и могучая. Самая большая и могучая среди всех стран. И жили в ней… граждане. В общем, жили хорошо. Страна была богата, и о своих гражданах заботилась. Следила за тем, чтобы они могли заработать много денег и стать богатыми, здоровыми и счастливыми. Так, как они понимали счастье. Например, они могли себе позволить удовлетворять свои самые экзотические, самые необычные желания.
Кто-то из них регулярно, каждый год, менял пол. Кто-то устраивал бешеные гонки в короне своих звезд. Смертельно опасные, потому что каждый год десятки таких отчаянных спортсменов гибли, не успев увернуться от протуберанцев. Кто-то имплантировал себе половые органы животных и потом занимался любовью с теми, кто сделал подобное же.
А что? Главное же для человека – это свобода. В том числе и свобода воплощать в жизнь все, что хочется. Более того, в свободных странах, как правило, существуют целые гигантские индустрии, чья задача предлагать людям все новые и новые способы демонстрировать свою абсолютную свободу и делать модными новые, еще более экзотические желания…
Но большинство, конечно, не предавалось никаким экстремальным увлечениям. Оно, большинство, точно знало, что нужно для счастья – собственный дом, аэрол, ежегодный отпуск на курорте, ну, может быть, собственную яхту для безопасных внутрисистемных путешествий…
Это было много, очень много. Большинство жителей других государств могло получить только часть из этого. А некоторые не смели даже мечтать и о части. Но богатая страна предоставляла своим гражданам неограниченные возможности, потому что была уверена в себе и в том, что именно ее путь самый верный, а ее граждане самые счастливые, самые избранные, самые достойные.
Рат сделал паузу, окинул их веселым взглядом и продолжил:
– Многие страны, которые раньше были отдельными государствами, вошли в ее состав, все они радовались и гордились, что создали такую богатую и могучую державу, а иные, наоборот, хотели разрушить ее, обессилить.
И поэтому она держала наготове могучую армию и самый сильный флот. Только для самозащиты, разумеется. Ну, и для наказания тех, кто слишком уж зарвался, кто вызвал ее неудовольствие. Что и случалось время от времени. Но очень редко. Потому что большую часть времени никто даже и помыслить не мог бросить ей вызов. И так продолжалось очень долго, столетия и столетия. Пока люди, в извечном своем стремлении открывать новое и заглядывать за горизонт, не добрались до одной одинокой окраинной планеты, – он замолчал. Некоторое время у костра висела напряженная тишина, а затем Гаджет не выдержал и спросил:
– И… что?
Рат пожал плечами.
– Да сначала ничего. Этот мирок по меркам той страны был отсталым. И расположен слишком далеко от ядра цивилизации, чтобы эксплуатация его ресурсов имела хоть какой-нибудь экономический эффект. Так, всего лишь туристическая экзотика. Поэтому ему благородно выделили некий… назовем это кредитом, для того чтобы дети властей этой планеты и иные перспективные молодые люди приехали учиться в эту самую богатую и могучую страну.
Все было как всегда. Совершенно понятно было, что часть из них останется и со временем сама придумает, как извернуться и начать что-то продавать из того, что имеется дома, дабы заработать себе на безбедную жизнь здесь. В этой благословенной стране. И соответственно, без особых усилий и забот включит ее ресурсы в гигантский конвейер по обеспечению благосостояния граждан страны и преумножения ее мощи и богатства. А те, кто вернется, – вернутся с убеждением того, что точно  знают, как выглядит светлое и пока еще доступное столь небольшой части человечества будущее. А значит, у страны будет гораздо меньше головной боли. Ибо надо быть совершеннейшим идиотом, чтобы как-то бороться против своего светлого будущего… – он опять замолчал. Костер тихонько потрескивал. Где-то недалеко гулко ухала сова.
– А дальше?.. – тихонько спросил Данька.
– Дальше… Дальше начались странные вещи. Во-первых, те, кто приехал, почему-то… отказались оставаться детьми.  То есть не пошли по давно и успешно проторенной многими поколениями прогрессивных  молодых людей дорожке. Не стали делать того, чего от них ожидали. То есть, например, разворовывать свою родину, дабы обеспечивать себе безбедную жизнь в этом столь свободном и сладком новом мире…
И у всех отчего-то появилось ощущение, что Рат рассказывает им не о дальних краях и незапамятных временах, а о том, что случилось с их собственной Родиной. Или как раз о том, чего, к сожалению, не случилось…  А Барабанщица даже пробормотала:
– А я читала что-то такое… о масштабе мышления… о детях и взрослых. У отца книга есть, называется «Проект Россия».
Рат улыбнулся и согласно кивнул, а затем продолжил:
– Более того, многие из тех, кто с ними общался, и сами начали задумываться, настолько ли верно они живут… Но сначала это не вызвало у властей той страны никаких опасений. Ну, подумаешь, еще одна экзотическая секта… Мало ли их на свете… Есть более важные и реальные вещи.
Однако спустя некоторое время почему-то обрушился рынок средств и услуг, предназначенных для… похудения. Это создало в экономике столь серьезный дисбаланс, что были проведены специальные исследования, которые выявили удивительную вещь. Оказалось, что несколько миллионов жителей этой странной планетки, оказавшихся по тем или иным причинам в богатой державе, практически все поголовно обладают способностью, как у вас это называется, экстрасенсорного воздействия, одной из форм которого являлась нормализация человеческого метаболизма. Затем – больше. Выяснилось, что эти жители способны не только нормализовать вес, но и излечивать какое-то невероятное количество болезней. Нет, не подумайте плохого, медицина в той стране, как и все остальное, была на самом высоком уровне. Абсолютное большинство болезней поддавалось излечению или хотя бы устойчивой ремиссии. Более того, технологические достижения позволяли гражданам этой страны жить вдвое, а то и втрое дольше, чем гражданам других, менее развитых стран.
Но тут все происходило как-то… по-другому. Противоестественно. Ненаучно. И… гораздо более эффективно. Но самое главное – бесплатно!  Потому что, блин, Господь велел помогать ближнему своему, буде ты в силах оказать ему помощь. Так бормотали эти никчемные людишки, не имеющие ни домов, ни аэролов, ни даже мало-мальски приличного счета в банке! То есть совершенно несчастные и несвободные и при этом никак не ощущающие себя ни несчастными, ни несвободными.
Рат повернулся, подкинул в костер пару сучьев и продолжил:
– Под угрозой оказалась целая могучая отрасль, дающая колоссальный доход и кормящая десятки миллионов граждан. Рынок акций зашатался. Финансовые рынки затрясло. Несколько крупнейших медицинских страховых компаний оказались на грани банкротства. Банки, финансирующие медицинские центры, спешно закрывали кредитные линии и принимались лихорадочно искать, куда вкладывать высвободившиеся средства. И так далее… Короче, экономика внезапно оказалась на грани коллапса. И вот это уже требовало немедленной реакции. Поэтому в стране была проведена молниеносная акция. Все основные СМИ… ну, там же работают адекватные люди, прекрасно понимающие, чем все это грозит экономике и чем грозит им самим вполне вероятный экономический кризис… тут же подняли шумиху по поводу ужасной опасности, которую представляют используемые жителями этой планетки методы.
Их стали обвинять в шарлатанстве, в скрытом использовании непроверенных препаратов. Нашлось несколько человек, которым лечение не помогло либо помогло не так, как они рассчитывали. Скажем, одна женщина с явными признаками истощения хотела похудеть еще больше, а вместо этого, к собственному ужасу, поправилась…
Жителей той планетки интернировали, собрав в специальных резервациях, где они и должны были оставаться до того момента, пока правительство не решит, что же там с ними делать. Ну, и надо же было как-то разбираться, что же это за способности такие. И как ими воспользоваться для умножения благополучия и процветания жителей этой благословенной страны. В недрах одной из влиятельных политических сил этой страны даже появился проект немедленной и ускоренной интеграции планетки, жители которой обладали столь невероятным потенциалом. Другие, в которых деньги медицинских корпораций играли более заметную роль, настаивали на немедленной и полной изоляции. Вариантов было много… Вот только выяснилось, что все зря.
Рат снова замолчал. Некоторое время все терпеливо ждали продолжения рассказа. Наконец Катя не выдержала и спросила:
– Почему?
– Потому что, как выяснилось, власти слишком долго внушали своим согражданам, что они свободные люди. Нет, в привычных условиях иллюзия свободы вполне удачно поддерживалась как раз возможностью удовлетворять все свои самые экзотические желания, посещать самые экзотические места, то есть делать то, что хочется. Ведь у животных  желания достаточно примитивны – иметь свою помеченную территорию, самку либо самца для удовлетворения либидо, пищу и здоровье. Все остальное – вариации.
Скажем, поскольку это были наиболее высокоразвитые животные, пища должна быть разнообразной, в том числе и не только заполняющей пустое брюхо, но и… пустоту в головах. Незначительные отклонения корректировались манипуляциями с общественным мнением. А если манипуляции не помогали и отклонение было слишком велико, что ж, правящая верхушка, как в легенде о Синдбаде-мореходе и птице Рух, отрезала от себя некоторый кусок и бросала его на съедение СМИ и возмущенным согражданам.
Таким образом они показывали своим гражданам, как сгорают в пламени возмущенного общественного мнения политические партии или могущественные корпорации. Вот только люди и капиталы, управляющие  вроде как обанкротившимися партиями и корпорациями, довольно скоро, когда волнения, вызванные возмущением и разорением миллионов обычных  граждан, сходили на нет, оказывались уже управляющими другими  партиями и корпорациями. И жизнь текла своим чередом. Но не в этот раз.  Ибо люди, уже распробовавшие таланты жителей той планетки, желали реализовать свое право делать то, что хочется. И… к удивлению сторожей, получили эту возможность…  – Рат сделал паузу, вновь подкинул сучьев и, не испытывая более терпения слушателей, продолжил рассказ:
– Как выяснилось, жители этой планеты обладали не только необычайными способностями в лечении. Они каким-то образом могли мгновенно перемещаться между различными местами и даже между различными мирами. Причем без помощи какой бы то ни было техники. Как будто обладали некоей… божественной силой. И потому, когда их собрали в резервациях, они все равно продолжали пользовать своих пациентов и тех, кто обращался к ним за помощью. Впрочем, большинство послушно возвращалось обратно в резервации, когда заканчивали свои дела, но некоторые все тем же необычным способом вернулись домой, на свою планету, и появлялись у своих пациентов уже оттуда.
Эти новые способности привели властные круги большой страны в жуткую панику. Среди ее высшего руководства появились даже идеи уничтожить эту планетку и всех ее жителей. Но большинство тех, кто олицетворял власть, оказались более разумны. В конце концов, они не зря с гордостью называли себя гуманистами. Да и как можно было упустить такой… лакомый ресурс. Решено было готовить быструю интеграцию этой планетки в структуру страны. В том, что ее жители с радостью ринутся в объятия своего большого соседа, никто даже не сомневался. Ибо весь остальной мир только и мечтал об этом.
Но… случилось невероятное. Когда специальные представители принялись выяснять отношение Государя, правителя той планетки, к возможному вхождению ее в состав самой могучей державы Галактики, тот, услышав осторожно сформулированное предложение, мягко, но решительно отказался обсуждать этот вопрос.
Тогда решено было сделать ставку на недовольных, которые есть в любом государстве. Если помочь им прийти к власти, то они из чувства благодарности согласятся на любые предложения.
Но, как выяснилось, на этой планетке никакой оппозиции нет! Нет, недовольные были. Но, по большей части, собой. Иногда соседями, а бывало, и кем-то еще. Но Государем… На осторожные вопросы люди только изумленно качали головой и с жалостью смотрели на вопрошающих. Как будто те несли совершеннейший бред…
Так что ничего не оставалось, как отправить к этой планетке флот. Многие считали, что решение было необдуманным, даже истерическим, но после того, как провалились все уже не раз опробованные и потому уже до блеска отшлифованные способы решения проблемы, ничего иного они придумать не могли. В принципе никто не собирался сразу же подвергать планетку ковровой бомбардировке. Тем более что, как выяснилось, часть населения планетки обладает способностями к перемещению в пространстве. И что еще выскочит из рукава у ее жителей – никто не мог даже предположить. Так что флот послали скорее на всякий случай. Чтобы просто продемонстрировать… чего – и сами не знали. Просто все уже привыкли, что пушки – «последний довод королей». А ничего иного в запасе уже не осталось.
Но когда флот появился в системе той планетки, в столицу могучей державы внезапно прибыл Государь и… попросил убрать флот. Президент и сенат вежливо выслушали и развели руками, затеяв словоблудие по поводу того, что они, конечно, уважают волю жителей и всеми силами стремятся к миру. Но в сложившихся обстоятельствах, выражая волю своих сограждан и от имени всех свободных людей Галактики… Государь выслушал и, печально улыбнувшись, сообщил собравшимся, что в таком случае ему и его подданным придется сделать это своими силами.
Все СМИ встали на дыбы. Политологи, депутаты, сенаторы, военные и журналисты, скотоводы и домохозяйки, нефтепромышленники и водители-дальнобойщики, все, кого смогла затащить на экран причудливая фантазия журналистов, вещали, что не позволят, не допустят, никогда не встанут на колени и не предадут священных заветов предков. Общество в едином порыве соединилось перед лицом страшной угрозы злобных внешних сил. И за всем этим как-то забылось, что страшной угрозой оказалась одна маленькая планетка, над которой грозно навис самый могучий военный флот Галактики… До тех пор, пока флот не вернулся.
А он вернулся не с победой. Не повергнув врага в молниеносной битве или хотя бы в долгой и тяжелой войне. Просто одним ярким весенним утром на столичной планете появилось шестнадцать миллионов человек – экипажи боевых и десантных кораблей и личный состав десантных корпусов. Без кораблей. Без техники. Без оружия. Даже без знаков различия. И без внятного объяснения того, как это произошло.
Для великой и могучей страны это было катастрофой. Потому что все внешние враги, до сих пор трусливо поджимавшие хвосты перед мощью самого могучего флота Галактики, вдруг подняли голову и решили, что настал их час. А встретить их было нечем. И граждане могучей и великой страны, особенно ее окраинных звездных систем, замерли в ужасе перед, казалось бы, неизбежной резней.
Но тут вновь появились посланцы Государя и сообщили, что войны не будет, – либо все продемонстрируют приверженность миру, либо Государю придется остановить войну своими силами…
И войны действительно не произошло. Но большего унижения могучая держава и представить себе не могла. И она… запомнила это унижение. Тем более что с того момента жизнь в обитаемой части галактики серьезно изменилась. Как выяснилось, те жители маленькой планетки работали все-таки не бесплатно. Нет, никаких денег или иных стоимостных эквивалентов они по-прежнему за работу не брали. И вообще никакой платы не требовали. Плата возникала после.  Потому что многие из тех, кто как-то столкнулся с ними, вдруг стали задумываться о разнице между свободой «делать то, что тебе хочется» и свободой «поступать по своей воле». И обнаружили, что свобода «поступать по своей воле» больше соответствует истинному понятию свободы, чем потакание своим инстинктам.
Более того, все эти загадочные возможности жителей этой планетки как раз и связаны с тем, что они обладают этой самой своей волей. И… страна начала хиреть. Потому что вдруг выяснилось, что очень многое из «модного» и «самого современного», что может предложить индустрия по производству этого самого «модного» и «современного», никому из тех, кто овладел своей волей,  неинтересно. Ибо все это суррогаты. А разве интересны суррогаты тому, кто познал себя и владеет целой Вселенной?
И тогда в умах правителей могучей и богатой страны возник план вернуть ей эту силу и влияние.
Рат вздохнул и покачал головой.
– Они верили в себя и в то, что им удастся повернуть время вспять. Они долго ждали и упорно готовились. Они собрали все доступные сведения, тщательно изучили историю и точно рассчитали, что и как надо сделать. Они поняли, что должны нанести удар в ключевую точку. В то время и место, которое изменило  жителей этой окраинной планетки. И сделало их теми, кто они есть…
Он замолчал.
– Значит… они пойдут на все, – глухо сказал Данька.
– Я думаю, да, – кивнул Рат.
– Но… при чем здесь мы?
Рат улыбнулся и, вытянув руку вперед, попросил:
– Дай.
– Что? – не понял Данька.
– Пророчество.
– Что?! А-а-а, – Данька потянул со спины рюкзачок. – Я уж и думать забыл о нем, – смущенно пробормотал он, доставая пеналец.
Рат раскрыл его, развернул листок и, окинув всех веселым взглядом, спросил:
– Хотите узнать, что здесь написано?
Рат развернул листок.
– Здесь, как вы уже знаете, на старогреческом. Так что я сразу буду переводить, постаравшись сохранить стилистику, конечно, но уж тут как получится… – И после короткой паузы начал:
«И соберется великая земля. И раскинется она сразу и на востоке, и на западе, и на юге, и на севере. И будет она зваться землей Рус. И весь народ, коий ее населяет – и кривичи, и вятичи, и радимичи, и древляне, и поляне, и чудь, мерь, весь и мордва, и козары, и все другие племена и рода будут зваться так средь иных племен и чужих народов. И воссияет над нею благодать Божия. И станет она больше всех других земель. И самые большие из них будут перед ней малыми. Но настанет день, когда людей той земли охватят гордыня и безумие. И отринут они Господа нашего. И принесут в жертву себе царя своего, и жену его, и детей его. И разорвут они договор свой с Господом нашим. И устроят в святых стенах, кои хранили Храмы Господни от поругания, погост. И поклоняться будут мертвецу неупокоенному. И прийде на ту землю разор и смерть. И мор. И война. И зависть черная поселится в их сердцах. 
Но настанет срок, и вновь воссияет Господь над той землей. И снова воцарится Белый Государь над той землей. И вновь заключит договор между народом своим и Господом Вседержителем. И укажет тот народ Путь ко Господу нашему всем иным, кто забыл о Нем или отринул Его. И не видит, чего лишился. Ибо все увидят, что, как ни велики были преступления того народа ко Господу нашему, но смилостивится Господь над заблудшими детьми своими. И воссияет вновь над землей звезда Его. И не только над землей Рус, но и над всею землею…» 
Он замолчал, а потом тихо произнес:
– Он жил здесь.
– Кто? – после короткой заминки спросила Барабанщица.
– Монах Евлампий. Который, это написал. Ему было видение. И он записал его собственной кровью. И умер наутро после этого. Кровь так и не смогли остановить. Как ни пытались. Она текла и текла. Как будто Евлампий уже исполнил то, зачем Он явил монаха на этот свет. И позволил ему уйти…
У костра вновь воцарилась тишина, а затем Гаджет не выдержал и тихо спросил:
– А где здесь?
– Здесь, – кивнул Рат в сторону смутно виднеющейся на фоне ночного неба вершины, – на святой горе Афон.

16

На вершину Афона они поднялись перед самым рассветом. Когда они еще сидели у костра, Гаджет спросил Рата:
– Рат, а сколько тебе лет?
– Около… шестисот.
– Ого! – Гаджет уважительно покачал головой, – так это поэтому у тебя много детей?
Рат кивнул.
– Да.
– И от скольких женщин? – тут же встрял Кот. За что мгновенно получил затрещину от Немоляевой.
– Ты чего? Ведь всем известно, что мужчина по определению полигамен.
– Самец,  понял? – наставительно произнесла Немоляева. – Самец животных  по определению полигамен, а мужчина способен поступать по своей воле. 
И все вокруг заржали. А потом Барабанщица спросила:
– Рат, а почему они так охотились за этим… пророчеством? Что такого в этой… в этом кусочке пергамента?
И все замолчали, задумавшись над ее словами. Рат обвел их взглядом и скупо усмехнулся.
– А разве вам самим это не понятно? Почему, скажем, так ценны древние, намоленные  иконы?
И они снова задумались. А потом Данька тихо спросил вдогонку:
– А почему сейчас они хотят нас убить? Ведь сначала им было достаточно просто купить листок?
– Да, – кивнул Рат, – сначала… пока оно, это пророчество, не запустило процесс, не сработало ключом  – можно было просто купить никому не нужный, смятый листочек. Но потом, когда вы начали превращаться в… людей,  уничтожить только листок стало уже недостаточно. Ибо пророчество с этого листка перешло в вас. 
И вновь над поляной повисла напряженная тишина. А затем Барабанщица снова спросила:
– Рат, а почему ты… связываешь все это с христианством?
– А что еще ты можешь предложить? – тихо переспросил Рат. – Язык православия верен… верен  и точен.  Разве не так? И к тому же он ваш.  Русский. А ваша русскость  будет очень важна позже. Когда вам придется доказывать всему миру, что вы предлагаете верный Путь. Так же, как и греческость  или, скажем, французскость  тех, кто встанет рядом с вами. Ведь… – Рат сделал короткую паузу, а потом так же тихо и проникновенно, как обычно он говорил о главных  вещах, произнес: – Разве вы не видите, как те, кто против,  так стараются лишить вас этой вашей русскости?
Рат взглянул на небо и тихо сказал:
– Светает… нам пора.
– А что мы сейчас будем делать? – спросила Катя.
– Молиться.
– Где?
– Там, – Рат махнул рукой, – на вершине святой горы Афон.
– А потом?
– А потом… вернемся в Москву…

* * *

Данька шел к университету пешком. У него было около двух часов на то, чтобы помыться, переодеться и… подготовиться к последней схватке. Так сказал Рат.
– Эй ты, еврейчик…
Данька сразу и не понял, что эта фраза относится к нему, и потому продолжал спокойно идти.
– Ну ты, козел, тебе говорят…
Данька остановился и, оглянувшись, поискал того, к кому обращаются. Но вокруг никого не было. Только позади, шагах в пяти, стояло пятеро молодых парней и, мерзко улыбаясь, смотрели на него.
– Это вы мне? – на всякий случай уточнил Данька.
– Ну да, еврейчик, тебе.
В принципе все было ясно, но для очистки совести Данька решил на всякий случай уточнить.
– Вы ошибаетесь. Я не еврей. Хотя, возможно, чем-то похож.
Парни переглянулись и буквально расплылись в довольных улыбках.
– Да ладно гнать. Не еврей он…
Данька пожал плечами. Что ж, он сделал все, что мог… Он сложил руки на груди.
– Ладно, вас не переубедить. И что дальше?
Парни озадаченно переглянулись. Отчего-то этот козел, решивший в одиночестве пройти по этой улице, которая, как всем в округе известно, является их исконной территорией, не принялся умолять их, размазывая сопли по своей поганой морде, отпустить его, и не рванул со всех ног, а просто спокойно стоял и задавал какие-то глупые вопросы. Какие вопросы – все ж ясно! Но в их окаменевших мозгах не было извилин, способных как-то интерпретировать, оценить возникшую нестыковку. Там был штамп, строго и четко определяющий, что и в какой последовательности делать, чтобы получить еще одну порцию адреналина…
– А то, что нечего здесь ходить.
Данька кивнул. Что ж, все ясно. Любые слова только затягивают развязку, но вовсе не способны ее изменить.
– Вы хотите меня избить, – напоследок констатировал он и начал готовиться к последующему развитию событий.
Без особого страха, эмоций и малейшего признака паники. Время, проведенное с Ратом, сильно изменило его, но он еще даже и не осознал этого. Он делал то и так, что и как уже привык  делать. Даже не подозревая, что люди, подобные ему… те, кто научился жить неправильно, то есть в соответствии с кем-то установленными правилами, а верно,  то есть как и подобает жить человеку  здесь, в этом «современном» мире, способны вызвать шок и страх…
Эти подонки хотели схватки, что ж, он даст им то, что они желают. Только дать им желаемое нужно с полной отдачей, чтобы не было стыдно перед Ним за то, что он не сделал все возможное…
Данька поднял руки и, стиснув кулаки, привел в движение мышцы. Их надо было разогреть и как следует размять все связки и суставы…
И пятеро парней тупо уставились на то, как стоявший перед ними парнишка вдруг вытянул руки вперед и как-то неторопливо, но резко встряхнул ими, отчего по всему его телу, начиная от пальцев и дальше, по рукам, груди, шее, ногам, лицу, прокатилась… черт, в их языке даже не было никакого слова для обозначения этого. Ну… что-то вроде мышечной волны. Каждый мускул до предела напрягся, а затем расслабился, хрустнули суставы, на лице появился жуткий звериный оскал, но через мгновение оно вновь стало спокойным и… каким-то отрешенным.
– Я готов, – тихо сказал парнишка.
Отморозки неуверенно переглянулись. Нет, с этим козлом явно  было что-то не так, причем настолько, что им всем одновременно расхотелось вступать с ним в схватку, исход которой вроде бы был ясен – при таком-то соотношении сил. Но… сказать об этом тоже было как-то не в дугу. Западло как-то…
– Ну? – спросил парень и… сделал шаг вперед. И все пятеро невольно отшатнулись назад. Парень сделал еще шаг. Они опять отшатнулись. Еще один, а потом прянул вперед, почти мгновенно перейдя на бег. И все пятеро, не сговариваясь, рванули от него, ошалело вопя и матерясь во все глотки…
Данька пробежал десяток шагов и остановился. Пятеро его противников с криком удирали. Он постоял несколько мгновений, немного недоуменно смотря им вслед. Они же совершенно точно хотели драки. Он чувствовал  их желание. Оно накатывалось на него через разделявшие их те самые несколько шагов. Почему же они убежали? А потом, когда он уже выскользнул из четко структурированного ритма решения непосредственной задачи – ввязаться в схватку и отработать в ней максимум возможного, внезапно на него нахлынуло понимание и… он тихо рассмеялся.
Вот это да! Пятеро здоровенных лбов, каждый из которых был выше его и тяжелее на десяток килограммов, просто… испугались его. Его, Даниила Джавецкого, который еще полтора месяца назад, наверное, сам бы обделался в штаны, если бы встретил кого-нибудь им подобного вот так, в одиночку, на глухих задворках московских окраин…
В университет он попал, когда как раз закончилась вторая пара. Он прошел через проходную, свернул влево к общежитию, как вдруг услышал:
– Джавецкий…
Даже не обернувшись, Данька уже знал, что это Самарина, староста их группы.
– Ну ты куда пропал-то? – налетела она на него. – Уже больше полсессии прошло, а от тебя ни слуху ни духу. Я тебя прикрывала сколько могла, но больше не могу. Мне самой знаешь что будет, если все откроется?
Данька приветливо улыбнулся.
– Привет, Нин, рад тебя видеть. Спасибо за то, что прикрывала, но… больше не надо, ладно.
Та удивленно посмотрела на него, а потом как-то с сомнением произнесла:
– Ты чего, восточными единоборствами занялся, что ли?
Данька озадаченно посмотрел на нее.
– Почему ты это спросила?
– Ну, не знаю… какой-то ты… ну, прям как Чак Норис.
Данька усмехнулся – опять штампы…
– Да нет… совсем не как Чак Норис. Но все равно, спасибо тебе за все. И не беспокойся за меня. Я разберусь со всеми проблемами. Чуть позже. Можешь мне поверить.
Самарина с сомнением покачала головой:
– Ну-ну, смотри… Имей в виду, Джавецкий, декан предупредил, кто не сдаст сессию – тут же в армию загремит.
– В армию? – Данька несколько озадаченно нахмурился. Самарина произнесла эту фразу с неким предостережением, как будто он должен был испугаться. А потом у него в памяти проклюнулось, как они все, те, кем и он был еще не так давно, боятся всякой… ерунды, таких вещей, которые совершенно не стоят внимания. И в то же время не имеют ни малейшего представления о вещах, которые важны, причем важны системно  и предельно. 
– А-а, в армию, ну да… спасибо, Нин, не беспокойся. Все будет нормально, – он улыбнулся. – Извини, у меня сейчас кое-какие проблемы, так что я должен бежать. Пока.
Махнув на прощание рукой, он повернулся и двинулся в сторону общежития. Оставив за собой озадаченную Самарину. Спустя несколько мгновений до него донесся ее возбужденный голос. Она кому-то возмущенно вещала: «…А я ему говорю – смотри, в армию угодишь… а он как заторможенный… обкуренный, что ль… никакой реакции…»
Анзор был в комнате – лежал на кровати поверх одеяла и смотрел в потолок. Увидев Даньку, он тут же сел на кровати и уставился на него, вытаращив глаза.
– Привет, Анзор, – кивнул Данька. – Ты как?
– Данька… – недоверчиво пробормотал тот, – живой… а я уж думал.
Данька улыбнулся:
– Как видишь. – Шагнул вперед и, закинув руки за спину, потянул свитер через голову. – Ты извини, Анзор, мне скоро надо бежать, а перед этим я хочу принять душ. – Он виновато улыбнулся. – Почти полтора месяца душа не видел.
– Куда бежать? – настороженно переспросил Анзор.
– По делам, – коротко ответил Данька и расстегнул ремень.
Когда он вернулся из душевой, Анзор закрыл дверь на ключ и, ухватив Даньку за плечи, усадил его на кровать.
– Данька, мне надо с тобой серьезно поговорить.
– Анзор, я… – начал Данька.
– Подождет! – нервно вскинулся Анзор. – Все подождет. Тут дело гораздо более важное!
Данька усмехнулся:
– Это вряд ли… Ну да ладно. Только, давай, пока ты будешь рассказывать, я буду одеваться.
– Ты не понимаешь! – рассердился Анзор. – Разговор о деньгах. О больших деньгах! Что может быть более важным?!
Данька окинул его задумчивым взглядом и растянул губы в загадочной улыбке, а потом тихо ответил:
– Знаешь… многое, – и, поднявшись на ноги, снова повторил: – Ты извини, я тебя внимательно слушаю, но все-таки буду одеваться.
Анзор растерянно посмотрел на него и, насупившись, выпалил:
– Они у меня!
– Кто? – не понял Данька.
– Наши деньги. Все сто тысяч! Я поэтому и думал, что эти уроды тебя… ну… – Он слегка смутился и, не решившись выговорить то, что пришло ему в голову, закончил более нейтральным: – Нашли… Потому что иначе с какой стати им отпускать меня вместе с такими деньгами?
Последний его вывод можно было оспорить. Ибо если они Даньку и «нашли», то все равно с какой стати им отпускать Анзора с деньгами? Если, конечно, им по каким-то причинам не было абсолютно наплевать на то, что здесь и сейчас называлось  деньгами…
– А когда они тебя отпустили? – уточнил Данька, натягивая футболку.
– Позавчера, а что?
– Да так, – хмыкнул Данька, – просто выстраиваю последовательность событий.
Анзор непонимающе уставился на него:
– Данька, ты что, не понял? У нас есть сто тысяч баксов! 
Данька надел чистые джинсы и начал вдевать ремень.
– Не у нас, Анзор. У тебя.
Анзор хлопнул глазами еще раз, потом облизал пересохшие губы.
– Не понял…
Данька молча опустился на кровать и принялся натягивать кроссовки. Анзор схватил его за плечо и дернул, пытаясь развернуть лицом к себе.
– Ты что сказал?
Но, как выяснилось, этого  Даньку было не так-то просто развернуть, да и вообще заставить сделать то, что он не собирался делать… Поэтому он завязал шнурки и только затем выпрямился.
– Я сказал, что это твои  деньги. Во всяком случае, если ты решишь оставить их себе. Хотя я бы рекомендовал тебе потратить их не на себя.  Но решать тебе. Я уже отказался от них и менять свое решение не собираюсь.
Данька взял рюкзак и, наклонившись к Анзору, положил руку ему на плечо.
– Прости, Анзор, я тебе обязательно все объясню, но позже. Хорошо?
И вышел из комнаты…

* * *

Кот остановился и, подняв вверх лицо, прикрыл глаза. Хор-рошо. Лето. Солнце. И он на бровке бассейна. Сейчас бы в воду… Он опустил голову и покачал ей, разминая мышцы. Скоро…

* * *

Гаджет запрыгнул на спинку лавочки, пробежал по ней и, подпрыгнув, уцепился за козырек подъезда. Рывком подтянулся и забрался наверх.
– Фулюган, – заорал снизу старческий голос, – а ну, слазь! Сейчас милицию вызову!
Гаджет сделал шаг вперед и остановился на кромке козырька. Скоро…

* * *

Катя остановилась у входа в магазинчик и досадливо сморщилась. Перерыв. Она постучала, еще раз, потом еще. За стеклом нарисовалась недовольная физиономия.
– Ну, чего тебе? Не видишь – перерыв у нас.
– Откройте.
Физиономия начала было отворачиваться, но Катя чуть соскользнула в молитву и попросила еще раз:
– Откройте. Мне очень  надо.
– Очень? – немного недоверчиво, но уже не так враждебно переспросила физиономия и, вздохнув, загрохотала задвижкой. – Ладно уж, заходи, раз очень.
Катя шагнула в приоткрывшуюся щель. Скоро…

* * *

Немоляева прошла длинной аркой и, свернув налево, выскочила в небольшой дворик, зажатый между старыми, полуразвалившимися кирпичными домами.
– Ты гляди, какая телка… – послышался откуда-то не совсем трезвый голос. – Мужики, чур моя! – И спустя пару мгновений уже совсем близко: – Девушка, а девушка, а как нас зовут?
Но она, не останавливаясь, резко выбросила руку влево, и воняющее пивом тело ушло к горизонту… Скоро…

* * *

Барабанщица шагнула на мостовую. Раздался визг тормозов, дикий мат.
– Ты чё, сука, совсем с ума сошла. Куда прешь, бля… Я те говорю!
Она сделала еще шаг.
– Ты, бля… – чья-то здоровенная лапа цапнула ее за плечо и резко дернула на себя. Но… Барабанщица слегка шевельнула плечом, и обладатель лапы, перелетев через ее плечо, рухнул на асфальт.
– Не мешай, – спокойно сказала Барабанщица, – и проследи, чтоб никто не мешал, – она глубоко вдохнула, потрясла кистями. Скоро…

* * *

Данька перескочил через ограждение и двинулся вперед к Рату, стоявшему на брусчатке чуть впереди, шагах в двадцати от ограждения, прямо напротив угла Исторического музея.
– Как дела? – тихо приветствовал его Рат.
– Нормально, – пожал плечами Данька, – помылся. Переоделся в чистое. Все как положено, – и, помолчав, добавил: – Скоро…
– Что ж, я не ошибся…
Данька на мгновение замер, а затем медленно повернулся в ту сторону, откуда раздался голос. Он  был там. Артур Александрович… или как там его звали на самом деле. Он смотрел на них, криво усмехаясь. Данька покосился на Рата, но тот был совершенно спокоен.
– Я так и предполагал, – медленно выговаривая слова, произнес фальшивый Артур Александрович. – Я знал, что, расправившись со звеном атакоров, вы почувствуете себя в безопасности и вернетесь… – Он смерил Рата насмешливым взглядом. – Конечно, что вам опасаться? ТЕПЕРЬ наше вмешательство в вероятности оказалось столь велико, что вы, Витязь, можете использовать свою силу полностью. Не опасаясь возмущения вероятностей. И потому вы чувствовали себя в безопасности, – он усмехнулся торжествующе, но и… горько, – вы даже не думали о том, что если свободный человек сражается за свою свободу и за свою страну, то он будет готов вырвать победу даже… ценой собственной жизни.
– Что вы хотите сделать, генерал? – тихо спросил Рат.
– Не дать вам победить, – глухо произнес Артур Александрович.
И медленно, даже как-то торжественно, вскинул вверх правую руку. И в это мгновение над Москвой пронесся громкий треск, будто где-то в вышине какой-то великан рвал огромный кусок полотна. И в то же мгновение на верхнем этаже одной из новых московских башен вспух черный пузырь. Пузырь ширился, рос, раздувался, пока не поглотил целиком всю башню и изрядный кусок московского неба над нею. Но, достигнув земли, он не перестал расти, а продолжал раздуваться все больше и больше, обрушивая деревья, машины, дома, фонари… которые опрокидывались внутрь него, рассыпаясь на мелкие частицы, которые спустя мгновение превращались в ничто. В черноту, заполнявшую этот растущий пузырь.
Над Москвой вознесся многоголосый вопль ужаса. Толпы людей, удивленно замершие, услышав треск, и затем несколько мгновений недоуменно разглядывавшие пузырь, внезапно осознали, что это не сон и даже не происки чеченских террористов, а что-то намного более страшное. И рванулись в разные стороны. Но все было бесполезно.
Нет, пузырь расширялся не так уж стремительно. Наверное, на прямой какой-нибудь суперкар типа «феррари» или «порше» сумел бы некоторое время держать его на расстоянии, но… только не на московских улицах.
Люди бежали прямо через мостовую, падали, взлетали, сбитые мчащимися машинами, автомобили врезались один в другой, опрокидывались и взрывались, оставляя на асфальте обломки и фонтаны огня.
Спустя мгновения на весь этот кровавый и живописный хаос накатывала изогнутая стена мрака и… он тоже рассыпался причудливым разноцветным песком, который спустя мгновение истаивал без следа…
И вот уже рухнули в ослепительную черноту кремлевские башни, роняя орлов и распадаясь мелкой пылью, обрушилась и рассыпалась красным песком Кремлевская стена… еще мгновение, и…

* * *

Данька упал  в молитву и резко выбросил вперед обе руки, подставляя накатывающей темноте раскрытые ладони.
И темнота ударилась в них…
И в ладони Кота, балансирующего на кромке бассейна…
И в ладони Гаджета, замершего на обрезе подъездного козырька…
И в ладони Кати, застывшей посреди маленького зальчика магазинчика, торгующего бытовой химией…
И в ладони Немоляевой, напрягшейся посреди двора…
И в ладони Барабанщицы, застывшей на мостовой…
И ОСТАНОВИЛАСЬ.
Артур Александрович несколько мгновений смотрел на это,  а затем мучительно застонал.
– Нет. Нет! НЕТ!!! Этого не может быть! Ты бы не смог… не успел!! Это НЕВОЗМОЖНО!
Взглянув на него, Рат вздохнул и сокрушенно покачал головой.
– Странно, генерал, я всегда считал вас человеком, который в первую очередь доверяет собственным глазам.
Генерал стиснул зубы и горделиво вскинул голову. А его рука потянулась куда-то под полу пиджака. Рат усмехнулся:
– Не стоит, генерал, неужели вы надеетесь опередить меня ? – Дождавшись, когда плечи генерала обмякли, он сделал шаг вперед и тихонько, кончиками пальцев уперся в черноту, которая промялась под его пальцами, будто целлофановая пленка, а затем… толкнул ее. И она… покатилась обратно.
Данька выдохнул и поднес к глазам дрожащие ладони. Пот лил градом, во рту было сухо, а пальцы дрожали так, что если бы у него в руках был стакан с водой, асфальт на метр вокруг был бы уже мокрым.
– Рат, – хрипло произнес он, поворачиваясь, – я… мы… у нас получилось?
Рат улыбнулся и смежил веки.
– Да. У вас получилось.
Данька стоял, не в силах произнести ни слова и больше всего мечтая о том, чтобы рухнуть прямо здесь, на брусчатку, и позволить отдохнуть кричащим от боли мышцам, все еще неимоверными усилиями удерживающим его в вертикальном положении. Рат бы понял, Данька был уверен. Но… они были не одни.
– Вот, значит, как… – медленно произнес генерал. – Светлый Князь… – он замолчал. Молчали и Рат, и Данька. Наконец генерал разлепил губы, превратившиеся в бледную полоску, и глухо сказал:
– Выходит, у меня с самого начала не было шансов…
Рат молча пожал плечами.
– И кто же, – криво усмехнувшись, спросил генерал, – Жан, Хамид, Дэниел или Всеслав?
Рат тихо ответил:
– Ратибор.
– О-о, – генерал саркастически качнул головой, – сам Ратибор. Надо же… я могу гордиться.
Рат пожал плечами:
– Как хотите.
Лицо генерала вдруг осунулось, и он со злостью прошипел:
– Вам лучше меня убить. Потому что я не прощу. Никогда! Сын… с сыном я уже опоздал, его не изменить. А вот внука… внука я воспитаю в ненависти к вам. И правнука тоже. И когда-нибудь какой-нибудь мой потомок найдет способ…
Рат отрицательно покачал головой.
– Вам пора возвращаться, генерал. Я знаю, на родине вас ждут не очень приятные события, но… вы это переживете.
– Вы не воспринимаете меня всерьез, – горько сказал генерал, – что ж, это ваше право. Но запомните мои слова: самой большой ошибкой моих врагов было не воспринимать меня всерьез.
Рат молча кивнул и вскинул правую руку. Из сомкнутой ладони ударил луч. Рат тихо произнес:
– Прощайте, генерал, – и коснулся его лучом. Хлопок. И генерал исчез.
Несколько мгновений Данька смотрел на то место, где еще мгновение назад стоял Артур Александрович, а затем хрипло спросил:
– Рат, то есть это… прошу прощения, князь Ратибор, а если он и вправду… ну… внука настропалит.
Рат улыбнулся.
– Пусть. И… кстати, можешь по-прежнему называть меня Рат. Даже если ему это удастся, то минет три-четыре поколения, и его потомки изберут Путь. Для тех, кто вырастет с ясным осознанием себя как части Рода и Чести Рода как непреходящей личной ценности, – другого пути нет.
Данька медленно кивнул.
В этот момент послышался гулкий топот и из-за поворота вылетели ребята.
– Рат, у нас получилось!
– Все вышло!
– Мы смогли!
В этом гвалте голосов Барабанщица подняла руку, призывая умолкнуть возбужденно-радостные голоса остальных, и, шагнув к Рату, в упор посмотрела на него:
– Это  было обязательно?
И все замолчали, оглядываясь по сторонам. Из-за крыш ГУМа, башен Кремля и дальше, из-за куполов Покровского собора тянулись к небу дымы пожарищ. В воздухе висела гарь, вой сирен пожарных машин и карет «скорой помощи» перекрывал все остальные звуки. И ребята один за другим стали с гневом поворачиваться к Рату.
Рат медленно обвел взглядом чадящий горизонт, а затем опустил глаза и тихо произнес:
– Иногда Господь попустительствует тому, что животное  овладевает людьми гораздо больше, чем обычно. Дабы люди смогли сами понять, на что способно животное,  если позволить ему делать то, что ему хочется.  Сейчас у вас именно такое время…
– При чем тут это? – воскликнула Барабанщица. – Это же сделали люди из твоего  мира.
Рат грустно улыбнулся.
– А как ты думаешь, смогли бы они сделать это,  если бы в вашем мире нельзя было так легко купить  почти каждого… Если бы здесь могли ясно видеть  – кто друг и кто враг. И знать, что то, чего хочет от тебя твой враг, нельзя делать ни в коем случае. Даже если это кажется тебе самому не менее, а может быть, даже более… выгодным.
Не поэтому ли, Даниил, ты не согласился взять совершенно сумасшедшие для тебя деньги, что почувствовал в том, кто назвался Артуром Александровичем, врага? Причем настоящего, истинного врага.
Ваше время носит у нас имя времени Тьмы. И о нем рассказывается как о времени, когда люди видели мир в извращенном, зеркальном отображении. Когда воля, честь и чувство собственного достоинства были заклеймены как закомплексованность, замороченность и нетерпимость. А безволие, бездумие и бесцелие одобрительно назывались терпимостью и толерантностью. Когда во главу угла было поставлено лишь воплощение желания.  Желания похудеть, научиться кататься на каком-нибудь сноуборде или заняться дайвингом. Когда почти единственный Путь, который стал доступен для человека, оказался Путь крестьянина. И даже ему следуют очень немногие, предпочитая быть богатым, знаменитым и обладающим максимальными возможностями для удовлетворения своих хотений  быдлом… Ты по-прежнему считаешь, что у тебя нет ответа на твой вопрос, Маша?
Барабанщица медленно качнула головой, а затем покосилась по сторонам и, тяжело вздохнув, спросила:
– И… что, ничего нельзя сделать?
Рат задумался.
– Почему же… можно, – он усмехнулся, – генерал действительно дал мне возможность очень сильно вмешаться в ткань вероятностей этого времени. Так что… можно. Только, как вы теперь уже знаете, все имеет свою цену.
Они переглянулись. А потом Данька спросил:
– И какую цену должны заплатить мы?
– Самую большую, – спокойно ответил Рат, – знание,  – он сделал паузу и поочередно посмотрел на каждого, а затем продолжил: – Я могу сделать так, что ни я, ни генерал никогда не появимся в этом мире. И потому ничего этого,  – он указал рукой на стоящие над горизонтом дымы, – тоже не будет.
– Но ведь тогда исчезнет то, чему ты нас научил? – возмущенно воскликнул Гаджет.
Рат улыбнулся:
– Да, это так. Но должен вам сказать, что на самом деле я не привнес в ваш мир ничего нового. Все, что я рассказывал вам, УЖЕ СУЩЕСТВУЕТ. В текстах, статьях, книгах – современных и древних…
– А… то, что ты рассказывал о будущем? – растерянно переспросила Немоляева.
– А ты не поняла, почему по сравнению с тем, что нам обычно рассказывал Рат, тот рассказ был таким… неестественно примитивным? – тихо сказала Барабанщица и, обращаясь к Рату, спросила: – Ты цитировал, верно? Какой-то фантастический роман?
Рат кивнул.
– Да, но, в общем, там все изложено верно. Просто действительно очень уж примитивно…
– То есть теоретически мы сами сможем научиться всему тому, чему научил нас ты? – уточнил Кот.
– Это уж очень теоретически, – уныло констатировала Катя. – Как вспомню, каким мусором была забита моя голова… Я тогда не просто не могла, но еще и отчаянно, изо всех сил, не хотела  ничему подобному учиться. И была абсолютно уверена,  что и думаю, и живу совершенно правильно. И… что же нам делать? – растерянно спросила она.
Рат пожал плечами:
– Решать вам…

Эпилог

В  «Стар-лайте» вся компания обосновалась на угловом диванчике. Увидев Даньку, Гаджет призывно завопил:
– Джавецкий, дуй сюда, я тебе место держу.
Из всех участников злополучного погружения не было только Билла. Зато присутствовал не ходивший на погружение Кот. Рядом с ним, как обычно, сидела Немоляева, а рука Кота так же, как обычно, лежала на ее бедре. Данька вообще подозревал, что Немоляева и в диггеры-то пошла из-за Кота. Потому как никакой другой причиной объяснить появление этой коровы в их компании было решительно невозможно.
Барабанщица сидела напротив. Справа и слева от нее было пустое пространство. Вообще, не будь Билла, их компанией точно бы верховодила Барабанщица.
– Наконец-то… – начала она в своей обычной манере и… запнулась. Потом потерла лоб, покосилась на Даньку и, сморщив нос, замолчала. А все переглянулись, отчего-то тоже испытав даже не неловкость, а… некое неудобство, как будто сделали или, наоборот, не сделали то, что вроде как сделать было надо. У столика нарисовалась официантка, симпатичная девчонка в короткой юбочке с биркой «Таня» на кофточке.
– Будете что-нибудь заказывать?
Данька скинул с плеч рюкзачок и бросил его на диванчик. Но Гаджет как раз в этот момент качнулся в его сторону, и рюкзачок, ударившись об его плечо, перекувыркнулся в воздухе и устремился вниз, на пол. При этом из него вывалился какой-то пеналец. Руки Гаджета и Кота сработали почти одновременно. Официантка Таня широко распахнула глаза.
– Вау, вы что, жонглеры?
Кот и Гаджет недоуменно покосились друг на друга, не понимая, как это у них так ловко получилось перехватить рюкзак и то, что из него вывалилось, еще в воздухе, а потом Кот приосанился и, бросив на симпатичную официантку заинтересованный взгляд, горделиво хмыкнул:
– Да уж, умеем, если захотим. – А затем, поднеся пеналец к глазам, наморщил лоб и этак удивленно-озадаченно спросил: – Джавецкий, а что это?
Над столом повисла напряженная тишина. Потому что все замерли, не менее отчаянно пытаясь также припомнить что-то, что было связано с тем, что Кот держал в руках. Это было как узелок на платке, как крестик на руке, которые завязывают или рисуют шариковой ручкой, чтобы что-то непременно не забыть… но вот что, что?..
А в следующее мгновение на лице Барабанщицы вспыхнул восторг, и она, повернувшись к остальным, ликующе произнесла…

Равноценный обмен

1

– И что нам теперь, год здесь сидеть?
Энсин Ирайр недовольно скривился и, демонстрируя раздражение, порывистым движением сложил руки на груди и откинулся на спинку кресла. Вопрос, брошенный им в пространство, был стопроцентно риторическим. Ну, не воррент-старшине Данлику на него отвечать? А кроме него, в отсеке никого не было.
Дежурная смена лобового пульта контроля и наведения состояла из двух человек. Остальные шесть кресел занимались расчетом только после объявления боевой тревоги. А воррент-старшина отвечать на подобные вопросы не мог по определению. Несмотря на то что, в отличие от энсина, для коего это было первое назначение после окончания военного училища флота, воррент-старшина служил во флоте уже двадцать второй год. Ибо если бы это было не так, он бы не был воррент-старшиной. Каждый выбирает по себе…
Если ты горяч, самолюбив, амбициозен и готов щедро тратить силы и нервы, чтобы когда-нибудь, в будущем, стать тем, кто может ответить на подобный вопрос или даже тем, кто не просто в курсе и может ответить, но еще и сам решает,  скоро или не скоро, – то тебе прямая дорога в офицеры.
А если ты решил, что вся эта муть не стоит твоих нервов и сил, а разумному человеку надо держаться подальше от центра всяческих судьбоносных решений и скромно делать свое дело, получая за это пусть и небольшое, но стабильное и постоянное жалованье, то чин воррент-старшины – это как раз твое. Да и с жалованьем, это как посмотреть…
Данлик покосился на энсина. Пожалуй, воррент-старшина получает сейчас раза эдак в полтора больше, чем молодой и горячий энсин. И будет получать больше, пока энсин не станет как минимум корветтен-капитаном. Ну а потом уж как заведено…
– Я вообще не понимаю, почему адмирал эн Гриияз так послушно согласился на… на… такое беспардонное требование этого… так называемого князя.
Воррент-старшина украдкой вздохнул. Ох уж эта молодежь… И чему их только там учат, в этих военных училищах? Все как один задиристые, безапелляционные и… совершенно бестолковые.
А с другой стороны, все совершенно ясно. Образование, любое, а уж тем более военное – вещь идеологическая. Всегда. В любом государстве. Вот и приходят на службу такие молодые, бестолковые петушки, совершенно уверенные в том, что служат в самом могучем флоте самой великой державы, стоящей на страже добра и справедливости, на которую с восторгом и благоговением взирают все добрые люди во всем мире. А ненавидят ее исключительно подонки и отморозки, и только из-за того, что она, мол, не дает этим подонкам и отморозкам вершить их грязные и темные дела. И лишь спустя много лет до них доходит, что и с державой, и с флотом, да и с подонками не все так просто и однозначно. И тогда из них получаются вполне приличные офицеры и адмиралы, вроде ихнего капитана или эн Гриияза.
Впрочем, доходит не до всех. И тогда на свет появляются уроды типа адмирала эн Грагра. И толпа хороших парней просто тупо сгорает в распределенных сетевых залпах планетарных оборонительных сателлитов. Хотя… Воррент-старшина Баглай, учивший уму-разуму молодого воррент-стажера Данлика, говаривал о временах, когда о Государе никто и слыхом не слыхивал. Судя по его рассказам, тогда таких идиотов, как эн Грагр, было куда как больше. И парни горели не в пример чаще… Слава богу, их эн Гриияз не из таких.
– Если бы не этот сволочной князь, мы бы уже давно вбомбили эту уродскую Шани Эмур в каменный век, – вновь подал голос энсин.
Воррент-старшина опять вздохнул. Похоже, его тактика не отвечать на вопросы и вообще не поддерживать разговор принесла обратные плоды. Вместо того чтобы успокоиться, его молодой соратник, наоборот, еще больше раскочегаривался. Ну что ж, в конце концов, в жизни каждого толкового офицера когда-нибудь встречается воррент-старшина, который и объясняет молодому и рьяному выпускнику военного училища, как на самом деле  все устроено в жизни… Ну не самим же господам офицерам этим заниматься, в самом-то деле?
Старшина легонько откашлялся, словно давая сигнал энсину, что он сейчас вступит в разговор.
– Я думаю, господин энсин, господину адмиралу лучше знать, что и как делать.
Молодой офицер обрадованно развернулся к наконец-то образовавшемуся собеседнику.
– Да что тут можно знать? Мы прибыли сюда наказать уродов с Шани Эмур, которые устроили на этой планете настоящее пиратское гнездо и плюют на все законы и порядки. У нас тут эскадра с массой покоя почти в десять миллионов тонн. Да в пять раз меньшей эскадры хватило бы для того, чтобы закатать эту сраную Шани Эмур в такыр!
– Должен вам заметить, – стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее, продолжил воррент-старшина, – что Светлый Князь никогда бы не…
– Да почему мы должны слушаться какого-то там князя? Подумаешь, какие-то экстрасенсы! Да обычная стрелковая игла, лазерный заряд или диффузионный залп так же просто отправят их в ничто, как и любого другого!
Воррент-старшина покачал головой. Да, тяжелый случай…
– Вы правы, господин энсин. Только это верно в одном случае. Если  эта самая игла, заряд или залп попадут по назначению.
Энсин удивленно воззрился на него:
– То есть? Что вы хотите сказать, старшина?
Воррент-старшина пожал плечами, словно подчеркивая, что все уже сказал, но затем смилостивился над юным офицером и пояснил:
– Мой свояк служит на тяжелом крейсере «Алконт»… Ну, на том, что был флагманом во время таллесийского дела. И видел, что осталось от террористов, захвативших «Сады наслаждений» после того, как там поработали Воины и Витязи. Их было, как вы помните, всего сорок. Из них всего лишь двое Витязей. А в отряде «Армии освобождения Северного Талласа», захватившем «Сады», – почти четыре с половиной тысячи… э-э-э, борцов за свободу. Вооруженных не только игольниками и ручными лазерами, но и станковыми плазмометами, и энергощитами, и бризантными многостволками…
– И что? – настороженно переспросил энсин.
– Из четырех с половиной тысяч террористов в живых осталось всего триста шестьдесят. Да и те в большинстве из групп прикрытия мегазарядов, которыми они угрожали уничтожить «Сады» в случае штурма. Они не стали трупами, потому что там работали Витязи.
– Витязи?..
Энсин не слишком хорошо разбирался в классификации подданных Государя, но в его представлении Витязи были круче Воинов.
– Ну да, свояк говорит, что их офицеры рассказывали, будто Воин в любой ситуации умеет убивать только тех, кого допустимо убить. 
– Допустимо?
– Ну да. Во время операции, продолжавшейся, кстати, чуть меньше минуты, в «Садах» не пострадал ни один заложник. И ни один из террористов, успевших бросить оружие и прокричать, что сдается. Правда… таких было не очень много. Наоборот, при малейшей опасности они сразу же пытались стрелять в заложников. Что вы хотите – фанатики… А Витязь – это тот, кто убивает только тех, кого… невозможно не убить.  Так что при захвате мегазарядов Витязи убили всего четверых. Остальные сдались…
Энсин задумался.
– А сколько погибло этих… Воинов и Витязей?
Воррент-старшина недоуменно уставился на эсина:
– Погибло? Побойтесь бога, господин энсин. Никого даже не оцарапало.
Энсин удивленно покачал головой:
– Я что-то не припоминаю ничего подобного. А уж я, можете поверить, тогда не пропустил ни одного сообщения в прессе.
Воррент-старшина пожал плечами:
– Да, знаю. У меня старшенький тоже удивлялся, когда я ему рассказывал… Думаю, Государь просто запретил упоминать об этом факте в СМИ. Но мы-то здесь, на флоте, знаем, как оно было на самом деле.
– Но почему?.. – тихо пробормотал энсин.
– Что почему?
– Запретил… Ведь этот факт мог… ну, существенно улучшить его имидж в глазах широкой общественности.
Воррент-старшина усмехнулся:
– Мне кажется, Государю глубоко плевать на свой имидж в глазах нашей  так называемой широкой общественности. А вот те, чье мнение для Государя важно, и так все знают…
Энсин несколько минут размышлял, затем упрямо вскинул голову:
– Все равно всем известно, что у Государя нет никакого флота. А для сорокамегатонного залпа тяжелого крейсера не так уж важно, насколько точно ты попал в цель.
Воррент-старшина вздохнул. Нет, ну чему только учат в этих военных училищах…
– Все точно, господин энсин, надо только, чтобы команде этого самого крейсера никто не помешал сделать  этот самый залп. А как вы помните, численность команды тяжелого крейсера составляет как раз чуть более четырех тысяч человек. Причем десантного наряда там всего около пятисот человек, остальные – механики, повара, комендоры и так далее. – Он пожал плечами. – Плевая работенка для четырех десятков Воинов. Даже без Витязей. А Светлый Князь может провести сквозь  пространство даже не десятки – миллионы. И никакие силовые поля этого предотвратить не смогут…

2

Сменившись с дежурства, энсин Ирайр принял душ и, переодевшись в повседневный комплект, присел, размышляя, чем бы занять время. Спать не хотелось. Из головы не шел разговор с воррент-старшиной. Не то чтобы он ему полностью поверил…
Дед рассказывал, что сержанты и старшины флота и десантных сил были, так сказать, носителями особого флотского фольклора. Среди них ходило много разных мифов и легенд – о гремлинах, прячущихся в бесконечных корабельных коридорах, об однокрылом вороне, не способном летать, чье карканье перед сбросом десанта считалось очень плохим знаком, а также о таинственном Мерцающем сгустке и загадочной Третьей тени…
Так что рассказ воррент-старшины мог быть из числа подобных баек. Тем более что дед всегда говорил, мол, Государь и его присные – это паразиты на теле свободного мира.
Не обладая легитимностью, не привнося ничего значимого в экономику и общественное богатство демократических стран, Государь узурпировал право властвовать и править. И рано или поздно, утверждал дед, свободные люди объединятся и вернут себе право самим избирать верховных правителей и распоряжаться своей судьбой.
Возможно, Государь, понимая это, и сохранил некое ублюдочное подобие демократических свобод, оставив большинству ранее свободных государств Галактики возможность избирать свой парламент и формировать правительства на демократической основе. Но их свобода всегда была ограничена волей Государя. Ибо никто, ни один президент, ни один парламент ни одной страны не могли себе позволить поступить вопреки воле Государя в том случае, когда он являл ее им. И хотя это случалось не слишком часто, настолько, что для большинства обывателей Государь был фигурой чисто мифической, но, как заявлял дед, здесь важен сам принцип. И потому это означало, что все мы живем во времена самой ужасной тирании…
Энсин Ирайр поднялся на одиннадцатую палубу сектора «А». В спортзалах в это время было полно народу, а желание размять мышцы и разогреться было не настолько велико, чтобы скомпенсировать необходимость торчать в очереди на снаряды или в зоны повышенной гравитации.
Бассейн, если верить объявлению по корабельной сети, закрыли на двое суток на плановую дезинфекцию. Так что оставался единственный выход. Энсин повернул налево и, пройдя знакомым коридором, оказался в баре для младшего начсостава. Четыре тысячи человек, месяцами запертые в глухих стальных коробках, окруженных космической пустотой, нуждались в разнообразных возможностях для релаксации. И хотя сейчас по эскадре была объявлена боевая готовность степени «повышенная», некрепкие спиртные напитки типа пива или легкого вина вполне допускались. Ну а среди личного состава женского пола, составлявшего почти треть команды, бар, в котором тусовались преимущественно молодые офицеры, пользовался особым вниманием.
Войдя в полутемное помещение, как обычно заполненное народом, энсин протолкался к стойке.
– Привет, Джулии. Мне светлого, как обычно.
– Привет, Ирайр. Слышал новость?
– Какую? Я только что с дежурства.
Джулии наклонился к нему и подмигнул:
– Они прибыли.
– Кто?
– Светлый Князь Диего и его люди.
Ирайр встрепенулся:
– Уже?
Джулии пожал плечами:
– Что значат время и расстояние для того, кому переместиться с одного края Галактики на другой ничего не стоит, достаточно сделать лишь один шаг… Сейчас все наши отцы-командиры собрались в оперативном зале. На совещание.
– И сколько их, гостей?
– Семеро. Кроме Князя, еще двое Витязей и четверо Воинов. Мне сообщил приятель из квартирмейстерской службы.
– Всего-то?
Бармен рассмеялся:
– На самом деле при любом раскладе хватило бы и одного Светлого Князя. Так что остальные, скорее всего, свита. Или ученики.
– Ученики?
– Ну да. Знаешь, как они говорят: «На свете есть только два достойных для человека занятия – учиться и учить».
– А ты откуда знаешь?
Бармен усмехнулся:
– Так я вроде того… из неофитов.
– Из кого?
– Ну, из тех, кто раздумывает, не присоединиться ли к числу подданных Государя.
– Ты?!
Бармен кивнул:
– Да. Я же с Игил Лайма. И люди с Земли появились у нас едва ли не раньше, чем на остальных планетах Соединенных государств… У нас даже не так давно появились свои монастыри. 
С другого конца стойки послышался нетерпеливый возглас, и бармен, улыбнувшись в знак извинения, исчез.
Энсин проводил его взглядом и пробормотал:
– Никогда бы не подумал…
Отпив большой глоток ароматного напитка, он развернулся к залу. Все как всегда. Бар забит народом. В глаза и по ушам бьют ритмичные разноцветные всполохи голомузыки. На танцполе в такт им подергивается и подпрыгивает плотная толпа.
Из толпы вывернулась стройная девичья фигурка.
– О, Ирайр! Ты здесь! Класс!
Изящная брюнетка с высокой грудью привычным движением очаровательной головки откинула со лба прядь слегка спутавшихся роскошных волос и, прижавшись к Ирайру, картинно впилась в его рот влажными, скульптурно очерченными губками. Десяток молодых парней, толкающихся рядом с барной стойкой, при виде этой картины рефлекторно сглотнули.
– А то я уже начала скучать, – капризно заявила брюнетка, отлипая от энсина, и тут же потянула его за руку в сторону танцпола. – Пойдем танцевать.
Энсина поцелуй привел в благодушное состояние, он торопливо опустошил стакан и, поставив его на стойку, ввинтился в толпу вслед за брюнеткой…
К стойке они вернулись через полчаса. Свободный табурет оказался только один, поэтому брюнетка, усадив кавалера, деловито устроилась у него на коленях.
– Купи мне мисанто.
Энсин махнул рукой бармену и, когда тот появился, заказал:
– Мисанто и еще светлого.
– Ты слышал, – повернулась к нему брюнетка, ожидая, пока бармен выполнит заказ, – у нас появились люди Государя. Манталия сказала, что видела их. Такие душки! – Она аж зажмурилась от удовольствия. И тут же выпалила: – Вот бы переспать с кем-нибудь из них!
Энсин нахмурился. Его слегка покоробило, что женщина, сидящая у него на коленях, высказывает вслух подобные идеи. Видимо, недовольство слишком явно отразилось у него на лице, потому что брюнетка широко распахнула глаза и, взмахнув огромными ресницами, удивленно спросила:
– Ты что, ревнуешь? Фи, какое мещанское чувство. И вообще, глупый, это ж всего лишь один разочек. Ну, для интереса. А так… ты же знаешь, мне никто не нужен, кроме тебя. Ну, Ирайр, прекращай, а то обижусь!
Из толпы вывернулась еще одна девушка – с волосами модного в этом сезоне цвета, имитирующего цвет кожи сиреневой акулы. Стрельнув в сторону энсина хитреньким взглядом, она приникла к уху брюнетки и что-то горячо зашептала. Брюнетка заинтересованно затихла, а затем выпрямилась и, изумленно всплеснув руками, воскликнула:
– Да ты что?! Правда? – Она ловко спрыгнула с колен энсина и, чмокнув его в щеку, пробормотала: – Я тебе позвоню, – после чего тут же ввинтилась в толпу вслед за подружкой.
Энсин проводил ее ошалелым взглядом. Нет, подружка у него – высший класс. Большинство его приятелей прямо-таки слюни пускали, глядя на нее. Но вот ее манера всегда делать первое, что ударит в голову в данный момент, совершенно не заботясь о том, как на это отреагируют окружающие, частенько напрягала. Она жила так, будто весь мир создан исключительно для исполнения ее прихотей…
Впрочем, возможно, дело в том, что окружающие, как правило, все ей прощали. Когда она бросала на них свой томный, с поволокой взгляд и виновато взмахивала огромными ресницами, все раздражение очень быстро испарялось…
– Еще светлого? – послышался голос бармена.
– Э-э… нет, спасибо, Джулии. Пожалуй, двину-ка я в каюту.

3

Ирайр покинул бар и уже почти дошел до лифтового холла, когда в коридоре, ведущем в сторону роскошного и менее заполненного людьми, но, увы, намного более скучного бара для старшего офицерского состава, мелькнула долговязая фигура начальника лобового пульта контроля и наведения корветтен-капитана Аплуга. Значит, совещание закончилось и можно попытаться узнать новости.
Энсин ускорил шаг и догнал корветтен-капитана почти у дверей бара.
– Господин корветтен-капитан, разрешите обратиться?
Корветтен-капитан остановился:
– Слушаю вас, энсин.
– Вы были на совещании у командующего?
Корветтен-капитан нахмурился:
– Не кажется ли вам, энсин, что ваше любопытство несколько выходит за рамки…
– Всего один вопрос, господин корветтен-капитан, – взмолился энсин. – Как скоро мы начнем операцию?
Корветтен-капитан пожевал губами, бросил задумчивый взгляд в потолок, а потом, вздохнув, пробормотал:
– А, дьявол, все равно об этом через полчаса будет знать весь корабль… – Он вновь перевел взгляд на энсина. – Операции не будет, энсин.
– Но… как же?..
Корветтен-капитан досадливо поморщился:
– Вот так. Как выяснилось, наши разведывательные службы очередной раз показали себя полным дерьмом. Над Шани Эмур развернута полная планетарная оборонительная сеть первого порядка. Так что если бы не запрет Светлого Князя, остановившего нашу атаку, заледеневшие куски наших тел сейчас бы кружили вокруг этой дерьмовой планетки на низких орбитах… либо подрумянивались на входе в атмосферу. Но даже не это главное. Сейчас, когда мы, благодаря Светлому Князю, имеем точные координаты всех узлов сети и параметры орбит оборонительных сателлитов, мы смогли бы подавить их сеть. Но эти сошедшие с ума придурки разместили под несколькими сотнями своих самых крупных городов и городских конгломератов кусты мегазарядов. – Корветтен-капитан, не выдержав, крепко выругался и вздохнул. – Прошу меня простить, энсин, наболело… Так вот, четыре миллиарда заживо сожженных разумных существ – слишком большая цена даже для Соединенных государств. – Он замолчал.
Энсин растерянно поежился.
– И… что же делать?
– Не знаю. И никто не знает. Светлый Князь собирается спуститься и поговорить с ними, но… я не представляю, что тут можно сделать. Впрочем, – корветтен-капитан криво улыбнулся, – я, слава богу, не Светлый Князь…
Попрощавшись с корветтен-капитаном, энсин, глубоко задумавшись, двинулся прочь по коридору. Ничего себе… Выходит, Светлый Князь всех спас? Но зачем ему это? Если бы полмиллиона моряков и десантников сгорели над Шани Эмур, никто бы и не подумал обвинять Государя и его присных. Наоборот, эту трагедию можно было бы использовать для очень наглядной иллюстрации того, как решения, принятые с полным соблюдением демократических процедур и при полном одобрении общественного мнения, в очередной раз привели к катастрофе…
Он и сам не заметил, как ноги привели его в сектор «В», где располагались спортивные залы. Вся одиннадцатая палуба была отдана под различные помещения для релаксации – бары, бассейн, спортивные залы. А во время боя здесь, по штату, разворачивался полевой госпиталь либо, при выполнении полицейских операций, – первичный фильтрационный пункт и камеры предварительного заключения.
Остановившись, Ирайр задумчиво окинул взглядом длинный коридор, где виднелась дверь, ведущая в зал переменной гравитации. Стояла тишина. Что было вполне объяснимо. Свободные от вахт и отстоявшие первую смену уже закончили занятия, а до конца второй еще почти четыре часа. Идти в каюту бессмысленно, ведь заснуть в таком состоянии он просто не сможет. А вот если снять нервное перевозбуждение хорошей мышечной нагрузкой… И, приняв решение, энсин толкнул двери спортивного зала.
Как тут же выяснилось, в зале все-таки были посетители. Вернее, один. Он занял зону 10Х и сейчас застыл там в слегка раскоряченной позе, чем-то напоминающей начальную позицию для отработки ката. А что еще делать в зоне десятикратной гравитации? Не на прыгалках же скакать? И вообще, как правило, ее занимали только пижоны. Прилично прокачать мышцы можно и в зонах с гораздо меньшей гравитацией, а вот добиться приемлемой точности и уж тем более скорости движений в «десятке» – из разряда недостижимого.
Энсин быстро переоделся и уже направился в сторону зоны 3Х, но, взглянув повнимательней на соратника по занятиям, замер. Человек, находящийся в зоне 10Х… прыгал через скакалку!
Это было настолько невероятно, что энсин разинул рот. Звук, проходя последовательно через несколько зон с различной гравитацией, почти гасился. Между тем, судя по габаритам, в зоне 10Х сейчас скакало через крутящийся шнур не менее тонны. Причем, как мог видеть энсин, эта самая «тонна» двигалась без особого напряжения. Этого… не могло быть, потому что не могло быть никогда!
И лишь спустя минуту до Ирайра дошло, что, вероятно, в зоне 10Х развлекается кто-то из спутников прибывшего Князя. О Государе и его присных ходили самые невероятные слухи, учитывая сегодняшний рассказ воррент-старшины…
Воин, а это, судя по достаточной молодости (он выглядел не старше энсина), был именно один из Воинов, покинул зону 10Х только через полчаса. Чем привел Ирайра в состояние жгучего, почти непереносимого любопытства…
Закончив прыгать, Воин вновь встал в ту же позицию и стремительно отработал несколько связок. Затем сделал несколько кувырков, приведших энсина в не меньшее изумление. Поскольку после подобных резких движений, да еще выполненных с такой амплитудой, при столь высокой гравитации мозг человека внутри черепной коробки должен был, по идее, превратиться в кашу… И лишь потом, будто перед ним стояла задача окончательно убедить Ирайра в том, что россказни воррент-старшины Данлика и не россказни вовсе, а сущая правда, Воин пируэтом выскочил из зоны 10Х, пролетев по пути через зоны 7Х и 4Х. Что, впрочем, никак не отразилось на изяществе пируэта.
Ирайр, давно ожидавший этого момента, торопливо и отнюдь не столь изящно покинул зону 3Х. Когда он появился в зоне обычной гравитации, Воин уже успел раздеться и взять полотенце. Энсин с изумлением отметил, что, хотя кожу Воина и покрывал густой пот, дыхание его было совершенно спокойным.
– Э-э-э… душ там, – чувствуя себя глуповато, но не придумав другого начала разговора, произнес Ирайр.
Воин улыбнулся:
– Я знаю.
Улыбка у него была спокойной и доброй. Поэтому энсин решился продолжить:
– М-м-м… а можно вопрос?
Воин все так же с улыбкой кивнул:
– Конечно. – Он, протянув руку, представился: – Меня зовут Юрий.
– И-ирайр… А это правда, что вы всегда умеете убивать только тех, кого допустимо убить?
В глазах Воина мелькнуло удивление:
– Как ты сказал?
Энсин смутился:
– Ну… я слышал, у вас воином считается только тот, кто умеет…
Воин медленно покачал головой:
– Нет, это не так. Убивать недопустимо.  Это запрет, табу, грех.  Убивая, мы разрушаем себя. Свою душу, свою силу.
Ирайр оторопело уставился на него. Господи, чего-чего, а подобного он не ожидал. От Воина-то… Скорее, такие слова больше подобали какому-нибудь монаху. Хотя и среди них, он слышал, немало тех, кто, так сказать, брал грех на душу.
– Но… мне говорили…
Воин понимающе кивнул:
– Знаю, о чем ты хочешь спросить. Да, иногда  мы убиваем. Наш мир еще очень несовершенен. И порой этот грех приходится  совершать. Но ни для кого из тех, кто берет на себя такое, это не проходит бесследно. И если мне все-таки придется взять на себя этот грех, я… остановлюсь на Пути. И даже буду отброшен назад. И следующая ступень возвышения  отодвинется от меня. – Он внимательно глянул на энсина и, заметив, что тот пребывает в затруднении, пояснил: – Именно поэтому Витязи, то есть поднявшиеся на вершину Пути Воина, предпочитают вообще не лишать врагов жизни либо совершать это с минимально возможным их числом… Извини, я пойду приму душ. А потом, если захочешь, можем поговорить…

4

В баре было уже посвободнее. На этот раз они не остались у стойки, а проследовали вглубь, к свободному столику в дальнем от танцпола углу зала. Воина проводили любопытными взглядами, но как обычного новенького. Ибо он был одет в стандартный повседневный комбинезон члена экипажа.
– Что ты будешь пить? – вежливо поинтересовался энсин.
Воин улыбнулся:
– Возьми на свой вкус. Я еще не пробовал местные напитки.
– Но может, ты что-то предпочитаешь… пиво, вино…
– Я предпочитаю чистую воду, – ответил Воин, – но с удовольствием попробую то, что ты принесешь.
Ирайр кивнул и отправился к бару.
Джулии был на месте. Приняв заказ, он покосился в угол, где сидел спутник энсина, и тихо спросил:
– Это один из них ?
Энсин удивленно распахнул глаза:
– А как ты догадался?
Джулии улыбнулся:
– Я же говорил, что я с Игил Лайма. И уже встречался с ними .
Ирайр кивнул, но все равно ничего не понял. Впрочем, пока это было не так уж и важно.
Он вернулся к столику. Воин принял стакан и благодарно кивнул. Энсин сел. Некоторое время они молча смотрели на подпрыгивающую на танцполе толпу, которая, однако, изрядно поредела. Затем Ирайр, сделав глоток, повернулся к Воину:
– Скажи, а… как ты стал Воином?
Его собеседник поставил стакан на столик.
– Когда мне было пять лет, родители отправили меня в Соловецкий монастырь. А в одиннадцать я сумел сдать все необходимые промежуточные тесты и продолжить обучение по программе Воина.
– В монастырь? – озадаченно переспросил энсин.
Воин улыбнулся:
– Ну да. В моей семье это давняя традиция. Конечно, можно было сначала окончить обычную школу, университет и уйти в монастырь лет в тридцать-сорок. Мой кузен, например, так и поступил. Но я уже в детстве демонстрировал достаточные способности, чтобы иметь шанс выдержать начальный курс. Так что на семейном совете было решено начать с монастыря.
– Начать?
– Да. Учиться,  конечно, я не прекращу всю жизнь, но начальный курс монастыря я закончил полгода назад. И сейчас учусь в Сорбонне, на факультете общей филологии.
– Филологии?!
– Да. – Воин улыбнулся. – Неужели ты думаешь, мы все время расхаживаем с мечами и только тем и занимаемся, что тренируемся и готовимся к схваткам? Нет, у всех нас вполне мирные профессии. Мой учитель Карл, например, – скульптор, моя сестра – довольно известный математик, а мой отец Всеволод – лесник.
– То есть всё как у нас?
– Не совсем, – качнул головой Воин. – У нас, например, почти нет вашей медицины. Мы ведь почти не болеем и, более того, все в той или иной мере целители. Нет армии… Я думаю, понятно почему. Нет полиции, да и суд только княжеский… Немного по-другому устроено то, что вы называете СМИ… Короче, отличия есть, но… во многом все очень похоже.
– А… когда вы… ну-у-у… превращаетесь из… скульпторов и лесников в Воинов?
– Мы всегда  Воины. Ибо это наш… способ жить. Взаимодействовать с миром… А если ты имеешь в виду то, что мы называем «опоясаться мечом», то… либо когда позовет Князь, либо когда ты сам поймешь, что наступило время это сделать.
Энсин задумался. А потом осторожно спросил:
– То есть… Князь может вот так прийти и сорвать тебя с места, совершенно не интересуясь, какие у тебя есть неотложные дела, проблемы, желания?..
– Мы же приносим клятву служить,  – серьезно ответил Воин, а затем улыбнулся. – К тому же я никогда не слышал, чтобы Князь кинул клич всем, кто может носить оружие. Вернее… я читал об этом, когда изучал историю. Но так было очень давно, когда тех, кто избрал Путь, среди нашего народа было еще мало… Так что если у кого-то действительно неотложные дела, настолько важные, что их невозможно отложить даже по кличу князя,  он вполне может продолжать ими заниматься. Но я о таком не слышал. Обычно, наоборот, откликается в десятки раз больше, чем нужно. И Князю приходится нести бремя выбора…
Энсин кивнул, хотя ничего так и не понял. Он растерянно хмыкнул и решил сменить тему.
– Ты сказал – монастырь. Я думал, в монастыре живут только монахи.
Воин усмехнулся. Похоже, с подобной реакцией он уже сталкивался.
– Нет, конечно. Наши монастыри – это школы. Школы Пути. В большинстве монастырей не слишком многие имеют полный  постриг. Большинство – лишь временный. Это ученики и большая часть Учителей – Воины и Витязи, либо те, кому пришлось убить.  Они находятся под строгой епитимьей, пока не сумеют излечить  душу, а затем возвращаются в мир. – Воин помолчал немного. – У каждого из нас есть свое бремя в этом мире, и отказываться от него, снимать со своих плеч – грех не менее тяжкий, чем, скажем, убийство.
Энсин попытался переварить услышанное, а затем хмыкнул:
– Странно… А я-то считал, что… Да ладно, – внезапно оборвал он сумбурную цепочку своих разбежавшихся мыслей. – Скажи, а у вас, в монастыре, строгие порядки?
– Да. Это же монастырь.
– И… тебе никогда не было обидно?
– Отчего?
– Ну… в тот момент, когда ты, скажем… постился или, там, истязал свое тело занятиями, – Ирайр вспомнил, что вытворял Воин в зоне 10Х, – другие дети ели мороженое, радовались новой игрушке, хохотали над смешным голомультиком и так далее…
Воин улыбнулся:
– Да нет… У нас было много своих радостей. И не думаю, что меньше, чем у тех, кто мог позволить себе каждый день есть мороженое, радоваться новой игрушке и хохотать над смешным голомультиком. Рядом с нами были Учителя, чей смысл жизни – в нас, учениках. К тому же… в моей жизни были и мороженое, и новые игрушки, и смешные голомультики. Каждый год мы два раза возвращались домой. На каникулы. Две недели зимой и месяц летом. А вот дети, что жили за пределами монастыря, имели гораздо меньше настоящей радости – радости преодоления.  Думаю, ты и сам испытывал ее, когда, скажем, твоя команда выигрывала матч или чемпионат. Или, например, сдавал экзамен на право управления кораблем с массой покоя свыше тысячи тонн. Разве эта  радость не… круче, чем от новой игрушки?
Энсин опять задумался, но долго поразмышлять ему не удалось. Послышался звонкий голос:
– О, Ирайр, ты все еще здесь!
Энсин обернулся, уже зная, кого увидит. Брюнетка пришла не одна. Рядом с ней маячила та самая подружка с волосами цвета сиреневой акулы и двое громил в повседневных комбинезонах десантного наряда. Громилы выглядели крайне импозантно. Этакая овеществленная брутальность.
– А мы собираемся прошвырнуться на восьмую палубу. Иргр и Аллент говорят, что у десантников сегодня вечеринка, – сообщила брюнетка, пожирая любопытным взглядом собеседника энсина. – А это твой приятель? Я что-то раньше его здесь не встречала.
Тут глаза «акулы» расширились от удивления, и она, торопливо прильнув к уху подруги, что-то зашептала ей. У брюнетки глаза сначала округлились, затем даже оквадратились.
– Да что ты?! – Она мгновенно развернулась к десантникам и заявила: – Так, мальчики, вечеринка отменяется. Мы остаемся здесь. – И тут же повернулась к энсину, подарив ему очаровательнейшую улыбку (которая, впрочем, скорее предназначалась Воину), и проворковала: – Дорогой, ты не пригласишь нас за свой столик?
Энсин досадливо поморщился. Болтовня о пустяках не входила в его планы, но делать нечего. И он, поднявшись, сделал широкий жест:
– Прошу.
Но тут вмешался один из десантников.
– Эй, дамочки, я не понял, – прорычал он хриплым басом. – Вы буквально повесились на нас, раскрутили на выпивку, уломали заказать столик в нашем баре по сети, что обошлось нам с Аллентом в полсотни монет, а теперь делаете ручкой? Так не пойдет. Еще никто не мог сказать, что кинул Иргра и ему за это ничего не было.
Десантник навис над брюнеткой сердитой глыбой. Та испуганно вскинулась, но сделать уже ничего было нельзя. Десантник поднял бокал с коктейлем и, мстительно ухмыльнувшись, опрокинул его над головой брюнетки…
Что произошло потом, никто так и не понял. Просто в следующее мгновение рядом с десантником возникла  фигура Воина. И струя сладкого, липкого коктейля, обрушившаяся на кокетливую головку брюнетки, с мелодичным звоном ударила в донце подставленного пустого стакана. Воин дождался, пока струя иссякнет, подождал еще мгновение, поймав последнюю каплю, после чего плавно вернулся на свое кресло.
– Эй ты! – взревел десантник. – Это был мой коктейль!
– Вы хотите коктейль? – улыбнулся Воин. – Прошу…
Его пальцы, до сего момента мягко охватывавшие тонкие стенки высокого стакана, внезапно пришли в движение, вытолкнув стакан вверх, над ладонью, и… водрузив его на один-единственный вытянутый вверх указательный палец. Причем, судя по всему, столь неустойчивое с виду положение стакана не доставляло Воину особых неудобств. Он вполне светским жестом протянул стакан десантнику. И все поняли, что это не пижонство, а… намек, представление, визитка, некий посыл: «Эй, парень, осторожней, я не совсем то, что тебе, может быть, кажется». Это поняли все… кроме  десантника. Он ошарашенно уставился на стакан, потом перевел взгляд на Воина. Его лицо начало багроветь.
– Ну ты… жонглер, – начал он.
Энсин понял, что если сейчас не вмешается, вечер может закончиться серьезными потерями для десантного наряда корабля. Поэтому поспешно произнес:
– Девочки, позвольте вам представить – Юрий.
Десантник, уже набравший в легкие воздуха, чтобы разразиться гневной тирадой, внезапно поперхнулся, а его лицо, уже достигшее расцветки светофильтра сигнальной лампы, начало стремительно терять цвет. Но на него уже никто не обращал внимания. Все посетители бара, увлеченно наблюдавшие за разворачивающимся действом, замерли, во все глаза уставившись на человека, непринужденно держащего стакан на вытянутом пальце. На их лицах читалось изумление. Еще бы, это же один из них …
Брюнетка вновь сверкнула обворожительной улыбкой:
– Очень приятно. Я Лисия, а это моя подруга Манталия.
Воин качнул пальцем, и стакан с легким звоном переместился на столик, слегка проскользив по столешнице. Ни капли напитка не расплескалось. Воин приподнялся с кресла и, как видно, выполняя какой-то свой национальный обряд, по очереди поцеловал руки обеих девушек. Тем, похоже, обряд пришелся по вкусу, потому что они раскраснелись от удовольствия.
Но тишина продержалась недолго. Лисия скроила крайне эротичную улыбку и, деланно наивно взмахнув длинными густыми ресницами, спросила, подпустив в голос максимально возможной сексуальности:
– Скажите, а… вы тоже умеете, как это называется, ходить сквозь  пространство?
Воин улыбнулся и качнул головой:
– Нет. Это умение доступно лишь Светлому Князю.
– Да вы что?!
Лисия вновь взмахнула ресницами и качнулась вперед, изящно опершись локоточками на столик, отчего ее плечики приподнялись, а грудь очень выгодно обрисовывалась. Она вонзила в Воина убийственный взгляд своих широко распахнутых глазок. Бестия очень хорошо знала, что этот взгляд валит любое существо мужского пола наповал.
– А… что умеете вы?
Воин пожал плечами:
– Да, в общем, только одно. Жить верно…
Брюнетка нахмурила лобик, пытаясь сообразить, что он сказал, но затем, видимо решив, что это ни на шаг не приближает ее к цели, прекратила сие занятие. Вновь одарив собеседника обворожительной улыбкой, она повела плечиками, шаловливо провела язычком по припухлым губкам и задала следующий вопрос:
– А правда, что вам, Воинам, запрещено заниматься сексом?
Воин усмехнулся. Энсину показалось, что разговор его забавляет, но при этом манеры нового знакомца оставались почти безупречными. Во всяком случае до настоящего момента.
– Запрещено?.. – Воин задумчиво прищурился. – Да нет. Для нас вообще существует чрезвычайно мало запрещенного. С большого количества запрещений наше обучение начинается.  Но потом, по мере того как мы одолеваем ступень за ступенью, запреты исчезают. Пока в конце Пути их не остается вовсе. Кроме, конечно, тех, что ты устанавливаешь для себя сам. Но это твой собственный выбор, а не чье-то запрещение.
Брюнетка выглядела крайне озадаченной. Этот парень явно не производил впечатление тупицы, но отчего-то не реагировал на все ее самые откровенные намеки. А ведь всего-то лишь надо было, чтобы он сказал что-то вроде: «Детка, а пойдем, я покажу тебе коллекцию своих открыток». И она бы тут же ответила: «О, я с детства люблю разглядывать открытки!» А уж потом продемонстрировала бы ему весь свой темперамент. Он бы совершенно точно не разочаровался… И кому бы от этого было плохо? Ирайру? Ну… может быть. Но недолго.
Молодой энсин из очень хорошей семьи. Да и вообще душка. И она не собиралась упускать лакомый кусочек. И обязательно честно компенсировала  бы ему невинную свою шалость.
Но любого из мужчин следует время от времени слегка напрягать.  Иначе они слишком серьезно относятся к невинным женским шалостям и гнусно прижимисты, когда дело доходит до удовлетворения столь же невинных женских прихотей…
Да, между ними непременно состоялся бы немного нервный разговор. Но брюнетка прекрасно представляла, как бы он проходил. Она бы клятвенно божилась этому глупышке Ирайру, что действительно всего лишь  разглядывала открытки, подпустила слезу, возможно разыграла бы небольшую истерику… А он бы ей не верил… какое-то время. Но затем обязательно бы сделал вид, что поверил. Ведь на что только ни толкает мужчину уязвленное самолюбие. А уж заставить себя поверить в «не может же она так упорно врать мне в глаза» гораздо легче, чем в то, что она предпочла мне, такому сильному, умному и успешному – другого.
Хотя, конечно, зря она тогда ляпнула при нем о своем желании переспать с кем-то из них . Это могло создать дополнительные трудности, впрочем небольшие… А она бы не только пополнила свою коллекцию  (существование которой тщательно скрывала от Ирайра), но и добавила бы в свою копилку еще один инструмент, позволяющий время от времени напрягать  своего мужчину…
И вот этот странный Воин все никак не отзывался на ситуацию правильно.  Брюнетка попробовала сделать еще один заход. Она вновь взмахнула ресницами, задействовала язычок и слегка выпятила грудь.
– Значит, вы тоже любите заниматься сексом?
На этот раз Воин откровенно усмехнулся.
– Любим… – Он немного помолчал. – Знаете, Лисия, я постараюсь вам объяснить. Отсутствие запрета не означает непременного желания этим заниматься. Вот, скажите, вы любите… усиленный корабельный сухой паек, форма № 4?
Кукольное личико Лисии непроизвольно сложилось в брезгливую гримаску. И Воин справедливо расценил это как ответ.
– Вот видите… Но иногда приходится  питаться и чем-то подобным. Так же для нас и секс. – Воин вновь сделал паузу, на этот раз отчего-то бросив взгляд на энсина. – Если это необходимо сделать по медицинским или психологическим показателям, тогда да. А просто, так сказать, из любви к искусству… Понимаете, мы слишком  хорошо знаем, что такое настоящая любовь, чтобы испытывать удовольствие от консервов.  Для меня вряд ли возможно… разделить постель с женщиной, которую я, пусть даже потенциально, не рассматриваю как мать моих будущих детей. Это, конечно, не означает, что она непременно ею станет. В конце концов у нас может что-то не сложиться. Но сейчас,  в этот миг, она – она.
На брюнетку жалко было смотреть. Сейчас ее лицо пылало похлеще, чем недавно у десантника, который, кстати, куда-то тихо испарился вместе с дружками.
– Но дети… это же такая ответственность… – пробормотала девица, мучительно пытаясь понять, что делать.
– Дети. Это. Радость, – тихо, но твердо произнес Воин. – Всегда и везде.
На несколько мгновений в баре повисла абсолютная тишина. Даже постоянный низкочастотный гул главного генератора, проникающий во все корабельные помещения, казалось, затих.
– Э-э… Ирайр, – прервала затянувшееся молчание брюнетка, – я вспомнила… ну, то есть мне надо… короче, я тебе позвоню.
Красотка пулей вылетела из бара.

5

– Юрий? – Голос Витязя был, как обычно, спокоен и доброжелателен.
Со спины его фигура казалась такой же стройной и юношеской, как у Воина. Да и кожа, скажем, на кистях или шее также была безупречно молодой и упругой. Но тот, кому довелось бы заглянуть ему в глаза, никогда бы не принял его за юношу.
– Заходи.
Молодой Воин чуть пригнулся и переступил порог каюты:
– Добрый вечер, Учитель.
– Тебе тоже. Как провел время?
– Познакомился с местной молодежью.
– И как они тебе?
– Они… забавны. В детстве у меня были котята. Они очень любили играть друг с другом, а также с мячиком, мягкой игрушкой или бумажной бабочкой… Так вот, эти люди напоминают мне котят. Точно так же увлечены играми друг с другом и всякими эфемерными временными вещами. И даже когда, заигравшись, делают друг другу больно, это не заставляет их попытаться понять.  Ибо даже когда они обиженно спрашивают: «Почему?», жаждут не ответа, а… утешения. И сохранения в неизменности возможности оставаться котятами. Меня это немного удивляет.
– Мне такое знакомо. Но не будь к ним слишком строг. Их жизнь устроена так, что добродетелью считается не способность мыслить  и совершать верные  поступки, а умение существовать, не особенно напрягая и себя, и окружающих.
Молодой Воин кивнул:
– Я понимаю… Путь крестьянина.
– Да. Но даже этим Путем способны идти лишь немногие. Возможно, оттого, что среди них мало Учителей. А те, кого они считают Образцом, – слишком примитивны, чтобы подвигнуть людей на поиски хоть какого-то Пути. – Учитель замолчал, испытующе глядя на Ученика.
Воин задумался. Похоже, Учитель обрисовал перед ним новую проблему и собирался внимательно проследить, как тот будет продвигаться в поисках ее решения. Впрочем, так и происходит любое настоящее обучение…
– А мы? – осторожно спросил Воин.
– А разве мы способны научить хоть кого-нибудь, кто не хочет  учиться?
– Но… среди них встречаются те, кто… способен захотеть.
– Знаю. Именно поэтому сегодня среди сорока трех миллиардов Воинов только тридцать шесть – потомки выходцев с Земли. Но, сам видишь, из полутора триллионов разумных существ, с которыми мы контактируем, таковых пока нашлось всего лишь семь миллиардов. Менее полупроцента. – Он проницательным взглядом окинул своего Ученика. – А ты встретил кого-то подобного?
– Не знаю, – задумчиво качнул головой молодой Воин. – Возможно… Насколько я понял, у него интерес к нам возник не оттого, что обычно так манит «котят». Скажем, срок нашей жизни или наши сила и способности. Хотя он, возможно, думает иначе. Но мне кажется, ему просто уже… неуютно быть «котенком».
Витязь задумчиво кивнул:
– Возможно, ты прав, и он вскоре сможет встать на Путь…
Закончить он не успел – дверь распахнулась, и на пороге возник другой Витязь:
– Карл, Юрий, нас ждет Князь.
Князь Диего ожидал их на десантной палубе. Остальные Воины уже были там. При мечах. Так же, как и Юрий. Хотя все понимали, что на этот раз мечи для них скорее часть парадной формы одежды официальной делегации, чем оружие. Впрочем, как сложится…
Когда появились Витязи и Юрий, Князь улыбнулся им и тихо произнес:
– Мы идем вниз. Я рассчитываю, что мы проведем там несколько часов. Но, возможно, придется задержаться подольше.
После чего взмахнул вспыхнувшим в его ладони узким лучом Света,  открывая дверь… 

* * *

– …Лучше умереть свободным, чем жить на коленях! – этой патетической мыслью Гракк, Вождь и Учитель Равных и Чистых, поставил блестящую точку в своем выступлении на заседании Президиума Высшего совета обороны Шани Эмур.
Он вздернул подбородок, ожидая цунами аплодисментов, но… секунды истекали, а не было слышно даже жиденьких хлопков. Все одиннадцать членов Высшего совета обороны, сидящие за круглым столом Равных, а также обе бригады крупнейших сетевых новостных порталов, обеспечивающих прямую трансляцию заседания (ну, еще бы, ведь Вождь и Учитель заявил, что у Равных и Чистых «нет секретов от своего народа» и потому все заседания Высшего совета всегда проходили в прямом эфире… ну, почти все), замерли, ошарашенно пялясь на что-то за его спиной.
Вождь и Учитель обернулся и… судорожным движением выхватил из кармана небольшой пульт, уперев палец в мерно мигающую красную клавишу на нем.
– Ни с места. Ибо я совершу должное!  И кровь невинных падет на вас!
Но высокий смуглый человек, стоящий чуть впереди шестерых, не обратил на его слова внимания. Его взгляд был направлен на…
Вождь и Учитель оглянулся. Ну конечно… Он так и думал. Член Совета Бальтазар. Недаром, хотя Бальтазар был одним из первых учеников тогда еще молодого лидера немногочисленного кружка единомышленников, откуда впоследствии выросло движение Равных и Чистых, сам Вождь и Учитель ему не очень доверял. Уж слишком тот хитер и скользок. Хотя обойтись без него тоже не получалось.
В узких кругах посвященных  Бальтазар славился умением выполнять, причем безупречно, самые деликатные поручения, малейшая ошибка при выполнении которых могла поставить под угрозу все дело. А вот успешное выполнение неизменно продвигало Равных и Чистых на новую высоту… Но всему когда-нибудь приходит конец. Похоже, теперь пришло время… разоблачить предателя. Надо только внимательно понаблюдать за тем, какими словами и знаками предатель обменяется со столь неожиданно, но, впрочем, вполне объяснимо оказавшимися здесь врагами.
– Вот оно что… – тихо произнес Светлый Князь (а кем же еще, скажите на милость, он мог быть). – Бальтазар. Давно мы не встречались…
– А-а! – вскричал Вождь и Учитель. – Вы слышали? Они знакомы! Мы пригрели змею на…
Но Бальтазар не дал ему закончить.
– Заткнись, Гракк, – коротко бросил он, – и сядь. Ты загораживаешь обзор. К тому же можешь положить свой пульт. Он бесполезен. Неужели в твоей тупой голове столь мало мозгов, что ты надеешься в присутствии Светлого Князя подать сигнал на подрыв? Если бы дело было только в твоем пульте, ты бы уже давно его лишился.
– Но… что… как ты смеешь?! – растерянно пробормотал Вождь и Учитель.
Никогда (ну, или, скажем, уже давно) никто не смел разговаривать с ним подобным тоном. И уж тем более Бальтазар, который всегда был подчеркнуто уважителен (а злые языки утверждали, что даже подобострастен).
– Я СКАЗАЛ: ЗАТКНИСЬ!!!
Этот рев просто не мог исходить не только из глотки Бальтазара, но и вообще не мог быть исторгнут человеческой гортанью. Это был вопль зверя. Нет – ЗВЕРЯ!!! Он буквально швырнул Вождя и Учителя на кресло и заставил его изо всех сил втянуть голову в плечи и вцепиться в подлокотники мелко дрожащими пальцами. Но он был не одинок. Почти все присутствующие испытали нечто подобное…
– Значит, это ты… – все так же тихо, будто страшный рев не оказал на него никакого воздействия, произнес Светлый Князь.
– Да, Диего, – уже обычным негромким голосом произнес Бальтазар, – это я. И тебе меня не остановить. Ты знаешь…
Светлый Князь кивнул. На несколько мгновений в роскошном зале Совета повисла напряженная тишина. А затем Светлый Князь спросил:
– Но зачем?
Бальтазар, которого, похоже, весь этот разговор отчего-то привел в благодушное расположение духа, откинулся на спинку своего кресла.
– Зачем? Ты меня удивляешь… А-а-а, – он перевел взгляд на шестерых, стоящих за его спиной, – даже сейчас ты пытаешься учить… – Бальтазар усмехнулся. – Что ж, это может быть забавно… Так вот, молодые люди, – обратился он уже не к самому Князю, а к его спутникам. – Вы со своим Государем – Псы Господни. И помогаете ему пасти овец. Оберегаете их от всяческих опасностей, с которыми они, ах, бедные, не могут справиться… А я – ВОЛК! И моя задача – улучшать породу. Прореживать, так сказать, стадо. И… преподносить уроки тем, кто еще не попался мне на зуб. Так вот, по моему мнению, сегодня человечество слишком… запаршивело. Погрязло в суете, довольстве. Разучилось отличать добро от зла… да просто забыло, как оно, это самое настоящее, незамутненное зло выглядит! И… значит, созрело для нового урока.
На некоторое время в зале вновь установилась абсолютная тишина, но тем, кто понял,  она показалась кладбищенской.
– Значит… эти мегазаряды взорвутся в любом случае? – тихо произнес один из Воинов.
Все сидящие за столом Совета с ужасом уставились на Бальтазара. Тот скривил губы в досадливой усмешке:
– Да, мой мальчик… Хотя, если бы твой Князь не вмешался, все произошло бы гораздо громче. Мы бы расколошматили сначала эту эскадру, затем парочку следующих. И лишь когда сообщения с Шани Эмур заняли бы первые строчки рейтингов всех новостных сетей, и достаточно много семей оказались лично  причастны к тому, что здесь происходит… БУМ! И все умерли. – Он остановился, окинул взглядом присутствующих, большинство из которых смотрели на него с ужасом, а затем, еще более повеселев, закончил: – Впрочем, и так все неплохо. По всей планете установлены восемнадцать миллионов голокамер, которые начнут трансляцию, как только будут включены сирены. А местные о-очень хорошо представляют себе, в каком  случае заработают эти самые сирены. Так что картинка получится – заглядение… Да и эскадра обречена… Так что и «лично причастных» за пределами Шани Эмур тоже окажется пусть и не столь много, как я рассчитывал, но достаточно. – Он весело улыбнулся. – Урок состоится! Непременно!
– Нет! – Голос Светлого Князя был сух и тверд. И спокоен.
Бальтазар изобразил недоумение:
– Вот как? Уж не ты ли, Князь, мне помешаешь?
– Я, – так же твердо и спокойно ответил тот.
– Диего, – мягко начал Бальтазар, – даже будь здесь Ратибор… да даже все вы, это все равно имело бы слишком слабые шансы на успех. А ты…
Внезапно Бальтазар осекся. Глаза у него расширились, и он неверяще покачал головой:
– Диего… нет. Ты не должен! Что значат эти жалкие четыре миллиарда жизней по сравнению с твоей?
Диего улыбнулся:
– Ты столь долго живешь в этом мире, а так ничего и не понял… Я уже давно готов к встрече с Ним. А они – нет. Я не могу… не дать им шанса.
Бальтазар несколько мгновений молча смотрел на стоящего перед ним Светлого Князя, на висках которого все присутствующие внезапно заметили тоненькие струйки пота. Спустя мгновение Светлый Князь пошатнулся, и Витязи, мгновенно прянувшие вперед, поддержали его под локти.
Бальтазар стиснул зубы так, что на скулах выступили желваки. Он медленно поднялся.
– Что ж… пусть так… все равно урок состоялся. Пусть не такой, как я планировал, но… состоялся. Не знаю, многие ли его поймут, но… ничего уже не изменишь.
Светлый Князь облизал губы и с трудом произнес:
– Вождь, прикажите войскам и отрядам добровольцев не оказывать сопротивления.
Гракк, о котором, казалось, все забыли, дернулся, но, увидев, что взоры присутствующих обращены к нему, приосанился и, вновь приподняв пульт, заговорил:
– Этого не будет! Мы никогда не сдадимся! Мы погибнем в очищающем огне, но…
– Заткнись, придурок, – устало произнес Бальтазар, – и делай, что тебе велят. Нет, НЕТ у тебя больше никакого очищающего огня. И вообще никакого оружия у тебя нет. Единственное, что грозит твоим «несгибаемым борцам», – это порка. В крайнем случае несколько сотрясений и переломов… а это, согласись, жалко и глупо.
– Но… как? – растерянно проблеял Вождь и Учитель.
– Вот так. Светлый Князь Диего разменял свою жизнь на… почти нереальную вероятность того, что здесь и сегодня никто не умрет. – Бальтазар зло рассмеялся. – Это был почти единственный способ меня остановить, но я не думал, что кому-то придет в голову совершить столь… неравноценный обмен. – Он оборвал смех. – Ну ладно. Мне здесь больше делать нечего.
С этими словами Бальтазар встал и, окинув взглядом присутствующих, твердым и быстрым шагом покинул зал.
– Нам тоже… пора, – уже почти шепотом произнес Светлый Князь.
Он выпрямился и, тяжело оторвав правую руку от поддерживающей руки Витязя, вытянул ее вперед. Вспыхнул ослепительный свет… И в следующее мгновение они вновь оказались на десантной палубе тяжелого крейсера. А за спиной затухал дребезжащий голос Вождя и Учителя, требовавшего непременно догнать, схватить… дабы судить высшим и справедливейшим народным трибуналом…
Десантная палуба, при отбытии совершенно пустая, сейчас оказалась заполнена народом. Что, впрочем, было объяснимо. Жизнь крейсера шла своим чередом, а они не собирались возвращаться столь быстро. Так что когда они возникли на палубе, все, кто находился на ней в этот миг, замерли, изумленные столь необычным для них зрелищем.
Витязи осторожно положили Светлого Князя на палубу. Карл, как старший из Витязей, дотронулся рукой до его лба. Несколько мгновений будто прислушивался к чему-то, затем его плечи поникли и он тяжело распрямился.
– Он… ушел.
На десантной палубе повисла мертвая тишина. Витязей, стоящих рядом с телом Светлого Князя, окутывала такая глубокая скорбь, что остальным казалось кощунственным даже шевельнуться. Но вдруг в центре палубы полыхнула ослепительная вспышка. Из нее появилась высокая фигура. Затем еще одна вспышка, еще, еще… Наконец вспышки слились в мерцающий сполох, заливший ярчайшим светом всю десантную палубу. А люди всё прибывали и прибывали…
– Юрий… кто это?
Воин обернулся. Рядом с ним стоял энсин Ирайр и растерянно смотрел на людей, выходящих из вспышек.
– Это… Князья, – тихо произнес Воин. – Вон тот – Давид, этот, черноволосый, – Ли Чанг, а тот, что опустился на колено рядом с… – он сглотнул и с трудом, но все-таки сумел произнести, – телом Диего, – сам Ратибор. Самый… сильный из них. Остальных я не знаю.
– А… что случилось? Кто… убил князя Диего?
– Никто. Он… разменял свою жизнь на… то, что здесь и сегодня никто не умрет, – повторил Воин слова загадочного Бальтазара и продолжил: – Поэтому, я думаю, скоро зазвучит сигнал боевой тревоги. А затем начнется десантная операция. Хотя она будет уже простой формальностью. Проблемы Шани Эмур больше нет.
Некоторое время прибывшие и члены команды крейсера молча стояли, глядя на то, как князь Ратибор закрывает глаза князю Диего. Затем князь Ратибор выпрямился и вскинул руку вверх. И его жест был повторен всеми, кто прибыл издалека, чтобы проводить в последний путь погибшего собрата. Десантную палубу залил ярчайший свет, но никто из тех, кто оказался на палубе в момент возвращения князя Диего и его людей, не зажмурил глаза и не закрыл их руками. Наоборот, все они вытянулись в самой звенящей строевой стойке, которую только сумели принять, и вскинули руки к обрезу головных уборов, отдавая последнюю дань великому Воину, отдавшему жизнь за святое дело.
– Прощай, Диего, – тихо, но так, что этот тихий голос отчего-то оказался слышен не только во всех уголках десантной палубы, но и во всех, даже самых дальних закоулках огромного корабля, произнес Ратибор. – Ты… выиграл эту битву. Сегодня многие наследуют тебе…

6

Энсин Ирайр сидел у стойки со стаканом своего любимого светлого. С той минуты, как он был в этом баре в последний раз, прошло почти два месяца. Они были нелегкими. Десант и взятие под контроль ключевых пунктов на поверхности планеты действительно прошли довольно гладко. И лишь спустя пару суток им всем стало известно, почему. На людей Шани Эмур произвела огромное впечатление последняя трансляция из зала заседания Совета планетарной обороны.
Но потом, когда началась полноценная интервенция, начались и трудности. Не все видели трансляцию. Не все поверили ей. Не все видевшие и поверившие смогли переломить себя и подчиниться тем, кого считали врагами и… низшими. Десантников не хватало, и Ирайр был одним из тех, кто добровольно вошел в состав десантных партий. Поэтому вернулся на крейсер только перед самым отлетом. Похудевший, загоревший и с двумя свежими шрамами, которые остаются после курса ускоренного лечения в полевом регенераторе… Но сейчас уже все было позади, и тяжелый крейсер покидал систему Шани Эмур.
– О-о, Ирайр, привет!
Лисия стояла перед ним. Та же невинная и… крайне эротичная улыбка, тот же шаловливый взмах ресниц…
– Я так давно тебя не видела и ужасно соскучилась! – Она потянулась к нему губами, но, натолкнувшись на рассеянный взгляд, тут же нахмурилась. – В чем дело, дорогой?
– А?.. Нет, ничего… Прости, Лисия, задумался.
– Задумался… – напряженно рассмеялась девушка и, не решившись, как прежде, устроиться на коленях у энсина, заняла соседний табурет. – Много думать вредно, дорогой. От этого образуются морщины и портится цвет лица. Можешь мне поверить… Угостишь меня мисанто?
Энсин меланхолично кивнул и вскинул руку. Спустя мгновение рядом с ним появился Джулии.
– Мисанто, пожалуйста.
Джулии быстро смешал коктейль и поставил перед девушкой стакан. Та мгновенно присосалась к соломинке. Когда жидкость в стакане уменьшилась на треть, брюнетка, повеселев, оторвалась от коктейля и уже гораздо увереннее просунула ручку под локоть энсина.
– Дорогой, а у меня отличная новость.
– Да? – все так же рассеянно пробормотал энсин. – И какая же?
– Я совершенно точно знаю, что ты представлен к Малой рейдовой звезде!
– Надо же, – хмыкнул энсин, – какая честь…
– Конечно! – восторженно закивала Лисия. – Манталия говорила, что среди всех награжденных Малой рейдовой звездой за последние сто лет всего лишь трое были в звании энсинов. И все они старше тебя. А ведь ты знаешь, что это награждение для младшего офицера означает автоматическое производство в следующий чин! Я так за тебя рада!
Она прижалась к нему всем телом, постаравшись при этом, чтобы ее возбужденно торчащие соски шаловливо коснулись его обтянутого тонкой рубашкой тела, и очень эротично куснула его за мочку уха…
Ирайр отреагировал. Она почувствовала это! И едва заметно усмехнулась. Сильный пол… как же легко им управлять! Что ж, эта первая за столько дней встреча развивалась полностью по ее плану. Теперь еще один небольшой нажим и… постель. А уж там она способна вить веревки из любого мужчины… А утром, после еще одного раза,  можно и тонко намекнуть вполне довольному собой парню о том, что солидному свежеиспеченному лейтенанту вполне пора подумать о… лейтенантше. Причем о такой, глядя на которую все будут разевать рты и пускать слюни. Тем более что у этого пентюха достаточно богатая семья, чтобы позволить его супруге блистать…  Мужчины очень тщеславны… на чем и ловятся. А потом… Но что будет потом, она додумать так и не успела. Потому что энсин внезапно вновь вскинул руку. Джулии нарисовался через пару секунд.
– Еще светлого? – с сомнением произнес он, увидев почти полный стакан.
– Нет… я просто хотел спросить… – Ирайр заколебался, но затем, нахмурившись, решительно продолжил: – Помнишь, ты рассказывал, что на твоей планете появились монастыри?
Джулии медленно кивнул:
– Да…
– А туда допускаются те, кто родился не на Игил Лайме?
– Да, конечно… место рождения в этом случае не важно.
– Спасибо, – кивнул энсин и, повеселев, отхлебнул из стакана.
– Ирайр, – подала голос ошеломленная Лисия, – что ты такое говоришь?
Энсин досадливо поморщился:
– Лисия, прости, но… я, видимо, уволюсь из военного флота.
– А как же я? Наши планы? Я так мечтала… – И она заплакала.
– Лисия, – удивленно начал Ирайр, – мне было хорошо с тобой, мы классно проводили время, но я никогда не давал тебе повода…
– Ты… ты… такой же, как все! – взвизгнула брюнетка. – Лжец! Грязное, тупое животное! Воспользовался мной, а когда дело дошло до того, чтобы выполнить свои обещания…
Бар замер, с интересом созерцая драму, разворачивающуюся на этот раз не на экране головизора, а здесь, под боком. И оттого еще более интересную. Тем более что актеры в среде зрителей были не менее известны и, чего уж греха таить, популярны. Особенно Лисия…
– Лисия, – растерянно пробормотал энсин, – я…
– Ты… ты не можешь так со мной поступить! Я… мы… мы предназначены друг другу, я знаю, Манталия мне гадала!
Ирайр вздохнул. Черт, ну что тут можно сделать!.. Он с детства терялся при виде женских слез. Но… не мог дать ей того, что она хотела. И чего так настойчиво требовала. Поэтому раскаянно пробормотал:
– Прости, Лисия, – и вышел из бара…
Впрочем, горе девушки длилось недолго. Спустя всего пару минут на стул рядом с ней опустился дюжий лейтенант в повседневном комбинезоне десантника.
– Крошка, – прогудел он, – кто тебя обидел? Только скажи, и он тут же пожалеет об этом.
Лисия сквозь слезы бросила на него заинтересованный взгляд.
Да-а, десантник хорош. Большой, широкие плечи, могучий торс. Мышцы рельефно проступают даже сквозь грубый материал комбинезона. Недаром ее всегда тянуло к таким парням.
– Ничего, – пробормотала Лисия, поспешно вытирая слезы (они так портят цвет лица), – я только что выгнала своего парня, с которым долго была вместе. Вот и грущу.
– И чем же он вызвал неудовольствие такой красотки? – В голосе десантника сквозило искреннее восхищение. – Скажи мне, чтобы я никогда не совершал подобной ошибки.
Лисия рассмеялась:
– А ну его… Как тебя зовут?
– Лейтенант Кайр к вашим услугам.
Лейтенант! О, это неплохо… А кое-кто, похоже, только что отказался от подобной перспективы.
– Отлично, Кайр. – Лисия мстительно подумала об Ирайре и, просунув свою изящную ручку под согнутую в локте могучую руку Кайра, повелела: – Знаешь что, угости меня мисанто.
«Что ж, Ирайр, ты упустил свой шанс. А я… рядом со мной всегда  будут толпиться те, кому не терпится угостить меня мисанто. И не только…»
Лисия не подозревала, что они оба сегодня сделали выбор, который определил их дальнейшую судьбу. Хотя она-то вроде как и не делала никакого выбора…

Роман Злотников
Путь князя. Быть воином

От автора

Идея серии «Путь князя» возникла у меня давно. Она явилась результатом моих размышлений над серией кабинетных исследований по вопросу о религиозном мышлении.
Я, как и многие из числа моего поколения, был воспитан в атеистическом духе. И твердо знал, что религия – подпорка для неразвитого ума. Опиум для народа. Что когда-то давным-давно люди, не особо много знающие о том, как на самом деле устроена природа, что такое молния или откуда случаются ураганы, не в силах объяснить это посчитали все эти явления проявлением некой «божественной силы». А потом над ними утвердились жрецы, которые стали тянуть из них все соки, угрожая гневом божьим и обслуживая интересы господствующих классов, помогая им держать в повиновении малообразованную массу. Все было просто, понятно и предельно логично.
Однако, когда прессинг идеологического атеизма исчез, да и сам я стал несколько умнее, начали появляться вопросы. Например, почему нейрофизиолог Павлов, хирург Войно-Ясенецкий, конструктор самолетов Туполев, знающие о физиологии, устройстве человеческого тела и аэродинамике вкупе с физикой и механикой много-много больше подавляющего большинства людей того времени при всем этом позволяли себе оставаться людьми, верующими в Бога? Сначала я подумал, что это была этакая фронда. То есть они веровали как бы в пику советской власти, провозгласившей, что Бога нет. Но затем выяснилось, что так или иначе в Бога верили такие ученые, как Эйнштейн, Планк, Леметр, Бор, Гейзенберг, Шпеман, Бузескул и многие-многие другие. Ничего себе «неразвитые умы»! Ничего себе необразованная масса! Им-то зачем фрондировать или цепляться за подпорку? Или вера это все-таки не подпорка, а нечто другое? Что никак не мешает, а, может быть, и помогает человеку расти и развиваться. То есть человек верующий вполне способен не просто и не только верить, но и мыслить. Причем ничуть не хуже, чем самоуверенный и привыкший считать, что никакого Бога нет, и всему голова (уж прошу прощения за невольный каламбур) лишь его абсолютно суверенный и независимый разум атеист? И религиозная картина мира – не удел отсталых и неразвитых, а никак не менее (а может и более) любого другого полноценный взгляд на наше мироздание.
Вот такая версия у меня появилась. После чего я предпринял усилия, для того чтобы подтвердить ее или опровергнуть. И результатом этих усилий как раз и явилось появление идеи серии книг «Путь князя».
Но, как известно, от идеи до ее воплощения – время и время. И следующим толчком, результатом которого явилось перерастание идеи в текст книг, оказалось мое знакомство с другой книгой. Под названием «Проект Россия».
Впервые я узнал об этой книге из поста на моем сайте. Спустя несколько месяцев ко мне обратились из издательства с просьбой высказать свое мнение о ней. А потом я познакомился с людьми, имеющими отношение к ее написанию. Не скажу, что принял ее на все сто процентов, и подпишусь под каждым ее словом, но многое, о чем в ней говорится, созвучно моим мыслям. Я вообще стараюсь искать в том, что делают другие люди, скорее то, что меня с ними сближает, чем то, что нас разделяет… А главное, меня порадовало то, что такие книги не только начали появляться в России, но еще и (к удивлению очень многих) оказались столь востребованы, что продаются стотысячными тиражами.
Откуда появилась эта книга – не знаю. До меня доходили три группы версий. Во-первых, что это проект Кремля. Во-вторых, что это проект некой группировки, скорее конкурирующей с господствующими в Кремле. И, в-третьих, что эта книга выросла из некого документа, хранившегося на Афоне уже несколько сотен лет. И оказалась довольно неожиданной для наших властных группировок.
Какая версия мне кажется предпочтительней – вы уже знаете. Исходя из моей книги «Путь князя. Атака на будущее». Этому есть много косвенных подтверждений. Например, как мне стало известно, «Проект Россия» раздают паломникам на Афоне. Причем не только в русском, но и в нескольких греческих монастырях.
Так эта книга оказалась тем самым толчком, который подвигнул меня перейти от бесплотной идеи к реальному делу. Возможно и не только меня. И я ей за это благодарен. И жду продолжения.

Часть первая

1

Волк быстро проскользнул сквозь тугую завесу теплого воздуха, и почти сразу же за его спиной послышался рев сирены. Толпа, заполнявшая в этот сырой осенний вечер обогреваемые тротуары мультиторгового центра, недоуменно и несколько испуганно вздрогнула, и все заозирались, ища, на кого это так бурно отреагировали охранные запаховые сенсоры. Волк также завертел головой, привычно натянув на лицо маску растерянности, затаенного страха и… жадного предвкушения, как и у остальных. Потому что сейчас сотни висящих в воздухе оптических датчиков, которые были стянуты сюда всполошившимися системами охраны, вглядывались в лица людей, находившихся в радиусе полусотни ярдов от воздушного тамбура при входе в один из моллов центра, в котором как раз и сработали сенсоры, жадно выискивая того, чье лицо, отсканированное датчиками, совпадет с голослепком лица какого-нибудь разыскиваемого преступника. Или того, кто выдаст себя неестественным поведением. А куда деваться – безопасность требует жертв, и только таким образом оказалось возможным остановить очередную волну терроризма, пятнадцать лет назад накатившую на большинство цивилизованных миров. Впрочем, противоядия, нейтрализующие все эти многомудрые системы безопасности, которыми были напичканы цивилизованные миры, уже были выработаны, так что за лицо Волк не беспокоился. Ортомаска была качественной… Да и насчет поведения тоже не особенно волновался. Он уже давным-давно привык жить под личиной, а в толпе, заполнявшей тротуары таких центров, всегда найдется один-два человечка, чье сердечко бьется в лихорадке от только что совершенного поступка, который им кажется либо невероятным вызовом собственной смелости, либо тяжким преступлением. А чаще всего и тем, и другим. Хотя единственное, что совершили эти придурки, так это сперли в зале распродаж упаковку с парой джинсов или разломали где-нибудь автомат по продаже напитков… Вот и сейчас, не прошло и пяти секунд, как какой-то долговязый парень, украшенный модной хромовой инкрустацией на щеке и дюжиной колец во всех открытых частях тела, втянул голову в плечи и рванул вниз по эскалатору. Волк проводил его равнодушным взглядом и отвернулся. Не позднее, чем через минуту, парня возьмет полиция. А спустя еще пару минут выяснится, что его генетический код, уловленный запаховыми сенсорами, не имеет никакого отношения к генетическому коду человека, объявленного в межпланетный розыск первой категории. Так что у Волка было целых три минуты на то, чтобы покинуть ставший таким опасным мультиторговый центр. Причем в пресквернейшем настроении. Ибо то, что на него среагировал запаховый сенсор, означало, что предпоследняя маскирующая запаховая метка, из числа имеющихся у него, приказала долго жить…
Волк родился на Кран Орге, заштатной планетке на самом краю мира. В дружной и любящей семье. Его отец был фермером, специализирующимся на радужных бобах. И доходов с пятисот гектаров плантаций вполне хватало на то, чтобы семье из четырех человек – отцу, матери, Волку и его младшей сестренке – существовать вполне обеспеченно.
Сестренка появилась, когда Волку исполнилось четыре года. Поначалу он даже обиделся, что папа и мама «купили в магазине» еще одного ребенка. Неужто им не хватало его? Ведь он так их любил… Но после того как отец купил ему настоящего пони с красной упряжью, украшенной блестящими никелированными бляшками, и маленьким седлом из легкого и мягкого полиуглерида, да еще и настоящую ковбойскую шляпу и ремень с двумя кобурами, в которых поблескивали почти всамделишные пистолетики, сменил гнев на милость. Тем более что иметь сестренку оказалось весьма забавно. Она была вся такая пухлая, со щечками, которые, кажется, были видны со спины. Лежала в своей колыбельке, пускала пузыри и все время какалась…
В пять лет его впервые взяли на ярмарку в Недис, небольшой городок в полусотне миль от их фермы. Для семейного аэрола десять минут полета. В Недисе находилось правление кооператива, в которое входил его отец и которое как раз во время ярмарки собралось на какое-то чрезвычайное заседание. Так что отец высадил их на ярмарочной площади, а сам улетел по делам.
Ярмарка Волку тогда очень понравилась. Он покатался на каруселях, покидал мячик в яркую, малиновую корзинку и даже выиграл сахарного зайца, потом погонял на голоимитаторах, изображавших гонку на гоночных болидах в астероидном поясе. У него, конечно, была и своя собственная игровая приставка, но эти имитаторы представляли собой полный аналог кабины настоящего гоночного болида. Даже со шлемом!
Отец появился часа через три. Весьма озабоченный.
– На планете появились представители «Интерстеллар агро». И они скупают землю, – ответил он на встревоженный вопрос матери. А когда она удивленно спросила, в чем же тут проблема, сердито отрезал: – Ты ничего не понимаешь!
Поначалу его опасения вроде как не оправдались. Первым признаком появления на планете гигантской транснациональной корпорации, стало то, что программы тогда еще единственного местного голоканала начали отличаться большей красочностью и разнообразием. И на нем появились такие передачи, которые раньше были доступны только обладателям платной выделенной линии. Следующим стало появление шипучки «Ока-кола» в меню школьной столовой. Часть членов попечительского совета пыталась протестовать, заявляя, что свежевыжатые соки из местных плодов и ягод гораздо полезнее, а с появлением этой отравы, сопровождающимся массированной рекламой по большинству доступных голоканалов, дети почти совсем перестали их пить, отдавая предпочтение этой ядовитой шипучке, о которой, как это следовало из рекламы, мечтают даже льдинки в стакане и которая с первым же глотком делает жизнь вокруг настоящим праздником. Но представитель «Интерстеллар агро», появившийся в школьном попечительском совете после того, как местное отделение этой корпорации, расщедрившись, закупило новую форму для школьной футбольной команды, а также новый школьный аэрол, непрестанно улыбаясь и доверительно подмигивая, довольно жестко отверг все обвинения, заявив, что соки по-прежнему остаются в меню и убирать их оттуда никто не собирается. А что кому пить – каждый должен решать сам, ибо у них – свободная страна и дети должны уже с детства привыкать делать свободный выбор. Что же касается обвинений в возможном вреде здоровью, то они просто смехотворны, ибо сотни миллиардов людей на сотнях планет пьют «Ока-колу» и не испытывают никаких проблем со здоровьем. Наоборот, заказанные и оплаченные как компанией, так и десятками абсолютно независимых (если бы Волк тогда знал, насколько эфемерно и лживо подобное определение) фондов исследования показали, что эта шипучка полезна для здоровья, поскольку оказывает благотворное влияние на функцию гипофиза и поджелудочной железы, а также хорошо помогает при запорах.
Затем приятель Волка, Жуг, танцевавший в школьном фольклорном ансамбле, однажды появился на экране его голофона крайне возбужденным и с горящими глазами.
– Представляешь, мы едем на фольклорный фестиваль на Бикенпорт! «Интерстеллар агро» выделило грант!!
Так Волк впервые услышал это слово, которое потом стал слышать все чаще и чаще. Гранты талантливым детям на обучение в самых известных и престижных университетах – местный голоканал, перешедший практически под полный контроль «Интерстеллар агро», транслировал на всю планету лица трех смущенно улыбающихся подростков, несколько скованно озирающихся по сторонам в огромном и почти пустом пассажирском зале нового орбитального терминала, за который, как не преминул сообщить диктор, всем им также следовало благодарить благословенную «Интерстеллар агро». Гранты местным художникам. Гранты профессорам местного университета. Гранты на переподготовку и обучение другим профессиям местным фермерам, потерявшим работу…
Между тем отец с каждым месяцем становился все мрачнее и мрачнее. А однажды он приехал из Недиса злой, от него резко пахло перегаром. Бросив аэрол прямо на лужайке перед входом в дом, он засел на кухне с бутылкой, которую привез с собой, и стал грязно ругаться и орать в стену:
– Они предлагают продавать им нерентабельные фермы! Чертовы ублюдки! Да они специально опустили закупочные цены на радужные бобы, и теперь большая часть наших ферм стала нерентабельной… Сначала у себя все сделайте рентабельным, отродья вшивой собаки! А то тратят дикие деньги на своих планетах, субсидируя тысячи своих крестьян. Сохраняют, видите ли, «традиционный образ жизни своего народа», у-у ублюдки… А нас, значит, можно давить? А мы – никто?
Мать закрыла дверь на кухню и велела им с сестрой подняться в детскую. Но злой голос отца доносился даже сквозь запертые двери.
С того дня отец начал частенько прикладываться к бутылке. И уже не казался Волку, как раньше, сильным и могучим, способным развеять боль обиды и заслонить от любой грозы…
Еще через год отцу пришлось продать ферму. И пойти простым оператором комбайна-многофункционала на огромные, не только поглотившие почти все бывшие фермы, но и прихватившие еще почти столько же гектаров, ранее занятых девственным лесом, плантации «Интерстеллар агро». И, как по заказу, цены на радужные бобы моментально поползли вверх. Вернее, «Интерстеллар агро» провела массированную рекламную кампанию, которая привела к тому, что радужные бобы стали чрезвычайно популярны в большинстве миров. И их Кран Орг оказался эксклюзивным поставщиком продукта с контролируемым происхождением. Отныне название «радужные бобы» у большинства покупателей начало прочно ассоциироваться с названием их планеты. И доходы «Интерстеллар агро» взлетели до немыслимых высот…
А еще через полгода отца выгнали с работы. Он стал слишком часто появляться на рабочем месте навеселе. Так что им пришлось перебираться в Недис, который уже ничем не напоминал тот почти пряничный городок, каким он запомнился Волку после первой ярмарки. Недис увеличился в размерах почти в три раза, но новые районы занимали унылые двухэтажные бараки, в которых ютились семьи бывших фермеров. Через два подъезда от них жила, например, семья его школьного товарища Жуга. «Интерстеллар агро» по-прежнему продолжала поддерживать фольклорные школьные ансамбли. Но их школа закрылась из-за отсутствия учеников, в большинстве своем перебравшихся с проданных ферм в город, а новой, которая открылась здесь, в трущобах, было не до фольклорных ансамблей…
Мать нашла работу довольно быстро. Прачкой и уборщицей. А отец все никак не мог устроиться. Он вставал рано утром и уходил искать работу. А поздно вечером возвращался уже навеселе и с бутылкой дешевого пойла, которую приканчивал на кухне. Если мать пыталась что-то ему сказать, то пустая бутылка летела ей в голову. Именно тогда Волк возненавидел отца…
Отец погиб осенью, когда Недис изнемогал от стылых ливней. Похоже, с приходом «Интерстеллар агро» на Кран Орге изменился даже климат. Ибо раньше столь долгих ливней здесь не бывало. Впрочем, отец говорил об этом еще когда работал оператором комбайна, мол, «Интерстеллар агро» в погоне за прибылью щедро поливает плантации «абсолютно безобидными» и «генетически тестированными» стимуляторами роста, так что урожаи буквально высасывают землю и через десяток лет эти плантации придется бросать и вырубать лес под новые. А на земле, превратившейся в песок, устраивать новое, освещаемое на всех голоканалах шоу под названием «Bay! „Интерстеллар агро“ возрождает леса!»… Никто не видел, как погиб отец. Похоже, его сбил приземляющийся или только набирающий высоту грузовой аэрол. Когда отца принесли домой, от него сильно разило спиртным, так что не исключено, что он мог забрести на участок взлетно-посадочной глиссады, хоть она и обозначена яркой зеброй на асфальте, а в момент взлета или посадки еще и мигающими огнями по периметру. Ну а худую согбенную фигуру отца за пеленой дождя разглядеть было не так-то просто…
Похороны прошли скромно. Все время шел дождь, и сестренка всю дорогу хныкала, что ей холодно, что она голодна и хочет домой…
После смерти отца мать резко сдала. У нее открылись горловые кровотечения, и она начала быстро чахнуть. Волк пытался помогать матери, ходил в центр, теперь заполненный ночными клубами, барами, стриптиз– и пип-шоу и кварталами красных фонарей. А также игорными заведениями всех мастей. Хозяевам баров и игорных заведений часто требовались мальчишки-зазывалы, ибо конкуренция в этом секторе бизнеса теперь в Недисе была жутчайшая. Но мать все больше и больше угасала, пока, наконец, ровно через год не отправилась вслед за отцом.
После похорон матери в их жилище появились какие-то люди. Они бесцеремонно расхаживали по комнатке, заглядывали в шкафы, перетряхивали вещи. Волк сидел на старом, продавленном диване и зло зыркал на них исподлобья.
– Ты гляди, сущий волчонок… – рассмеялся один из этих людей, заметив его взгляд.
Их с сестрой отправили по разным приютам. Сестру оставили здесь, в Недисе, в образцово-показательном приюте, недавно открытом на деньги «Интерстеллар агро», а его отправили в приют в Игриале, большом городе, расположенном на другом континенте. И в первую же ночь Волку пришлось выдержать кровавую драку со старшими мальчишками, решившими показать вновь прибывшему сосунку его место в местной иерархии. Избили его сильно. Но он до последнего лупил обидчиков своими сухими и закалившимися в трущобах Недиса кулачками. А когда сил драться уже не осталось, вцепился главному обидчику в икру ноги и повис, стиснув зубы…
Возможно, это его и спасло. На вопли пострадавшего прибежал проснувшийся воспитатель.
Спустя две недели, когда синяки и ссадины немного зажили, к Волку подошел парень по прозвищу Котел.
– А здорово ты Кабана отделал, – несколько покровительственно произнес он. – До сих пор хромает… И внезапно спросил: – В мою кодлу пойдешь?
Волк уже знал, что в приюте все были разделены на несколько группировок, которые назывались кодлы. Ему было очень тоскливо одному, без мамы, без сестренки, без Жуга. Поэтому он шмыгнул носом и молча кивнул.
– Молоток, – сказал Котел, – держи кардан, – и протянул ему руку…
Через год Волк, несмотря на свой юный возраст, занял место правой руки Котла. А их кодла стала главной в приюте, чему немало способствовало и то, что Кабан, вожак самой многочисленной и сильной кодлы, не мог спокойно выдерживать взгляд пацана, за которым закрепилась кликуха Волчонок…
Из приюта Волк сбежал в день выпуска своего друга и покровителя Котла. Они уже давно сговорились с ним, что как только Котла выпихнут за двери приюта, Волчонок ночью взломает дверь кабинета директора, откроет окно на третьем этаже и спустит вниз, на улицу, заранее припасенную веревку. А Котел поднимется по ней и взломает замок сейфа в директорском кабинете. Сейф был довольно хитрым, но Котел божился, что за полдня «на воле» сумеет раздобыть необходимые приспособления и все будет «чики-чики». Так ли это было бы или нет, узнать им так и не удалось, потому что в тот момент, когда Волк привязывал к стояку веревку, конец которой уже болтался снаружи, дверь директорского кабинета распахнулась и на пороге возник разъяренный директор, из-за спины которого злорадно поблескивали глазенки Кабана…
Жизнь на улицах пришлась Волчонку по душе. Он уже окончательно утвердился в мысли, что все вокруг против тебя и какое-либо значение имеют только члены твоей кодлы. Как бы она ни называлась. Да и с ними стоит держать ухо востро. А все остальное – всякие там дружба, любовь, милосердие и сострадание, разговорами о которых потчевали их наставники и воспитатели приюта на воскресных проповедях, – ложь и обман, направленные на превращение людей в послушное и управляемое стадо. Но он не стадо. И с ним у них номер не прошел. А стадо – другие, те, кого было так весело раздевать в темных переулках…
Методика была отработана на все сто. Сначала выбиралась жертва. Обычно это был слегка подгулявший одинокий прохожий. Потом Волк, как самый маленький, начинал виться вокруг него и попрошайничать. Обычно его посылали. Сначала добродушно. Но, когда он начинал дразниться, а иногда и швыряться комьями грязи, жертва свирепела и устремлялась в погоню. А дальше все было делом техники – темный переулок, несколько неясных теней, удар обрезком трубы по затылку, и, в лучшем случае, жертва приходила в себя через полчаса без единого гроша в кармане и с отсеченной первой фалангой указательного пальца, на папиллярные линии которого реагировал идентификационный сенсор банкомата. А иногда еще и голым, если его одежда оказывалась впору кому-то из членов кодлы. Жаль только, что обычно это были не слишком богатые людишки, и их банки устанавливали максимальный суточный лимит снятия средств со счета не более чем в двести кредитов.
А однажды им случилось повстречать другую жертву…
Они как раз вышли на охоту, как вдруг Бык, их главарь, замер и навострил уши. Из-за покосившегося забора, обрамлявшего заброшенный пустырь, донесся взволнованный женский голос… Они приникли к щелям забора. Судя по всему, у какой-то богатенькой дамочки, прямо над их окраинами полетел привод аэрола. И она, грохнувшись на пустыре, не нашла ничего умнее, как вылезти наружу и уже там начать названивать какому-то своему приятелю, капризно кривя губки и раздраженно втолковывая ему, как ей здесь холодно, страшно и как ему просто необходимо бросить все свои дела и прилететь за ней. Поначалу Волк презрительно скривился. Здесь хорошей добычи не предвиделось. На дамочке было платье, обтягивающее ее будто вторая кожа, а в сумочке, которую она держала в руках, уместились бы разве что тюбик помады и изящный мониторчик голосвязи, который она держала в руке. Кредитки у нее тоже, скорее всего, не было. Подобные люди, как он уже знал, как правило, внесены в базу данных папиллярном и могут пользоваться лишь своим указательным пальцем и личной цифровой подписью. Так что раз при ней нет наличных – грабить ее дело дохлое. Но когда он повернулся и посмотрел на своих приятелей, то осознал, что, как видно, он чего-то не понимает. Бык пялился на дамочку не отрываясь. Челюсть лихорадочно сверкал глазами и облизывал губы, а Котел рефлекторно сглатывал. А затем они все вместе бросились вперед…
Дамочка успела только раз взвизгнуть, как ей тут же зажали рот и, скрутив руки и ноги, поволокли в соседний подвал, в котором они часто ночевали, если задерживались в окрестностях этого пустыря. Причем так быстро, что Волк даже отстал.
Когда он ввалился в подвал, то первым, кого он увидел, был Котел. Причем без штанов. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел в угол. Волк перевел взгляд туда и увидел белеющую в темноте голую задницу Быка. Ритмично колыхающуюся. По обеим сторонам его задницы торчали голые женские коленки, а из-под самого Быка слышалось столь же ритмичное, в такт колыханию его задницы, придушенное повизгивание. И тут Бык вдруг замер, а потом затрясся и простонал:
– А-а-а, с-сука…
И тут же раздался голос Челюсти:
– Ну все, слазь, теперь я…
Все трое старших товарищей попользовали дамочку по три раза, а потом Челюсти внезапно пришла в голову, как ему показалось, забавная мысль.
– Эй, ребя, а чего Волчонок-то?
– Да он – сопляк… – лениво отозвался Бык.
– Какой сопляк, – хмыкнул Челюсть, – ты гля, какой у парня стояк?!
Бык пригляделся и расплылся в ухмылке.
– И точно… Эй, Волчонок, иди сюда! Ща мы тебя научим, как стояк снимать…
Их взяли на следующий день. Всех. В полицейском участке их поместили в камеру с матовым стеклом, заменявшим одну стену. А затем, спустя пять минут, в комнате, где они сидели, появился толстый полицейский и кивнул напарнику, торчавшему в комнате вместе с ними.
– Уводи. Всех опознали.
– И пацана? – удивился тот.
– И этого гаденыша тоже, – кивнул толстый. – Он ее последним…
– Ты гляди, – воскликнул напарник, – молодой да ранний. А впрочем, – полицейский осклабился, – я бы и сам не отказался. Ух, хороша…
– Попридержи язык, Лонг, – оборвал его толстый, а затем, слегка смягчившись, добавил: – Не про нашу честь курочка…
Пока шел суд, Волку исполнилось четырнадцать, так что его отправили на взрослую зону, на планету, расположенную в двадцати парсеках от Кран Орга. В первый же вечер там произошло то же, что и в сиротском приюте. Правда, на этот раз, прежде чем прибежавшие надзиратели растащили их по камерам, Волк сумел не только откусить кусок ноги, но и выдавить одному из нападавших глаз… Так что через неделю, когда его выпустили из тюремного лазарета, к нему подошел такой же, как он, малорослый и вертлявый зек и, небрежно кривя губы, произнес:
– Тебя зовет Док. Познакомиться хочет…
Из зоны Волк вышел через два года. Сказалось его малолетство и первая ходка. Но зато с рекомендацией Дока и наводками на верных людей. Так что уже спустя две недели, большую часть которых он провел на койке в каюте четвертого класса (настоящая скотовозка) рейсового пассажирского корабля, уносившего его еще дальше от Кран Орга, он стоял на пороге комнатенки и рассматривал продавленную кровать, стол, стул, старый и побитый кухонный автомат в углу и терминал с едва светящимся экраном. Волк не замечал убогости обстановки – это было первое его собственное  настоящее жилище! Волк осторожно вошел в комнату и присел на кровать. Похоже, жизнь поворачивалась к нему лицом…
В своей новой кодле Волк попал под опеку старого типа по прозвищу Дырокол, который, как выяснилось, не зря получил такую кличку. Старина Дырокол когда-то был знаменитым наемным убийцей. И работал в одиночку. Но однажды решил, что это дело слишком рискованное, а возраст уже не тот, и пошел под крыло сениору Джакопо. О чем до сих пор не пожалел. Он так и сказал Волку.
Дырокол научил его многому, тому, чему Волк никогда бы не научился в своей прошлой жизни, например, думать.
– Господь не зря дал нам разум, – наставительно говорил он своему молодому товарищу. – Дикие звери все умеют делать лучше людей. Мелкие – прятаться. Травоядные – убегать. А хищники – убивать, ибо обладают гораздо большей силой, ловкостью и более мощными когтями и клыками, чем человек. Но Господь одарил человека разумом. Потому-то человек властвует над всеми животными. И если ты научишься пользоваться этим великим даром, то сумеешь всегда переиграть любого.
Тем не менее Дырокол обучил его пользоваться разнообразными устройствами, предназначенными для убийства. От старой доброй гарроты до дальнобойного станкового плазмомета. У сениора Джакопо было поместье в горах. Почти полторы тысячи гектаров. И в этом поместье, в старых выработках, было оборудовано очень хорошее стрельбище.
– Никогда не торопись, – учил его Дырокол. – Если ты воспользовался своим разумом и хорошо все рассчитал, у тебя будет достаточно времени и на то, чтобы выйти на позицию, и на то, чтобы сделать свой выстрел, и на то, чтобы уйти оттуда прежде, чем появятся копы. Ну или кто-то еще, кого ты не хочешь видеть. Вся эта беготня, прыжки, погони, которые показывают по головидео, – сплошное дилетантство. Ты должен прийти, сделать свое дело и спокойно уйти. Никем не увиденный. А если тебя заметили – считай, дело кончено…
Спустя три месяца Волку поручили первое задание. Жертвой был мелкий драгдилер, имевший глупость пристраститься к тому, чем торговал, и потому изрядно задолжавший новой кодле Волка. И сениор Джакопо принял решение, что его следует наказать. Причем так, чтобы напомнить всем остальным, что нарушать правила, установленные сениором Джакопо, крайне опасно для жизни.
Волк подстерег жертву в подворотне, неподалеку от его жилища. Драгер как раз спешил домой после очередного рабочего дня, чтобы вколоть себе дозу, припрятанную в носке. Он проскочил мимо Волка, даже не заметив его, а в следующее мгновение проволока гарроты стиснула его шею.
На завтра Волк был представлен самому сениору Джакопо. И получил из его рук первый гонорар. Так и пошло…
Через два года Волк купил квартиру с двумя спальнями. Аэрол у него уже был. Причем не такой, как у его отца – грузопассажирский, а обычный, легковой. Сениор Джакопо напрягал его работой не слишком часто. Ибо Волк теперь считался лучшим. Но зато это всегда была очень деликатная работа. Так, например, устранив конкурента, он помог одному из друзей семьи,  занять место окружного судьи. Иначе он помог другому получить место в сенате – аккуратно ранил его в голень на одном из митингов, на котором тот громогласно выступал против мафии. Сениор Джакопо тогда лично поблагодарил его за отличную работу.
Однажды Волка вызвали к сениору Джакопо поздно ночью, буквально сняв с шикарной шлюхи…
– Я прервал твой отдых, мальчик, – улыбнулся сениор Джакопо, когда Волк вошел в его кабинет. – Прости меня. Но дело, о котором я хочу поговорить с тобой, не терпит отлагательства.
– Я всегда готов служить вам, сениор Джакопо, – вежливо ответил Волк.
– Вот и хорошо, – отозвался сениор Джакопо, – а теперь познакомься. Это – уважаемый господин Джереми. И он попросил меня помочь ему в одном крайне деликатном деле…
Утром Волк вылетел на Теребину. У господина Джереми там возникла проблема, для решения которой требовался человек со стороны. Решить ее надо было показательно, чтобы ни у кого из других господ не возникло желания создавать господину Джереми новые проблемы. А все свои были у местной полиции на заметке. И существовала опасность, что копы не только доберутся до заказчика, но и вообще смогут предотвратить акцию…
На месте Волк целую неделю изучал подходы к проблеме господина Джереми, свято следуя заветам Дырокола. А затем затребовал станковый рельсовик. На «проблему» господина Джереми он, в отличие от всех предыдущих случаев, потратил два выстрела. Первый, в котором использовалась подрывная головка, снес крышку с пятитонного бака с газолином, которым, по-старомодному, отапливался загородный особняк «проблемы» господина Джереми, а второй, зажигательный, поджег разлившийся газолин. И одиннадцать человек сгорело заживо – «проблема» господина Джереми, его жена, три дочери, сын, которому еще не исполнилось и годика, няня сына, родители «проблемы» господина Джереми и двое человек прислуги…
Еще через три года Волк переехал в роскошные апартаменты в престижном районе. В его гараже уже насчитывалось три аэрола самых лучших марок. Ну а в банке у него имелся кругленький счет. А еще он стал членом гольф-клуба и завел себе лошадь. И теперь с легкой усмешкой вспоминал про свои детские мечты когда-нибудь вернуться на Кран Орг и выкупить их ферму.
Все рухнуло внезапно. Началось с того, что сениор Джакопо вновь отдал его, как он это с усмешкой называл, «в аренду» одному из друзей. Задание вновь оказалось на Теребине. Узнав подробности поручения, Волк даже несколько удивился, настолько оно было обыденным. Ему уже давно не поручали ничего подобного. Для выполнения такой работы можно было бы прибегнуть к услугам менее дорогостоящего специалиста. Волк почувствовал подвох… школа Дырокола оказалась гораздо лучше, чем он считал ранее. Две недели он «изучал подходы», измотав приставленных к нему «представителей заказчика» сотнями противоречивых требований, а затем подготовил и провел операцию за полтора часа…
В отель он не вернулся. Его там ждали. А поехал прямо к другу сениора Джакопо. За полтора часа тесного общения, стоившего «другу» обеих ушей и трех пальцев на ногах, Волк выяснил, что все это задание было подставой. Жестокое устранение «проблемы» господина Джереми произвело обратный эффект. Полиция и секретные службы Теребины принялись носом землю рыть, разыскивая исполнителей и заказчиков. И «бизнес» людей, которым так мешал устраненный, оказался под еще большей угрозой, чем ранее. Поэтому спустя два с половиной года «деловые люди» Теребины заключили сделку с полицией: они предоставят полиции возможность выйти на исполнителя того жестокого убийства, а взамен те хоть немного снизят давление на их «бизнес». Господин Джереми к тому моменту был вынужден окончательно отойти от дела и даже покинуть Теребину поэтому к сениору Джакопо отправился другой человек…
Но самым страшным открытием оказалось то, что сениор Джакопо сознательно отправлял Волка на верную смерть. Посланцу не удалось обмануть проницательность старого мафиози. И тот… согласился с доводами его старых друзей, потребовав, однако, компенсировать ему потери от недополученных с этого «крайне перспективного молодого человека» доходов. Что обошлось деловым людям Теребины в о-очень круглую сумму.
На Теребине Волк провел более двух лет, завербовавшись на джутовые плантации. В мрачном худом парне, носившем веревочные сандалии на босу ногу и грубые джутовые штаны и рубаху, сейчас никто бы не признал того лощеного молодого человека, которого одаривали улыбками девушки из самых высших слоев общества, когда он по средам и субботам выезжал свою лошадь…
Через два года страсти утихли, ибо все заинтересованные стороны (а Волка теперь искали не только полиция и спецслужбы, но и партнеры его заказчика) решили, что он каким-то образом проскользнул сквозь выставленные заслоны и покинул планету. И Волк сумел воспользоваться кое-чем, что припрятал про запас еще тогда, когда готовил эту свою последнюю операцию, и покинуть Теребину…
К сениору Джакопо он пришел через полгода, когда, как учил его Дырокол, подготовил себе надежный маршрут ухода. Чтобы нельзя было проследить движение средств по банковским счетам, часть своих денег Волк заранее перевел в золото и камни и укрыл в подготовленном тайнике. Сениор Джакопо его не ждал и очень удивился его появлению. И даже сумел изобразить неподдельную радость, пока Волк не воткнул ему в мочевой пузырь заточенную отвертку. Надавив на рукоятку, Волк не испытал никаких эмоций. Горечь, разочарование… все это из той же серии, что и любовь или сострадание. Суть – обман. Оставлять в живых своего бывшего благодетеля он не собирался. Потому что сениор Джакопо был по-своему честным человеком – получив один раз деньги за проданного Волка, непременно сподобился бы исполнить взятые на себя обязательства. Конечно, не сразу, но через год, два или десять лет… А Волк не собирался жить под дамокловым мечом.
Теперь Волка искали все. И полиция, и «деловые люди». Ибо спустить убийство уже двух лидеров кланов означало бы для них потерять лицо. И подвергнуть опасности свои собственные жизни. Одно дело, когда боссы гибнут в мафиозных войнах, это вполне допустимо – война есть война, а другое – если на жизнь столь могущественных и авторитетных людей вдруг начнут покушаться одиночки… Волк менял отели, города, планеты, нигде не задерживаясь подолгу. Трижды его чуть не настигли. Один раз федеральное бюро, которое им теперь занималось, и дважды люди мафии. Деньги таяли… На Корнкросте Волк сколотил банду и совершил успешный налет на местный банк. Его людей повязали через два дня, но сам он уже покинул Корнкрост, причем не на престижном круизном лайнере компании «Элит круиз», корешок от билета на который полиция обнаружила в мусорном ведре оставленного им номера, а на грязном грузовом лихтере, куда он завербовался за полдня до налета, а затем отпросился «собрать вещи». Но еще через год и эти деньги подошли к концу. А погоня все приближалась и приближалась…
И вот наконец у него осталась последняя запаховая метка. И никаких шансов приобрести новую. Причем дело было не в деньгах. Деньги бы он нашел… Просто вот уже полгода он опасался появляться на технологически развитых мирах. По его прикидкам, плотность сети, которую раскинули его преследователи, оказалась столь велика, что на любом из технологических миров он не продержался бы и пары дней. А в таком захолустье, как то, где он сейчас находился, купить надежную запаховую метку не было никакой возможности. Оставался один-единственный выход… ну если, конечно, Волк не собирался задрать лапы и пойти на заклание. Даже если бы он сдался полиции, это бы по большому счету ничего не изменило. Федеральное бюро выжало бы его как лимон, а затем отправило бы в обычную тюрьму. А уж там дотянуться до него мафии не составило бы никакого труда…
Добравшись до своей берлоги, Волк стянул с себя респектабельный костюм мелкого менеджера и, достав из чемодана небольшой футляр, извлек из него миниатюрный шприц и маленькую капсулу. Проколов иголкой мягкую оболочку капсулы, он набрал ее содержимое в шприц и, перетянув левую руку выше локтя, осторожно ввел иглу в вену. Конечно, существовали и иные, менее болезненные способы ввести запаховую метку в кровь, но все они сейчас были для него недоступны. Выждав с полминуты, пока порошок, представляющий собой миллионы нанороботов, полностью растворится в крови, он осторожно надавил на кнопку, сдвигающую поршень шприца в обратную сторону. И последняя запаховая метка медленно перетекла в кровь Волка…
Теперь у него оставалось около двух месяцев на то, чтобы добраться до планеты, на которой находилось единственное оставшееся его убежище. Волк вынул шприц из вены, распустил жгут, собрал и затолкал использованный материал в футляр и выбросил его в уничтожитель. А затем раскатал рукав рубашки и подсел к сетевому терминалу.
– Слушаю вас, – послышался из динамика мелодичный женский голос. Опознав, что обратившийся пользователь мужчина, сеть мгновенно выудила из своего банка данных составленный по многочисленным исследованиям наиболее отвечающий эстетическим запросам данного типа мужчин женский образ.
– Я бы хотел заказать билет на перелет.
– Прекрасно. Какова конечная цель вашего путешествия?
– Игил Лайм.
– Отличный выбор! Игил Лайм известен своими…
Волк автоматически отвечал на вопросы программы, а сам напряженно размышлял над тем, что ждет его в конце путешествия. Дырокол накрепко вбил ему в голову необходимость сначала напрягать мозги, а лишь затем руки и ноги. Вот и сейчас Волк, как всегда, заранее начал готовить пути отхода. Даже, не зная куда…

2

Эсмерина пробралась сквозь толпу к стойке регистрации и усталым голосом назвала имя и регистрационный номер.
Холеная девица за стойкой, на самом деле являвшаяся обычной голографией, блеснула ослепительной улыбкой и проворковала:
– Рады видеть вас, уважаемая мисс Эсмерина Лиэль. Мы благодарим вас за то, что вы воспользовались услугами нашей…
Эсмерина недовольно фыркнула. Ну конечно, для пассажиров четвертого класса они даже не удосужились поменять голографию с женской на мужскую. Хотя дело-то плевое… Она со злостью пнула свой чемодан, у которого, похоже, опять что-то глюкнуло в мозгах, потому что он выехал из-за спины и стукнулся о стойку, и, даже не дослушав до конца голограмму, сгребла со стойки распечатку со своим номером и начала проталкиваться обратно. У стоек регистрации пассажиров четвертого класса всегда было людно…
Эсмерина Лиэль, получившая при рождении неблагозвучное имя Лигда Тараш, появилась на свет в семье менеджера средней руки. Внешне вполне благополучной. Отец семейства работал в крупной компании по продажам комплексного сетевого оборудования для дома и офиса. А мать вела образ жизни светской леди средней руки, чему не слишком мешали две дочери и… изрядно помогал карликовый шпиц, добавлявший к извечным темам, обсуждаемым в ежедневно собирающемся кружке таких же «карликовых светских львиц», как едко называл их отец, еще одну. А основными темами были мода, косметология, здоровье, воспитание детей, новости из жизни разнообразных звезд, подробности и всяческие перипетии личной жизни которых обсуждали все глянцевые СМИ, а также скандалы как в мире звезд, так и на соседней улице… особенно на соседней улице. Ну и после появления шпица все то же самое, но применительно к собакам – мода, тримминг и стрижка, выставки, вязки и так далее…
Когда Лигда немного подросла и перестала требовать кормления из соски, мать решила, что в достаточной мере исполнила свой долг перед собственным ребенком. И с того момента ее участие в жизни Лигды свелось фактически к двум фразам: «Лигда, ты мне мешаешь. Немедленно пойди в свою комнату и займись уроками» или «Лигда, милочка, у мамы так болит голова – пойди на кухню и сделай мне лимонаду.»
Естественно, через некоторое время Лигда навсегда возненавидела и уроки, и лимонад.
К одиннадцати годам жизнь Лигды превратилась в жуткую тягомотину. Война с сестрой протекала с переменным успехом и… с абсолютным отсутствием надежд на окончательную победу хотя бы одной из сторон. Школу Лигда посещала только под жестким прессингом матери – ведь не может «девочка из хорошей семьи» не посещать школу! В остальном же она была матери совершенно не интересна. Тем более что научилась игнорировать просьбы насчет лимонада. Так что фраза насчет лимонада из лексикона матери окончательно исчезла. Зато появилась другая: «Маленькая дрянь, как ты смеешь так разговаривать с матерью?!» Отец был страшно занят на работе, приходил поздно и всегда уставшим. А собаки у нее не было… Так что единственным занятием девочки стало подбирать внизу в гостиной оставшиеся после материных посиделок (заходить в гостиную во время которых теперь ей было категорически запрещено) распечатки сетевых глянцевых журналов и, утащив наверх, в свою комнату, часами их разглядывать. Они были окном в другой мир – блестящий и манящий, в котором люди носили шикарные платья за миллион кредитов, пили шампанское за двенадцать тысяч кредитов бутылка, развлекались на умопомрачительных вечеринках и отдыхали в роскошных отелях… Мать, вернувшись с выгула своего шпица и не найдя распечаток, частенько врывалась в ее комнату, словно злобная фурия. И наорав, забирала все себе. А Лигда залезала на кровать, укрывалась с головой и тихонько плакала от обиды…
В четырнадцать ее впервые выгнали из класса за то, что она нахамила учителю. А чего он влез со своими дурацкими молекулами как раз в самый интересный момент – когда она с Крарой и Иглид увлеченно обсуждали новое платье Мелиссии Нил, стоившее, по сообщениям репортеров, почти полтора миллиона кредитов. Крара закатывала от восторга глаза, а Иглид морщила носик и, вглядываясь в распечатку, все бубнила, что не видит, где здесь эти самые полтора миллиона кредитов. Понимала бы чего, дура… Там одних бриллиантов по подолу было на полмиллиона. Да и сшил его сам Грайрг Иммээль, самый дорогой кутюрье мира… Мать тогда орала на нее, как базарная торговка, да еще и отходила своими завивочными щипцами. Лигда потом два дня не появлялась в школе, отлеживаясь в постели с толстым слоем кожного регенерационного крема на лице…
Через год Лигда уже посещала школу не чаще раза в неделю, все остальное время предпочитая проводить с подружками в закусочной сети «Текста наггетс», которая являлась центром молодежной жизни их захолустья. Здесь они литрами глотали «Ока-колу» и постоянно жевали картофель фри с наггетс-бургами. Такая свобода досталась ей нелегко. Весь год она вела с матерью отчаянные позиционные бои, в которых, к ее удивлению, на ее стороне выступила вечная противница – сестра. Мать орала, яростно бросалась в рукопашную, пыталась даже подключить тяжелую артиллерию – отца, для чего перед его приходом занимала позицию на диване в гостиной с мокрым полотенцем на голове и затем нарочито слабым голосом требовала, чтобы он «занялся наконец детьми, а то у меня больше нет никаких сил…» Но все было напрасно. Лигда отвоевала себе право появляться в школе когда вздумается и приходить домой не раньше полуночи. Хотя в устном договоре, заключенном высокими договаривающими сторонами, этот пункт выглядел как «не позже полуночи». Ну а распечатки глянцевых журналов теперь распределялись по принципу: «кто первый встал – того и тапки». Впрочем, к пятнадцати годам Лигда уже сама делала себе распечатки. На том же классном принтере. И не только общедоступного глянца, но еще и вариантов «для взрослых». Хотя на школьном принтере, как и положено, стоял возрастной ограничитель, но, как его обходить, было придумано мальчишками еще лет шесть назад, и потому никто никаких затруднений не испытывал.
Так что когда она лишалась девственности с парнем из школьной футбольной команды, на заднем сиденье аэрола, принадлежавшего его родителям, то никаких особых тайн в происходящем для нее не было. Поэтому единственным результатом данного происшествия стало то, что к темам, которые они с подружками обсуждали в закусочной, прибавилась еще одна: у кого какой пенис и кто как им умеет пользоваться…
Подобный образ жизни привел к тому, что к выпуску ее подружки растолстели настолько, что стали напоминать афишные голотумбы. Сама Лигда этого избежала, но не оттого, что как-то ограничивала себя в еде, а просто благодаря каким-то таинственным особенностям своего организма. Наверное, это досталась ей от матери, которая, ела в три горла и все равно оставалась худой как щепка. Впрочем, подругам она часто говорила, что «села на диету», и даже, обсуждала с ними преимущества одних перед другими, ибо, по ее убеждению, диеты были неотъемлемой частью образа жизни настоящей леди. Ну недаром же глянцевые сети время от времени информировали широкую общественность, что очередная звезда села на очередную диету… Поэтому, когда избирали королеву выпускного бала, у Лигды, среди всего этого парада могучих телес, вываливающихся из трещавших по швам вечерних платьев, как тесто из квашни, просто не было конкуренток…
Поступить в престижный колледж с ее уровнем знаний у Лигды никаких шансов не было, поэтому на семейном совете решили, что она отправится в местный университет, где поступит на какой-нибудь факультет. Наиболее дешевый. Это был, наверное, самый главный критерий, поскольку никакой пользы от образования ни Лигда, ни родители не видели, но ведь невозможно же, чтобы «девочка из приличной семьи» не училась в колледже. А поддержание имиджа «приличной семьи» и себя любимой как «настоящей леди» составляло самую суть жизни ее матери, каковой задаче она отдавалась с истовостью и самоотверженностью, достойными лучшего применения…
В университете Лигде понравилось. Самым дешевым оказался факультет биологии, на котором, поскольку никаких биологических, фармацевтических или, на худой конец, этимологических фирм и исследовательских центров поблизости не наблюдалось, был хронический недобор. Но содержать его университетский совет был вынужден, дабы не потерять статус университета. Так что факультет оказался скопищем великовозрастных балбесов, подавляющее большинство которых составляли крашеные блондинки, брюнетки и рыженькие (девушек подобного типа почему-то всегда не удовлетворяет собственный, естественный цвет волос), предпочитающие в одежде разные варианты стиля «секси», а в манере поведения – беспорядочный промискуитет. Поэтому кампус биологического факультета на местном жаргоне носил неофициальное, но точное наименование «пи…дохранилище».
Лигда, в коллекции которой к выпускному вечеру, кроме почти полного состава школьной футбольной команды, имелись еще и экзотические для «девушки из хорошей семьи» водопроводчик, маляр и водитель-дальнобойщик, просто идеально вписалась в эту атмосферу. Некоторое неудобство ее новой жизни составляло лишь скудное родительское содержание (а она-то, дура наивная, считала, что тысяча кредитов в месяц – сумасшедшие деньги). Но и с этим Лигда разобралась довольно быстро, когда ее новая подруга и соседка по комнате «по секрету» сообщила ей, что парни с технологического и с сетевого факультетов приглашают девушек с биологического на свои вечеринки совершенно бесплатно. От последних требовалось лишь одно – проследовать с парнем, который ее «подцепил», в «секси-рум» и, опрокинувшись на спину, послушно раскинуть ножки. Ну или что там придет в голову парню… Класс!
Скандал разразился в каникулы. Мать, едва дождавшись дочь из университета, произвела молниеносную атаку и, сломив слабое сопротивление последней, заткнула ее в «приличный костюм» и потащила за собой «наносить визиты». И там попала под перекрестный огонь своих товарок, оказывается, гораздо лучше осведомленных о том, что такое на самом деле биологический факультет местного университета… Мать краснела, бледнела, принужденно смеялась, а ее «соратницы» лицемерно вздыхали и закатывали глаза, обсуждая, как, наверное, тяжело приходится «приличной девочке» в этом вертепе и средоточии греха…
Дома разразился ужасный скандал. Мать орала, что требует немедленного перевода на любой другой факультет. А когда Лигда наотрез отказалась (ибо право на «халяву», по университетской традиции, имели лишь студентки биологического), выдернула с работы отца и потребовала от него принять «волевое мужское решение» и сделать, как она желает. Отец, всегда бывший мямлей и подкаблучником, начал что-то бормотать, но тут Лигда взбеленилась и сказала, что раз так, то она вообще бросает университет и уезжает в Каров Божнек, столицу планеты. С матерью тут же случилась истерика, но Лигду такими штучками уже было не пронять, так что она развернулась и ушла в свою комнату, как следует приложив дверью о косяк.
Уже гораздо позже, когда внизу, в гостиной, утихли наконец по-бабьи визгливый голос матери и растерянные оправдания отца, она лежала в кровати и, уставившись в потолок, размышляла над тем вариантом, который озвучила сгоряча. Сейчас, когда она начала задумываться над своей дальнейшей жизнью, перспективы рисовались нерадостные. Ну что ждало ее в этом захолустном университете? Даже если она отстоит свое право остаться на биологическом, то максимум, что она сможет взять от жизни, – это еще четыре года веселья на студенческих вечеринках. А потом? С ее образованием единственная работа по специальности, на которую ее возьмут, – это школьный учитель биологии. При ее-то «любви» к школе! Идиотизм! Идти в офис и перекладывать бумажки, регулярно задирая юбку перед шефом? Бр-р-р, тоска. Выскочить замуж и повторить жизнь своей матери? Да вобла живет веселее! Тем более что весь этот круг «заклятых подруг» хлебом не корми, а дай уколоть, посадить в лужу или раскрутить на скандальчик ближайшую подругу. С матерью вон как все подстроили… дождались ее и лишь затем принялись «сочувствовать»… у-у змеюки. И ведь мать все понимает, но завтра побежит к ним же и будет все так же вздыхать, подносить к глазам уголок платочка и покорно сносить прозрачные намеки подруг, которые еще не один день будут, совершенно не стесняясь ее присутствия, смаковать между собой, «в какую беду попала бедная девочка Тарашей», а за спиной с наслаждением обсуждать «эту шлюшку Тараш». А мать будет все это терпеть, ожидая только одного, пока какая-нибудь из подруг не оступится, и тогда можно будем смаковать уже ее «падение», причем с теми, кто сегодня с таким удовольствием топтался на ее собственных чувствах…
А в Карове Божнеке перед Лигдой открывались перспективы попасть в тот самый волшебный и чарующий мир глянцевых журналов, платьев за миллион, шампанского за двенадцать тысяч и всего остального… Конечно, в этот мир придется пробиваться, не щадя себя и работая локтями. А иногда, даже идя по головам. Но и тут, пожалуй, следовало сказать матери спасибо, Лигда уже не питала никаких иллюзий относительно людей. И была готова на все, лишь бы пробиться. А первый семестр биофака дал ей ясное понимание того, что может стать ее основным оружием. Ибо всего лишь за пять месяцев она сумела завоевать славу одной из самых перспективных новеньких шлюх университета…
Так что на следующий день после новой, заранее подготовленной по всем правилам военного искусства атаки матери, Лигда послушно согласилась, что ей не стоит продолжать обучение на этом «непристойном» факультете. Мать, чей основной «боезапас» еще даже не был затронут, пришла в полную оторопь от столь молниеносной, но совершенно неожидаемой победы. Она растерянно покосилась на отца и сестру, кои должны были поддерживать ее аргументы и своим присутствием, и тщательно выверенными ею репликами, которые она собиралась извлекать из их туповатых мозгов в уже спланированные ею моменты разговора (хотя они еще об этом, скорее всего, не догадывались), а затем как-то даже робко произнесла:
– И… на какой же факультет ты собираешься поступать?
Но Лигда недаром была дочерью своей матери. Она тоже заранее спланировала всю операцию и нанесла внезапный, продуманный и потому просто сокрушительный удар.
– Я не собираюсь возвращаться в это захолустье. Я буду поступать в Национальный университет в Карове Божнеке…
Это была… ядерная боеголовка. Лигда заметила огонек восторга в глазах сестры, и даже на одутловатом лице отца выразилось нечто вроде одобрения. А мать на несколько секунд оказалась вообще выбитой из колеи и лишь оторопело разевала рот, не в силах издать ни единого звука. Конечно, она ни на секунду не поверила дочери. Не с такими знаниями пытаться пробиться в одно из престижнейших учебных заведений планеты. Но затем шестеренки ее мозгов, раз и навсегда заточенных под одну-единственную задачу, со скрежетом провернулись, и перед ней открылась перспектива минимизации потерь от той ситуации, в которую она попала с этим чертовым биологическим факультетом. Мать быстренько прикинула все выгоды и потери и пришла к выводу, что лицемерие дочери сейчас  ей только на руку. Ибо дает возможность не только хоть как-то восстановить утраченное реноме, но и нанести мощный фланговый удар той части ее круга, которая будет наиболее злорадно смаковать ее падение… Поэтому, спустя минуту, на лице матери появилась слащавая улыбка, и она приторно-взволнованно заворковала о том, как будет беспокоиться о своей «бедной девочке», которая уедет так далеко от дома, где никто не сможет оказывать ей обычную помощь и поддержку. И где это мы их видели до сих пор?
Столица рухнула на Лигду как водопад. Девушка честно зарегистрировалась как абитуриентка, но, с треском провалив первый же экзамен, со спокойной совестью выкинула Национальный университет из головы. Он свою задачу выполнил – доставил ее в Каров Божнек и… дал возможность, скромненько взмахивая ресницами, отвечать на вопрос, как она сюда попала, фразой:
– Приехала поступать в Национальный университет…
Спустя неделю Лигда устроилась подавальщицей в закусочной «Тексти Наггетс», расположенной на углу проспекта Карела Гронжика и Пятой авеню. То есть в одном из самых фешенебельных районов столицы.
Новое место работы, с одной стороны, почти ничем не напоминало ставшую почти родной закусочную, в которой она тусовалась с подружками у себя дома. Здешняя закусочная была гораздо больше, стильней и фешенебельней, чем у них в городке. А с другой – повторяла ее с пугающей точностью. Ибо подавляющее большинство посетителей составляли точно такие же девочки с пустыми глазами и тупым выражением неимоверной скуки на постоянно жующей физиономии, какими были и они. И что с того, что эти  были лучше одеты, а их пирсинг отличался большей изощренностью? Суть от этого не менялась…
Следующие несколько месяцев Лигда успешно продвигалась вверх среди местных шлюх. Сначала подсадила на крючок своей, развитой на биофаке секс-изощренности старшего смены, затем директора закусочной, а уж потом попала в постель к мальчику, прикатившему за парой наггетс-бургеров на роскошном «Ирдис-орше». Она просто вывернулась наизнанку, невинно хлопая наращенными ресницами и шаловливо подбрасывая попкой подол короткой форменной юбочки (которую укоротила еще на пару сантиметров). Выруливая на взлетную глиссаду, парень, свесившись по пояс из окна, жадно разыскивал ее глазами. А когда Лигда, выждав нужное время за дверью, наконец выскочила из душной кухни, обрадованно заорал:
– Девушка, а что вы делаете сегодня вечером?
– Сегодня, – кокетливо взмахнула она ресницами, – ничего. А что?
– Я хочу пригласить вас на одну классную вечеринку! В «Бигель-холле»!
От этого названия ее сердце едва не выпрыгнуло из груди. «Биггель-холл»… Там веселятся только самые сливки общества. Но, боже… у нее же нет ничего для «Биггель-холла»! Все, что она может надеть, подходит разве что для «Шанежки», ну максимум для «Оперенного змея» (рейтинг модных ресторанов и клубов она выучила первым делом)…
По-видимому, эти мысли явственно отразились на ее смазливом личике, потому что парень усмехнулся и несколько покровительственно произнес:
– Не беспокойтесь. Это будет демократичная вечеринка. Ирви Холчек отмечает свое возвращение из габа.
На вечеринке она оторвалась по полной. Это было то, ради чего она и приехала в столицу. Вот это… жизнь! Настоящая!! А не то жалкое прозябание, на которое она была бы обречена в своем захолустье…
И понеслось. От своего первого бой-френда она ушла уже через полтора месяца. Баг оказался ужасным занудой. Да и в постели он был не слишком рьяным. А еще он оказался изрядным трусом. Во всяком случае, своего богатенького папашку боялся как огня. И когда тот появлялся на экране домашнего голо, все время выгонял Лигду в ванную комнату. Да и, как ей шепнули новые знакомые, он был известен в среде тех, кто относился к сливкам общества как «любитель дешевых шлюх». Вот и на нее он потратил всего лишь тысяч пять кредитов… ну, конечно, не считая того, что она спала в его квартире, тогда показавшейся ей неимоверно шикарной, и питалась за его счет. Так что продолжение отношений не слишком хорошо влияло на ее реноме. И потому, едва подвернулась возможность, она сделала Багу ручкой, переехав к тому самому Ирви Холчеку который положил на нее глаз еще во время своей вечеринки.
Ирви оказался птицей другого полета. В первую же неделю он накупил ей тряпок на двадцать тысяч кредитов, а на так кстати подоспевший день рождения подарил изящный и стильный двухместный аэрол. И Лигда решила, что надо лечь плашмя, но попытаться стать его постоянной подругой. И принялась деятельно воплощать в жизнь свое решение…
А еще Ирви ввел ее в компанию, где тусовались такие знаменитости, как Эрминен Травка, знаменитый актер и не менее знаменитый плейбой, скандалы из жизни которого не сходили с первых полос глянцевых журналов, а также Красавчик Глуб – известный спортсмен и предмет грез всей женской половины планеты. Раньше Лигда видела их только на украденных у матери распечатках, а сегодня Травка (вот оно, счастье!) шаловливо хлопнул ее по заднице и, слащаво осклаблясь, сказал:
– А ничего мордашка… ты тут с кем?
У Лигды появились и новые подруги. Сесиль представлялась всем как модель и актриса. Как потом нашептали Лигде (которая к тому моменту уже взяла себе благозвучный псевдоним Эсмерина Лиэль) их общие знакомые, она действительно когда-то снималась. Но в фильмах категории «Z-Z», причем «в массовке». Лигда (вернее Эсмерина) сразу даже и не поняла, почему при этих словах ее новые подруги презрительно кривят губы. Но потом выяснилось, что термином «массовка» в подобных фильмах обозначают эпизоды, когда с десяток мужиков, сменяя друг друга, имеют даму во все имеющиеся на ее теле отверстия. А Миерсмиэль «позиционировала себя» (это новое выражение Эсмерине чрезвычайно понравилось) как финансовый консультант. Как выяснилось, под этим имелось в виду, что она консультировала своего очередного бой-френда на предмет того, что и как он будет ей покупать…
Жизнь Эсмерины превратилась в один сплошной праздник. Вечеринки сменялись чопорными пати, которые непременно заканчивались безудержными оргиями. А в редкие промежутки между оными она сидела с новыми подругами на балконе фешенебельного «Империал адмирал» и, прихлебывая жутко дорогой тонне-буэль, обсуждала новые коллекции одежды и аксессуаров от Грайрга Иммээля или драгоценностей от дома «Шоннэ»…
Время от времени поднимая бокал, она произносила тост, которому ее научили подруги:
– Давайте выпьем за то, чтобы мы имели то, что имеют те, кто имеет нас!
От Ирви она ушла к Легоэлю Гржыжеку. Тот не был сынком богатого папаши, он сам являлся таковым богатым папашкой. Он был старше ее почти на сорок лет. Эта связь принесла ей не только тряпки и аэрол, но и уютную квартирку на Пятой авеню… а также благосклонную весточку от матери. Поскольку Эсмерина пару раз попадалась в объективы папарацци во время какой-нибудь очередной вечеринки, ее фото появилось на заднем плане разворота одного из глянцев, где ее и углядела какая-то материна подруга.
Мать в крайне выверенных выражениях, в которых было в меру лести, одобрения, деликатного напоминания о дочернем долге и намеков на слабое здоровье отца, интересовалась, не собирается ли дочь выбрать время и посетить родные пенаты. Но Эсмерина уже поняла, что ее нынешняя жизнь – это постоянный забег с напряжением всех сил и способностей. Ибо стоит хотя бы на мгновение сойти с дорожки, как твое место тут же займет другая, с более свежим лицом, молодой кожей и…
с не меньшей жаждой пробиться в этот мир блеска и роскоши. Ей и так приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы сохранять к себе интерес «папика». И это требовало столь чудовищного напряжения, что Эсмерина начала снимать его сначала все большей дозой алкоголя, а затем найдя еще более эффективный способ… И традиционный тост таких, как она:
«Давайте выпьем за то, чтобы мы имели то, что имеют те, кто имеет нас!» – приобрел для нее совершенно иной смысл…
Все рухнуло в момент, когда однажды вечером «папик» нагрянул к ней на квартиру, предварительно не позвонив. Она как раз только что приняла дозу и валялась на измятой постели в халате и шлепанцах, ловя кайф. Звук дверного монитора ее плавающее в розовых облаках счастья сознание попросту проигнорировало, так что когда перед ее носом возникла разъяренная физиономия «папика», она приняла это за мерзкие глюки.
«Папик» устроил ей дикий скандал, а затем ледяным тоном сообщил, что более не нуждается в услугах финансового консультанта (она стала так представляться с легкой руки Миеэрсмиель) Эсмерины Лиэль. Сначала она даже не осознала, что это катастрофа. Ибо у нее была наготове парочка «запасных аэродромов» из числа новых нуворишей, только-только накопивших свои миллионы и теперь жаждавших войти в яркий мир сливок общества. А как известно, лучше всего это сделать именно с помощью такой вот «шикарной ляди»  из высшего общества, знающей всех и вся, и вхожей во все двери. Но она недооценила подруг… Сначала они показались ей всего лишь копией окружения ее мамаши. Но теперь до нее дошло, что здесь, на самом верху, все гораздо жестче и циничней. Сесиль практически мгновенно заняла ее место в постели Легоэля Гржыжека, а Миеэрсмиель позаботилась о том, чтобы все в их тусовке узнали, что Эсмерина «села на иглу»… Нет, наркотики здесь не были табу. Они являлись неотъемлемой частью жизни великосветской тусовки, и на тех, кто не пользовался какой-нибудь новомодной «дурью» или не избрал себе свою собственную любимую и единственную, смотрели косо. Но между теми, кто входил в эту гламурную элиту, так сказать, по праву, получив в ней место либо благодаря собственным успехам, либо благодаря деньгам и влиянию родителей, и теми, кто подвизался в ней, как Эсмерина, пролегала жесткая грань. Первые могли «садиться на иглу», попадать в лечебницы, месяцами лечиться от алкоголя и… вновь возвращаться в тусовку. Вторых при малейшей слабине мгновенно «закатывали в асфальт». А чего стесняться-то, свежее «мясо» всегда на подходе. Так сказать, естественный круговорот «мяса» в природе…
Сначала она не верила, что для нее все кончилось. Продолжала упорно появляться на пати, куда ее еще пропускали по старой памяти, дарить улыбки, шаловливо играть ресницами и бедрами. Иногда ее даже снимали… но не больше чем на вечерок. Ибо те, кого она раньше считала подругами, бдительно следили – с кем, когда и куда она ушла. И на следующий день ее новый любовник тихо исчезал.
Через неделю, когда она прилетела на своем аэроле на Клайн Баэл, шикарный искусственный остров развлечений, на котором должно было состояться очередное пати, охранник на стоянке, вместо того чтобы привычно забрать у нее ключи и отогнать ее «птичку» на парковочное место, внезапно покачал головой и промямлил:
– Прошу простить, мэм, но это закрытая вечеринка. Вход только по приглашениям.
Эсмерина едва сдержалась, чтобы не наорать на него. Черт возьми, все  вечеринки и пати, в которых она участвовала, были закрытыми, но у нее  никто и никогда не требовал никаких приглашений… Ну конечно же, охранник никогда бы не рискнул потребовать приглашение, если бы не получил прямого указания. Так что она натянуто улыбнулась, кивнула знакомой, выбирающейся из своего аэрола, и, соврав, что ей только что позвонили из домового офиса и сообщили, что ее квартиру залили соседи сверху, забралась обратно в свой аэрол. Знакомая проводила аэрол Эсмерины кривой усмешкой и заспешила на вечеринку, наполненную музыкой, светом и негой, дабы поделиться очередной новостью по поводу этой вышедшей в тираж шлюхи Эсмерины. В историю с затопленной квартирой она не поверила ни на секунду…
Деньги, которые Эсмерина успела отложить, закончились довольно быстро. Она никогда не отличалась бережливостью. Вот и сейчас, окончательно поняв, что ее вышибли из обоймы, она продолжала появляться на балконе «Империал адмирала» и накачиваться спиртным. В одиночку. Бывшие подруги, зачастую занимавшие соседние столики, ее демонстративно не замечали. Что, впрочем, совершенно не мешало им бросать на нее время от времени злорадные и презрительные взгляды.
Спустя полгода пришлось продать и квартиру. Идти на скромную должность менеджера в фирму средней руки после всего того блестящего общества, к которому она принадлежала еще так недавно, ей было просто невыносимо. К менеджерам в ее прежней тусовке относились свысока, называя их современными сервами или «офисным планктоном». И упасть на такое «дно» представлялось ей выше ее сил. Так что она продолжала беспутно растрачивать все еще остававшиеся у нее возможности сколь-нибудь прилично устроиться. Единственным утешением была «дурь», на которую она накинулась с удвоенной силой, не замечая, что все больше превращается из энергичной, полной жизни молодой женщины, готовой локтями и зубами прокладывать себе дорогу, в никому не нужную, убогую развалину.
Наконец кончились и деньги, которые она выручила за свою квартиру. И Эсмерине пришлось съехать из приличных меблированных комнат в убогую ночлежку на самой окраине. Сюда никогда не залетал ни один аэрол из числа тех, в марках которых она научилась довольно прилично разбираться, а единственный публичный экран, освещавший убогие улицы, сверкал над обшарпанной закусочной «Тексти Наггетс», основными посетителями которой были мусорщики, убогие местные проститутки и дальнобойщики. В кабине одного из таких она однажды и проснулась… Жизнь сделала круг и вернула ее к началу.
Содержательницей ночлежки оказалась Мамаша Байль. Как выяснилось, ее жизненная история была в чем-то схожей с жизнью Эсмерины. Только она не забралась столь высоко и нашла в себе силы не упасть так низко. Однажды, когда Эсмерина лежала на кровати под очередной дозой «дури», Мамаша Байль открыла дверь своим ключом, окинула ее раздраженным взглядом и, набрав в убогой ванной целое ведро воды, окатила ею Эсмерину. А когда та, ошарашенная вскочила, сурово произнесла:
– Вот что, потаскуха, клиентов водить – это пожалуйста, но чтобы «дури» у меня в номерах не было. Мне неприятности с полицией не нужны!
К ее удивлению, именно столь впечатляющая выволочка подействовала на Эсмерину. Они даже немного сблизились с суровой хозяйкой. Стылыми зимними вечерами Эсмерина сидела в ее комнате, единственной жарко натопленной во всей ночлежке, и рассказывала про свою жизнь. Мамаша Байль слушала ее большей частью молча, лишь иногда вставляя едкие комментарии. А по поводу сетований Эсмерины на предательство тех, кого она считала подругами, сурово отрезала:
– Какие там подруги… Там, милая моя, только скорпионши выживают. – А потом скривила лицо в злобной усмешке и сказала:– Да не переживай ты так! Все они рано или поздно здесь окажутся. Жизнь так устроена, что если у тебя ни профессии, ни детей, ни какого иного женского дела,  кроме как «слабого передка», нет, а ты изо всех сил к сладкой жизни рвешься – тебе прямая дорога сюда. На дно! Так что скоро ты всех своих подруг-предательниц здесь обнаружишь. Помяни мое слово… – тут она мечтательно закатила глаза. – А ведь я тоже мечтала вернуться и показать «им всем». И даже вроде как способ нашла…
– Какой?
– Монастырь один… Про Государя и Светлых князей слышала?
Эсмерина удивленно округлила глаза.
– Не слышала? Ну ты и темень, – хмыкнула Мамаша Байль. – Небось ничего, кроме «Принсити» и «Гламур элит», в жизни не читала.
– И вовсе нет, – обиделась Эсмерина. – Читала. «Космо»… и еще «Эспесиаль»…
– Один черт, – скривилась в ухмылке Мамаша Байль. – Так вот, есть такие люди, которые могут тебе молодость и красоту враз вернуть. Причем по-настоящему, а не регенерацией кожи или пересадкой выращенных органов. Все, что у тебя раньше было, и в лучшем виде. Причем бесплатно…
Эсмерина насторожилась.
– Вообще-то, – продолжала Мамаша Байль, – при удаче их можно встретить хоть на соседней улице, но тут еще узнать надо… А на Игил Лайме у них монастырь.
– Мужской?
– Да кто его разберет? – почесала затылок Мамаша Байль. – Вроде как баб тоже берут…
– И… что?
– Так вот там много их сидит безвылазно. Эсмерина затаила дыхание.
– И… любой можно прийти и вот так…
– Если бы, – хмыкнула Мамаша. – Все далеко не так просто… Сами они вроде тебя как не лечат, а лишь учат,  как сделать так, чтобы все получилось. Но попытаться  может любой…
Следующие полтора месяца Эсмерина ходила под впечатлением от этого разговора. И даже начала потихоньку откладывать деньги на билет. А потом решила выкинуть из головы эту блажь. Все это сказки. Потому что если бы это было правдой, то реклама монастыря уж точно появилась бы на веб-страницах «Космо» и «Гламур элит». Это ж золотое дно! Она уже слишком большая девочка, чтобы верить во все это… А потом, выбираясь из кабины очередного дальнобойщика, она увидела под фонарем знакомую и такую ненавистную физиономию Сесиль… которую узнала с большим трудом. Уж больно страшненько и, прямо скажем, убого та выглядела. Эсмерина и узнала-то ее лишь по обычному тренчкоту любимого серебристого оттенка и волосам цвета махагон. Но когда она подошла поближе, то даже содрогнулась. В стоявшей под фонарем убогой старухе от прежней Сесиль почти ничего не было. Неужели и она сама выглядит так же?!
Сесиль ее не заметила, поскольку как раз в этот момент воодушевленно торговалась с жирным дальнобойщиком, высунувшимся из открытого окна своего трейлера. И Эсмерина торопливо отвернулась и ушла.
На следующий день она поехала в космопорт и купила себе билет на Игил Лайм…

3

– Вот, вот и вот… причем это повторяется уже не первый раз!
Менеджер по сервисному персоналу, возглавлявший куцую шеренгу, кроме него состоявшую еще из старшего стюарда, коридорного и испуганной горничной, сложился в угодливом поклоне и забормотал:
– Конечно-конечно! Все будет немедленно исправлено!! От имени компании «Санлайт декстормикс» я приношу вам самые глубочайшие извинения, и в качестве компенсации за доставленные неудобства позвольте предложить вам бесплатное пользование вашим персональным каютным баром на все время путешествия.
Пэрис еще раз недовольно скривил губы, но предложенная компенсация уже развернула ход его мыслей в ином направлении, так что он лишь вяло махнул и буркнул:
– Ладно, но только чтобы это было в последний раз.
– Можете не сомневаться.
Менеджер вновь согнулся в глубоком поклоне, который на этот раз был нужен еще и для того, чтобы скрыть презрительную усмешку. За двадцать лет работы он изучил всю эту сволочную публику, как облупленных. И ведь не то чтобы плата за каютный бар так уж разорила этого папенькиного сынка. Просто у него мозги были устроены так, что в них имелось всего лишь две извилины. Одна из них заключала в себе мысль, что он априори выше всего этого человеческого стада, суматошно копошащегося где-то у него под ногами. А вторая – что ему все всё должны. Просто так. По жизни. А от этих двух извилин отходили два маленьких отросточка, даже не смеющих претендовать на звание извилин. Один из них именовался «секс», а второй – «кайф». Любой – от банальной выпивки до «дури». Так что, для того чтобы управлять любым из подобных зомби, упакованных в шмотки от Игра Руаяля или Пантенойо с механическими часами ручной работы стоимостью в его годовую зарплату (а он получал немало, уж можете поверить…) на руке, менеджеру достаточно было дернуть любой из этих отросточков. Ну так, слегка… И зомби послушно разворачивались в нужную сторону. Как сейчас. Правда, обычно они появлялись на борту целой компанией, обремененной, как правило, еще и достаточным количеством шлюх, не менее чем по две на, хм, нос… А этот отчего-то летел один. Да еще и каким-то странным маршрутом, заканчивающимся на заштатной планетке, под названием Игил Лайм, на которой не было абсолютно ничего, что является привлекательным для такого сорта людей. Да там даже шестизвездочных отелей не было!..
Когда за персоналом, поспешно покинувшим роскошный двухкомнатный сьют, расположенный на девятой, самой фешенебельной палубе шикарного круизного лайнера компании «Санлайт декстормикс», с легким шипением закрылась сверкающая лаком переборка, отделанная настоящим деревом. Пэрис оторвал горлышко от воспаленных губ и бросил взгляд на бутылку. Ее содержимое уменьшилось на треть. «Стикс негро» был дорогущим крепким ликером и, как правило, использовался как основа для изысканных коктейлей. Но он оказался первой бутылкой достаточной крепости, которая попалась Пэрису под руку, и потому пошел в дело как банальный бурбон…
Пэрис Сочак IV принадлежал к одному из самых богатых и знаменитых аристократических семейств Соединенных государств. Об этом не особенно говорилось вслух, поскольку Соединенные государства позиционировали себя в Галактике как демократическая держава и общество равных возможностей, но все, кто хоть немного разбирался в столь тонком и деликатном деле, как власть,  знали, что на самом деле  правят всегда очень немногие. Те, за кем стоят деньги, владения и… вековые традиции. И не так уж важно, имеет ли правящий род  официальный титул, либо в этом месте и в это время официальное титулование считается неприличным. Этот набор для тех, кто властвует, остается неизменным. Во всяком случае, для большей их части. Хотя, естественно, кооптация талантливых выходцев из низов вполне возможна, а наиболее умными кланами даже поощряется. Но Пэрис принадлежал к наследникам по прямой линии. И потому с самого детства имел все то, что положено иметь ребенку из аристократической семьи – собственные апартаменты, штат прислуги и… абсолютное равнодушие родителей.
Участие матери в жизни мальчика ограничилось тем, что она произвела его на свет. Выкармливала его кормилица, затем плавно перешедшая в разряд няни. Когда Пэрису исполнилось пять лет, ему наняли гувернантку. Это была молодая девица с весьма интересными формами, которые соблазнительно распирали строгие костюмы, предписанные ей для ношения. Впрочем, в пять лет Пэриса еще не очень волновали подобные картины. Он просто тихо ненавидел ее за то, что она мучила его уроками, а также тем, что запрещала есть конфеты, которые открыто лежали в корзинке на столике в малой гостиной, но они почему-то все время исчезали из этой корзинки. И мать выговаривала ему за это, когда няня приводила его к ней, чтобы он поцеловал ее перед сном.
Однажды, когда занятий не было, потому что в усадьбу приехал портной снимать мерку для сезонного обновления одежды, Пэрис, с которого уже сняли мерку (сначала портной обслуживал отца, затем Пэриса, а к матери приезжал другой, которого почему-то называли смешным словом кутюрье),  вбежал в малую гостиную и застал там свою гувернантку, торопливо запихивающую в рот конфету. А рядом с корзинкой валялось пять смятых конфетных фантиков.
Мать в этот день была в отъезде, наносила визиты, а отец отчего-то оказался дома. Возможно, он специально так спланировал день из-за портного, что, впрочем, вовсе не освободило его от работы. Пэрис ворвался к нему в кабинет с криком:
– Это она! Это она! Она ест конфеты!!!
Отец раздраженно оторвал взгляд от голомонитора, над которым возбужденно скакало несколько диаграмм, и… на мгновение замер, увидев мчавшуюся вслед за Пэрисом, но, в отличие от него, остановившуюся в дверях гувернантку. Он окинул взглядом ее раскрасневшееся личико, крайне соблазнительную фигурку, взволнованно вздымавшуюся грудь и… улыбнулся.
– Хорошо, но… давай не будем выдавать маме мисс…
– Мисс Лисия, – скромно потупив глазки, проворковала гувернантка.
– Мисс Лисию, – повторил отец и, потрепав сына по волосам, подмигнул ему. Пусть это будет только наш, чисто мужской секрет.
Ради их с отцом чисто мужского секрета Пэрис был готов на многое. Он и так видел отца не слишком часто. Тот все время пропадал то на работе, то на «важных для бизнеса» встречах, то в поездках. А по выходным они с матерью либо были на приемах, либо наносили визиты, либо летали «в оперу» или «на премьеры». Что это такое, Пэрис пока не знал, но они ему заранее не нравились.
– Да-а, – уже сдаваясь, пробормотал он, – а меня все время за конфеты ругают.
– Не беспокойся, – все так же улыбаясь, пообещал отец, – я об этом позабочусь.
Как много позже понял Пэрис, эта улыбка предназначалась отнюдь не ему. Но тогда он воспринял ее иначе и растаял.
– Хорошо, папа.
– Вот и молодец… Мисс Лисия, возьмите мальчика и… как я предполагаю, у вас сейчас какие-то занятия?
– Да, сэр, – снова проворковала гувернантка и, опустив глаза, мелкими шажочками подошла к Пэрису и протянула ему руку. И отец вложил руку Пэриса в ее пальцы…
Где-то через неделю отец приехал домой гораздо раньше, чем собирался. Мать еще находилась в городе, у нее в этот вечер было заседание «Общества вспомоществования обездоленным детям», активной участницей которого она была. Пэрис играл у себя на третьем этаже. Вчера ему доставили новый конструктор, созданный по мотивам анимэ-сериала «Могучие ежики из короны Талбогана». Если точнее, по его третьему сезону. Тому самому, где ежики сражаются с армией страшных касаток, мчащихся между звездами на прирученных диких кометах и мечтающих подчинить себе всю вселенную. И тут ему захотелось есть. Поскольку матери не было дома, существовала вероятность, что, если он спустится на кухню, няня может побаловать его бутербродом с джемом (при матери о таком и думать было нельзя). Поэтому Пэрис оставил свой конструктор и как был, в мягких комнатных тапочках, побежал к лестнице.
Когда он спустился до второго этажа, его внимание привлекли странные звуки. Они доносились из кабинета отца. Пэрис замер, прислушиваясь, а затем на цыпочках двинулся в ту сторону.
Дверь кабинета оказалась приоткрытой. И из этой щели как раз и доносилось странное, ритмичное постанывание, покрываемое время от времени глухим, утробным рычанием. Пэрис осторожно заглянул в щель и увидел мисс Лисию. Она… лежала грудью на столе, стискивая пальцами его выступающие, рельефные края. Юбка ее строгого костюма была задрана до талии, а трусики спущены до туфелек. Позади нее находился отец, тоже со спущенными штанами, и ритмично бил низом живота по ее голой попе (во всяком случае, Пэрису в тот момент и под тем углом зрения показалось, что дело обстоит именно так). От этих ударов гувернантка вздрагивала всем телом и слегка постанывала. Некоторое время Пэрис недоуменно наблюдал за этой картиной, и тут вдруг отец, стиснул руками бедра мисс Лиси и несколько раз ударил ей по попе гораздо сильнее, чем прежде, а затем замер и глухо застонал. Гувернантка выгнулась всем телом и тихонько завизжала. Это было настолько странное поведение для двух взрослых строгих людей, что Пэрис испуганно отпрянул и помчался в свою комнату, напрочь забыв о бутерброде с джемом…
Спустя пару месяцев Пэрис проснулся ночью от странных звуков. Некоторое время он лежал, прислушиваясь, а затем понял, что они доносятся со стороны приоткрытой двери его комнаты. Он встал и подошел к двери, намереваясь ее прикрыть, и… замер, услышав голос матери, но не обычный – ровный и спокойный, как у настоящей леди, а нервный и визгливый.
– …Я еще закрывала глаза, что ты трахаешь шлюх в своем кабинете в офисе, но у меня дома?! Это переходит всякие границы!!
– Не смей на меня орать! – послышался в ответ злобный крик отца. – Это не твой дом, а дом моих предков, и ты…
– Да где бы был этот дом и все твои долбанные предки, если бы не деньги моего отца?! – перебил его визгливый голос матери. – Давно бы пошел с молотка, а ты сам, вместе со своим придурочным папашкой – побирались бы по помойкам…
Пэрис съежился и, зажмурив глаза, торопливо захлопнул дверь. А затем бросился в свою постель и свернулся в комочек, натянув на голову одеяло, чтобы как можно надежнее спрятаться от мира, в котором творятся такие ужасные вещи…
На следующее утро занятий у него не было. И вообще мисс Лисии нигде не оказалось.
Новая гувернантка появилась у него только через две недели. Она была толстой, старой и жутко уродливой. А еще от нее пахло чем-то затхлым. Пэрис ее сразу возненавидел. Но когда он пожаловался маме, она, вместо того чтобы ему посочувствовать, только мстительно усмехнулась и сказала:
– Ничего, сынок, мисс Дристис – хороший специалист, прекрасно разбирающийся в своем деле… и только в нем, – отчего-то добавила она.
В десять лет его отправили в дорогую частную школу на Теребине. Школа занимала несколько уютных особнячков, спрятавшихся среди тенистых липовых аллей. За школьным полем для гольфа располагался ипподром, а на противоположном конце их маленькой страны уютно раскинулась площадка для крикета.
В первую же ночь юный Пэрис был поднят с кровати несколькими фигурами в масках и со свечами в руках и отведен в заросли дрока, ограничивающие площадку для гольфа. Там их ожидали еще семеро испуганных новичков. Всем им приказали раздеться и больно хлестнули каждого по ягодицам хворостиной шесть раз. Затем они по пять раз обскакали в голом виде на одной ноге вокруг кряжистого вяза с большим дуплом и… поздоровались с его духом. Что означало громко пукнуть перед дуплом. Одному мальчугану так и не удалось выдавить из своего организма подобного звука. И его наказали еще шестью ударами по ягодицам. А затем сообщили, что он не прошел «посвящения» и потому должен за ужином наесться винограда, слив и папеньи и быть готовым следующей ночью «повторить ритуал».
Первый год дался Пэрису тяжело. По традиции новички целый год прислуживали последнему, выпускному классу (как он потом выяснил из разговоров с приятелями, закончившими такие же частные школы, это вообще было обычным делом для любого бординга). И ему в «хозяева» достался угрюмый тип по прозвищу Жабра. Чем объясняясь такое прозвище, Пэрис не знал, но ему было не до того. Тип оказался настоящим тираном и не давал Пэрису покоя ни в будни, ни в выходные. Но Пэрис уже не был сосунком, считающим, что его слезы способны что-то изменить в этой жизни. Он уже твердо знал, что любая его истерика приведет к тому, что мать сурово подожмет губы и ледяным тоном прикажет мисс Дристис:
– Успокойте ребенка и отведите его к нему в комнату.
Однако на следующий год, когда Жабра закончил школу, для Пэриса наступили вполне приличные деньки. Он, по примеру своего соседа по комнате Ники, записался на гольф и выездку, где за ним закрепили славного конька по имени Хохолок. Тот и вправду имел надо лбом такой смешной хохолок…
В четырнадцать лет они с Ники записались в клуб любителей сыра. И лишились невинности. Причем второе прямо вытекло из первого. Лохи из числа одноклассников, едва дождавшись четырнадцатилетия, мчались записываться в клуб любителей вина. Но, согласно уставу клуба, любителям вина дозволялось выпить не более двух бокалов за заседание. А вот в клубе любителей сыра такого ограничения не было. Поэтому заседания клуба любителей сыра частенько заканчивались тем, что участники покидали клубную комнату и добирались до своих комнат с большим трудом. И однажды вечером Пэрис наклюкался так, что в конце пути внезапно обнаружил себя в комнатке, украшенной всякими финтифлюшками и дюжиной мягких игрушек. Это была явно не его комната, что подтверждалось еще и наличием симпатичной мордашки Клессы, их с Ники одноклассницы, скромненько сидевшей на кровати напротив.
– А где Ники? – тупо спросил Пэрис.
– А они с Тин пошли смотреть вашу комнату, – скромно потупив глазки, проворковала Клесса. И в этот момент она так напомнила ему мисс Лисию в кабинете отца, что Пэрис тут же все понял. И окинул Клессу оценивающим взглядом…
Поскольку для них обоих это был первый опыт, правильную позицию они заняли лишь минут через пятнадцать. И то благодаря Пэрису, у которого перед глазами стояли отец с гувернанткой в кабинете. Когда он, неумело и обливаясь потом от возбуждения, вошел в нее, Клесса тоненько вскрикнула и сжалась. Но затем все пошло как по маслу. Правда, стол Клессы оказался более хлипким и все время скрипел…
На каникулах Пэрис застал мать с боем, который занимался у них чисткой бассейна. Тот был накачан, ходил в шортах и шлепанцах и все время что-то жевал. Пэрис даже не знал его имени… Он отправился на прогулку верхом, но Трасса ударилась копытом о камень и захромала. Поэтому он вернулся гораздо раньше, чем рассчитывал. Заведя лошадь в конюшню и вручив повод конюху, Пэрис поднялся к себе, принял душ и вышел из комнаты, собираясь спуститься в библиотеку, но замер у лестницы, заслышав теперь уже вполне узнаваемые звуки. Постояв несколько секунд, он криво ухмыльнулся и осторожно спустился на полтора пролета. Мать лежала на столе, но, в отличие от мисс Лиси, на спине. Ее холеные ноги были задраны к потолку, а халат расстегнут, и руки боя остервенело мяли ее роскошные груди. Сам он в этот момент отчаянно трудился, и его грудь блестела от пота. Мать утробно стонала, а потом вдруг выгнулась и хрипло вскрикнула. Бой сделал еще несколько быстрых движений и выпрыгнул из нее, зажав своего красавца в кулак. Мать расслабленно повела рукой, а потом сняла свои ноги с его плеч и села на столе. Пэрис окинул взглядом ее тело и уважительно оттопырил губу. Благодаря самым современным регенерационным техникам ее тело выглядело максимум лет на двадцать пять. Так что она была еще вполне…
В выпускном классе Пэрису в «слуги» достался маленький мальчуган с испуганными глазенками. Пэрису нравилось доводить его до слез, но времени на это было не очень много. Ники, оказавшийся весьма предприимчивым, организовал на одной квартирке, снятой в маленьком городке в трех милях от школы, настоящий классный притон, куда они бегали после отбоя в понедельник, четверг и субботу. А содержатель квартиры в эти дни привозил туда девочек из Арамайо. И устраивал настоящие оргии с выпивкой и безудержным сексом.
Однажды, после того как Клесса и Тин поинтересовались, отчего это мальчики так к ним охладели, Ники, не обращая внимания на отчаянные знаки Пэриса, изо всех сил махавшего руками и истово крутящего пальцем у виска, предложил и им повеселиться на этой квартире.
К удивлению Пэриса Ники оказался прав. Девчонкам все понравилось. Несмотря на то что на квартире было еще четыре парня из других классов, они отработали по полной, ни в чем не уступив привезенным проституткам. А потом пообещали в следующий раз привести с собой еще нескольких подруг…
После школы Пэрис подписал договор с самым престижным Тенгесским финансовым университетом и… отправился в габ посмотреть мир. Мир оказался прикольным. Больше всего ему понравился Каров Божнек. Местные шлюхи оказались просто ненасытны. И очень дешевы. Он тратил на суточную оргию с пятью высококлассными шлюхами столько же, сколько дома на вечер лишь с одной. А еще в Карове Божнеке он впервые попробовал «дурь». Здесь выпускался местный вариант «синей метели», довольно дешевый. При достаточно приемлемом качестве. Впрочем, деньги Пэриса не особо волновали. Деньги были всегда, это непреложный закон природы, который, по его разумению, ничто не могло изменить…
Университетская жизнь плавно продолжила традиции, заложенные в габе. Отец подарил ему аэрол, неплохой «Гаэель-орше». На нем Пэрис и появлялся на вечеринках. В первый же год в его постели перебывало большинство самых известных в их кругах шлюх, что принесло Пэрису репутацию настоящего плейбоя. На каникулы они с друзьями полетели на Отрофу, шикарный курорт, где отлично провели две недели. В памяти Пэриса они оказались подернуты алкогольным и наркотическим туманом. Но было весело. Это он помнил точно…
Следующие два курса пролетели так же весело. С оценками и экзаменами особых проблем не было. Отец входил в попечительский совет университета, ибо сам, в свое время, окончил его же. Да и вообще, к отпрыскам богатых родов в данном учебном заведении, несмотря на все его демократические традиции, относились куда благосклоннее, чем к обычным студентам. Правда, появились некоторые проблемы с полицией. Пэриса дважды задерживали за управление аэролом в пьяном виде, и он даже лишился прав сроком на месяц. Да еще должен был прослушать жутко тягомотную лекцию по безопасности движения… Но это, как говорил отец, были издержки жизни в свободной, демократической стране.
По окончании университета Пэрис получил от родителей в подарок роскошную яхту (они его все-таки по-своему любили) и закатил грандиозную вечеринку на борту, затянувшуюся почти на две недели. А когда он, почти синий от недосыпа, перепоя и жуткой смеси «дурей», каковых на этой вечеринке было вдосталь, появился в родительском доме, отец и мать ждали его в гостиной.
– Сынок, – начал отец, – нам надо обсудить твою дальнейшую жизнь.
Пэрис чувствовал себя как выжатый лимон, его мутило. Поэтому он окинул родителей тоскливым взглядом и пробормотал:
– Завтра…
– Сейчас, – жестко отреагировала мать. – Завтра ты опять укатишь на очередную вечеринку и появишься дома только через неделю, причем в еще худшем состоянии, чем теперь…
Пэрис слушал ее, изо всех сил пытаясь сдержать позывы к рвоте. Ему это удалось сделать один раз, затем другой… а на третий он не выдержал и вывернул содержимое желудка прямо на ковер гостиной. Мать осеклась и побелела от бешенства. А отец криво усмехнулся и произнес:
– Да-а-а… ну ладно, завтра.
Назавтра Пэрису пришлось выдержать настоящий бой. Мать орала, что он совершенно не контролирует себя, что отцу уже дважды пришлось обращаться к друзьям, чтобы те надавили на людей из управления по контролю за распространением наркотиков. Иначе сейчас Пэрис уже бы куковал где-нибудь на Ирга Рое, в компании с другими драгерами. На вялую реплику Пэриса, что он не торговал наркотиками, а лишь угощал ими, мать взбеленилась еще больше. Отец в основном слушал, изредка вставляя реплики, а затем завершил разговор:
– Пока ты учился, сынок, на многое можно было закрывать глаза, но теперь все изменилось. Я собираюсь взять тебя на работу в мою компанию. И ты должен будешь не уронить чести рода Сочак.
Пэрис, у которого на ближайшую пару лет были несколько другие планы, попытался было заявить, что, мол, он еще не готов, что ему надо отдохнуть, что он собирался еще прослушать курс юриспруденции в Национальном смитсоновском университете, но родители были непреклонны. И потому ему пришлось сдаться.
Работа у отца, как он и ожидал, оказалась жутко занудным делом. Пэрис целыми днями сидел в своем кабинете, уныло листая спортивные страницы и лазая по порносайтам, изредка появлялся в кабинете отца на совещаниях и сопровождал его на встречи, на которых, по мнению отца, ему полезно было присутствовать. По субботам они с отцом ездили в гольф-клуб, где степенно расхаживали по полю, время от времени лупя клюшкой по черт-те куда залетающему мячу. Гольф Пэрис возненавидел еще со школы. В нем не было драйва. Но играл неплохо. Поэтому партнеры отца по гольфу частенько хвалили тот или иной его удар. А отец наставлял его:
– Гольф – это не только прекрасная игра, сынок, но и отличная площадка для общения. Многие мои самые удачные сделки были подготовлены именно здесь, на поле для гольфа, или за зеленым столом для бриджа. И лишь подписаны в офисе…
Но Пэрису вся эта скучная жизнь, все эти деловые встречи, переговоры, сделки были поперек горла. Зачем тратить время и силы на все это, если на свете еще так много «неотжаренных курочек», как выражался его друг Ники. И как можно гробить свою жизнь на столь тягомотные занятия, когда вот тут, рядом, буквально руку протяни, царят веселье и удовольствия…
Эту жизнь он выдержал только полгода. А затем сорвался и, загрузив свою яхту толпой шлюх и изрядным запасом разнообразного кайфа – от спиртного до «дури», закатил дикую оргию, затянувшуюся на четыре месяца.
След его роскошного круиза протянулся по одиннадцати планетам, где ознаменовался дебошами, битыми витринами, драками с полицией и регулярной сменой состава шлюх, надолго заняв первые страницы самых желтых сетевых таблоидов. Впрочем, не только желтых…
На этот раз при появлении в родительском доме Пэрис уже был готов к схватке. И на все выпады матери отвечал жестко и цинично, сразу выбив ее из колеи живописным рассказом о сексе с боем из бассейна, состоявшемся на глазах у «испуганного» и «изумленного» четырнадцатилетнего «мальчика», а затем, поинтересовавшись, где это она так задерживается по пути с заседаний своего «Общества по вспомоществованию обездоленным детям». Уж не молодой ли ее личный шофер тому причиной?
По поводу шофера его просветил Ники, который как-то с усмешкой заметил, что рога, которые его мамашка регулярно наставляет его папашке, ни для кого в обществе не секрет уже лет десять. Впрочем, папашка от мамашки не отстает. А скорее, даже, опережает. Ибо кроме секретарши, которую он больше держит под своим рабочим столом, чем на рабочем месте, имеет еще двух любовниц, которым снимает по роскошной квартире. Обе знают друг о друге и иногда даже пользуют «папика» вместе, не упуская, впрочем, случая понаушничать ему друг на дружку.
Все эти сведения, полученные от друга, Пэрис безжалостно использовал в схватке с родителями и на этот раз разбил их в пух и прах. Человек живет под влиянием неких образцов и идеалов. И если те, кому самой природой предназначено являть своим детям благие образцы, на самом деле далеки от них, то пропаганда любых идеалов, которым дети должны бы соответствовать, в их устах будет звучать жалко. И совершенно неубедительно. А власть и деньги еще никому и никогда не давали индульгенций от разврата, лицемерия и пошлости. Наоборот, они еще явственнее выпячивали их… хотя многие из тех, кто обладал богатством и властью, поначалу считали по-другому. До тех пор, пока не сталкивались с этим вот так, в лоб, глядя в глаза стоявшему перед ними собственному ребенку.
Так что итогом разговора стало согласие Пэриса вновь вернуться на работу к отцу, но за это родители покупали ему роскошный пентхауз на крыше «Памбл тауэр» и не вмешивались в его личную жизнь, которую он может организовывать по своему собственному вкусу.
Пэрис торжествовал. Теперь ничто не мешало ему наслаждаться жизнью. В знак победы он тут же закатил мощную вечеринку, апофеозом которой стало купание шлюх в огромном аквариуме с шампанским. Тогда они наклюкались так, что одна из шлюх едва не утонула. Пришлось даже вызывать карету «скорой помощи», чтобы ее откачать. Один из папарацци, переодевшись медиком, проник в его новую квартиру и заснял царивший там разгром, так что на следующий день все таблоиды вышли с заголовками «Наследник семьи Сочак устраивает роскошную оргию в знак избавления от родительской опеки» и снимками аквариума с голыми шлюхами…
Следующий год превратился в одну бесконечную вечеринку. В компании отца Пэрис появлялся всего лишь раз двадцать. У него окончательно отобрали права на управление аэролом, но Пэрис не унывал. Он завел себе длинную модель с личным водителем и выкинул эту проблему из головы.
За очередную драку он был приговорен к месяцу тюрьмы, но на второй день сымитировал приступ аллергической астмы, и его адвокат вытащил его из тюрьмы под предлогом слабого здоровья. Пэрис провел месяц под домашним арестом, с полицейским браслетом на ноге, по показаниям которого копы контролировали место его пребывания. А по окончании срока закатил грандиозную вечеринку в честь «освобождения».
В конце года его вызвал отец и, морщась, холодно заявил, что Пэрису удалось за год облегчить их семейный бюджет почти на сто сорок миллионов кредитов. И если он не сбавит темп, то денег им хватит только на десять лет такой жизни. Пэрис ухмыльнулся и посоветовал отцу «повысить эффективность инвестиций». На что отец разразился гневной тирадой. Пэрис огрызнулся и…
Короче, в свою квартиру он вернулся в пресквернейшем настроении. Лекарством от этого у него давно было только одно – «дурь». Он вкатил себе дозу, а затем позвонил паре шлюх, каковые всегда пребывали в состоянии готовности. Шлюхи приехали быстро. Но Пэрису этого показалось мало. Поэтому он добавил еще одну дозу и велел шлюхам «размножиться». Когда тех оказалось уже с полдюжины, он принялся за дело. Но дело отчего-то пошло не очень. Тогда Пэрис добавил еще «дури» и… что случилось потом, он помнил смутно.
Очнулся он от того, что кто-то бил его по щекам. Голова раскалывалась. Во рту было сухо, как в топке.
– Воды… – хрипло пробормотал Пэрис.
– Пить просит, гаденыш… – зло отозвались рядом. Однако спустя минуту ему в руки сунули стакан. Пэрис попытался поднести его ко рту, но почему-то поднялись сразу обе руки.
Когда глаза удалось-таки открыть, он обнаружил на своих запястьях мерцающие кольца силовых наручников, а подняв голову, увидел расхаживающих по квартире полицейских.
– Что… произошло? – тупо спросил он.
– Мы бы и сами хотели это знать, – раздался слева усталый голос. Пэрис повернул голову. Рядом с ним стоял комиссар полиции и печально смотрел на него. – Как у вас в квартире оказалось шесть трупов молодых девушек?
– Шесть чего? – недоуменно переспросил Пэрис.
– Шесть трупов, – повторил комиссар, – в квартире. И еще один внизу, на площадке перед входом в здание, как раз напротив вашего балкона…
Из тюрьмы его выпустили под сумасшедший залог в двести миллионов кредитов. Квартира была опечатана, на яхту, как на транспортное средство, позволяющее покинуть планету, был наложен арест, так что адвокат привез Пэриса в родительский дом. Они поднялись в кабинет отца. Пэрис окинул взглядом тот самый стол, но сейчас он не вызвал у него никаких ассоциаций.
– Что мы можем сделать? – спросил отец у адвоката.
Тот пожал плечами.
– Не знаю. Все улики против него. Убийство первой категории. Тем более что в прессе началась настоящая истерика. Моралисты увидели в этом хороший повод для урока…
– Значит…
– Бесполезно, – покачал головой адвокат. – С таким букетом его выдадут отовсюду. Кроме, разве что, монастыря на Игил Лайме, – криво усмехнулся он.
Отец ответил ему такой же усмешкой. Похоже, они знали про этот монастырь нечто такое, что не позволяло даже рассматривать его в качестве убежища. Но Пэрис не обратил на их реакцию никакого внимания. В его мозгу занозой засело название – монастырь на Игил Лайме. Это было место, в котором можно укрыться от чертовых копов. И от газетчиков, делающих из него настоящее исчадие ада. А ведь он – нормальный парень. Ведь правда же… Надо только переждать. Недолго. Всего полгода. А там все как-нибудь уладится. Ведь так было всегда…
На следующий день он позвонил Ники и попросил «подбросить» его до Шевели, ближайшей к ним планеты соседнего стейта. Тот сначала заюлил, а затем напрямую отказался, сообщив, что не собирается попадать под статью как пособник преступника. Это повергло Пэриса в полное изумление. Он – преступник?! Да что за чушь!! Просто произошел несчастный случай. Он только немного перебрал и… Впрочем, Ники, как всегда, напоследок сообщил ценную информацию: есть люди, которые за хорошие деньги способны уладить почти любые дела. И подкинул номерок.
За улаживание его дела в целом эти люди не взялись, сказав, что дело уж больно громкое и улики слишком неоспоримы. А вот с поездкой до Шевели помочь обещали. Как и с покупкой билета до Игил Лайма на какой-нибудь приличный круизный лайнер, проходящий через него транзитом. Денег за это затребовали немало.
И вот сейчас Пэрис уже четвертый день околачивался в каюте лайнера компании «Санлайт декстормикс», мучаясь от безделья и потому изводя мелкими придирками персонал. Ему было совершенно нечем заняться. Он не озаботился «подгрузить» в каюту шлюх (слишком был испуган), а «дури» здесь тоже не было. Вернее, если бы он покинул каюту и отправился исследовать местные бары и дискотеки, то, вероятнее всего, вскоре обнаружил бы и то, и другое. Но человек, доставивший его с его многочисленными чемоданами (он же ехал на полгода, причем в совершенно незнакомое место) на борт лайнера, настоятельно порекомендовал ему не покидать каюту до прибытия в конечный пункт. Ибо если в персонале можно было почти не сомневаться – он на таких лайнерах хорошо вышколен и умеет мгновенно забывать то, что не касается его прямых обязанностей, то вот того, что среди праздной публики, заполнявшей роскошные палубы, не найдется ни одного, кто не узнает физиономию Пэриса, гарантировать было нельзя – его положение в обществе, совершенное преступление, а теперь еще и дерзкий побег, поставивший, кроме всего прочего, корпорацию отца на грань разорения, привели к тому, что его лицо красовалось на первых полосах всех самых популярных таблоидов. Так что Пэрис, всегда и во всем в первую очередь принимавший во внимание лишь свои желания, сейчас метался по каюте, словно лев в клетке, заглушая клокотавшие в нем злость и раздражение только неуемным поглощением спиртного. А лететь до Игил Лайма оставалось еще почти неделю…

4

Приказ об увольнении Ирайр получил в полдень. Когда терминал в кубрике тихо дилинькнул, сообщая, что на его адрес пришло письмо. Ирайр валялся на койке, уставившись в потолок и закинув руки за голову. Услышав сигнал, он еще несколько мгновений лежал, будто пытаясь отдалить момент, когда лейтенант Ирайр уже окончательно исчезнет и превратится в просто Ирайра, но затем вздохнул и, рывком сев на кровати, ткнул пальцем в клавишу. Над панелью терминала тут же развернулось призрачное, но казавшееся абсолютно реальным полотно голомонитора, на котором возник солидный, с печатями и гербовой вязью бланк офиса начальника базы адмирала эн Гуурга. Ирайр ткнул еще одну клавишу, и под клавиатурой тихонько загудел принтер. Ирайр выудил из щели распечатку, пробежал ее глазами и криво усмехнулся. Вот и все. Энсина… вернее лейтенанта (он так и не успел привыкнуть к своему новому званию) Ирайра больше нет…
Если бы еще полгода назад кто-то сказал ему, тогда еще энсину Ирайру, что он напишет рапорт об увольнении, он в лучшем случае просто радостно заржал бы, оценив прикольную шутку, а в худшем покрутил бы пальцем у виска и поднес к носу шутника свой крепкий и немаленький кулак. Все изменилось там, на Шани Эмур.
Эскадра, на флагманском крейсере которой энсин Ирайр нес службу в качестве оператора лобового пульта контроля и наблюдения, была отправлена в систему Шани Эмур с целью раз и навсегда покончить с гнездом терроризма и пиратства и вновь восстановить в этом довольно оживленном районе космоса закон и порядок. На первый взгляд никаких особых трудностей не предвиделось. По всем расчетам эскадры с массой покоя в десять миллионов тонн с лихвой хватало на то, чтобы у главарей преступной шайки, обосновавшейся на Шани Эмур, не возникло даже и мысли о сопротивлении. В конце концов не самоубийцы же они! А по данным разведки, максимум, что хозяева Шани Эмур могли противопоставить эскадре Соединенных государств, это пара орбитальных терминалов, переоборудованных под орудийные платформы, и несколько эскадрилий устаревших универсальных перехватчиков, которые вообще не стоило принимать во внимание. Шани Эмур был колонией старой и довольно густозаселенной, но в основном аграрной, без сколько-нибудь значимой промышленности, кроме горнорудной и производства сельхозтехники. Однако стоило эскадре встать на геостационарную орбиту, как на связь с адмиралом эн Грииязом вышел Светлый князь Диего и приказал ему оттянуться подальше от планеты и ничего не предпринимать.
Кто такие Светлые князья, Витязи, Воины и даже сам Государь, большинство представляло слабо. Было известно, что если не все, то большая их часть происходят с одинокой планетки на самом краю галактики со смешным названием Земля. Но что они такое – люди или уже кто-то иной, так до конца никто и не прояснил. Единственное, что после нескольких случаев стало абсолютно ясно всем, кто обладал в галактике хоть какой-нибудь властью и влиянием, звучало так: «Если Светлый князь говорит джамп —  заткнись и прыгай!» Так что приказ был выполнен беспрекословно…
Немного позже выяснилось, что народная мудрость насчет прыжков и на этот раз полностью подтвердилась. Ибо, как оказалось, разведка очередной раз села в лужу и проглядела, что над Шани Эмур развернута полная планетарная оборонительная сеть первого порядка. А это означало, что они все остались в живых лишь чудом… имя которому – Светлый князь.
О том, что Светлый князь прибыл на флагман, Ирайр узнал от своего приятеля-бармена. А буквально через час и сам встретился с одним из тех, кто прибыл с князем. Его звали Юрий, и он был Воином. Ирайр так и не разобрался в том, что такое Воин. С одной стороны, Юрий вроде бы действительно соответствовал тому представлению о Воинах, которое было распространено среди граждан Соединенных государств. А именно, что Воины – самые совершенные боевые машины во вселенной… ну исключая, конечно, Витязей и Светлых князей. Достаточно было увидеть, как он владеет своим телом. С другой стороны, как расценить его заявление: «Убивать недопустимо.  Это запрет, табу, грех.  Убивая, мы разрушаем себя. Свою душу, свою силу». Воин, испытывающий отвращение к убийству? Какое-то терминологическое противоречие! А когда сам Светлый князь «разменял свою жизнь на… почти нереальную вероятность того, что и здесь и сегодня никто не умрет», Ирайр понял, что не может дальше жить так, как жил до сих пор. Ибо этот мир оказался на порядки и порядки сложнее, чем Ирайр представлял себе раньше. Сложнее, но все-таки постижим. Юрий, который был немногим старше Ирайра, явно знал о нем в разы больше его самого. Энсин долго размышлял над этим: те два месяца, что он провел на Шани Эмур, записавшись добровольцем в десантную партию, затем все время перелета до базы. И даже уже приняв решение, он все равно продолжал мучиться вопросами: а стоит ли; а хватит ли сил, духа и упорства; да и вообще, зачем? Ведь недаром говорится, что во многом знании многая печали. Но кто-то ведь смог! Не испугался! Не отступил! Неужели Ирайр слабее? И как можно сдаться,  даже не попробовав? Поэтому на базу он вернулся с твердым решением во всем разобраться. А для этого надо было начать с самого начала – с места, откуда появляются Воины. С монастыря. Например, с того, что на Игил Лайме…
После получения приказа Ирайр не торопясь обошел базу, сдав все числящееся за ним казенное имущество, сбросив на карту расчет и записавшись на ночной шаттл до гражданского орбитального терминала. Хотя, согласно положению о прохождении службы, флот обязан был доставить его до орбиты той планеты, которую он укажет, но ясно же, что специально под него рейс никто планировать не будет, а попутного пришлось бы ждать минимум неделю. Поэтому он решил, что доберется до дома обычным рейсовым маршрутником. Так что к семи часам из несделанного осталось только одно – прощальная попойка.
Они собрались в «Пурпурной дырке». На базе не было слишком уж четкого разделения заведений по статусу, как на крейсере, но, исходя из цен и общей атмосферы, контингент «Пурпурной дырки» все равно в основном составляли младшие офицеры. Для матросов и десантников первого контракта она была дороговата, а старшины и сержанты, получавшие даже поболее иного лейтенанта, предпочитали заведение поспокойней. Не говоря уж о старших офицерах.
Крейсер был на патрулировании, поэтому компания оказалась немногочисленной – сам Ирайр, лейтенант-десантник Аджоб и его бывший сосед по крейсерскому кубрику Граймк. Граймк отправлялся в отпуск и ждал попутного рейса, а Аджоб, которому изрядно досталось на Шани Эмур, возвращался на корабль после лечения и реабилитации. Но чуть опоздал к отходу.
Первую приняли с ходу.
– И все-таки я тебя не понимаю, Ирайр, – откинувшись на спинку стула, скрипнувшую под его внушительным телом, произнес лейтенант Аджоб. – Получить досрочно лейтенанта и глаз Бурыга (так между собой называли Малую рейдовую звезду) на грудь и тут же подать рапорт на увольнение… глупо!
Бывший лейтенант Ирайр криво усмехнулся. Ну что тут отвечать? С точки зрения любого военного, да что там говорить, любого просто по-житейски умного человека, его поступок действительно был несусветной глупостью. Нет, ну для него лично, при иных обстоятельствах, скажем, если бы он разочаровался в службе или, не дай бог, конечно, что-то случилось с отцом и ему пришлось бы срочно вступать в наследство, его увольнение могло оказаться вполне в порядке вещей. Но все сидящие за этим столом знали, что никаких неприятностей в семье Ирайра не произошло и уж тем более никаких причин для разочарования на обозримом горизонте не наблюдалось. Наоборот, наличествовал такой карьерный рывок, о котором можно было только мечтать. К тому же каждый из присутствующих готов был дать руку на отсечение, что лейтенант Ирайр самой судьбой предназначен для службы. Ну встречаются иногда такие люди, в которых судьба явно впечатала свое предназначение. Так что в голове у всех занозой сидел недоуменный вопрос, в чем же дело. И что отвечать на это, Ирайр не знал. Не потому, что у него не было ответа, а потому, что его ответ просто не поймут. Конечно, за этим столиком в гарнизонном ресторанчике собрались его друзья, те, с кем он делил все горести и радости, кто вытаскивал его задницу из всяческих неприятностей (как, впрочем, и наоборот), но это были друзья прежнего  Ирайра. Ирайра, который еще не разговаривал с Воином и не видел смерти Светлого князя Диего… Прежний Ирайр был вовсе неплох. Более того, мир прежнего Ирайра полностью соответствовал миру тех, кто сейчас сидел за столом. Прежний Ирайр был даже, пожалуй, более счастливым – просто потому, что для ощущения счастья ему нужно было не так уж много. Например, минутку свободного времени, несколько друзей, пару бокалов светлого и, может быть, еще горячее и податливое женское тело на коленях. Вот только вся беда в том, что прежнего Ирайра больше не было…
– Ну, за нашего друга и хорошего офицера, – поднимая набитый льдом стакан с исски, провозгласил лейтенант Аджоб, – который, несмотря на все те глупости, что он натворил, все равно навсегда останется нашим другом.
Они дружно сдвинули стаканы и затем также дружно отхлебнули.
– И чтоб ему на гражданке стало скучно, и он вернулся, – закончил Аджоб, ставя стакан на стол. Товарищи рассмеялись, а Ирайр тихонько вздохнул. Вот демоны Игура, как просто был раньше устроен мир. Он четко делился на своих и чужих, свои – на гражданских шпаков, в общем-то существ презренных и бестолковых, и военных, которые опять же разделялись по степени близости и крутости. В нем было то, что доставляло удовольствие и к чему непременно следовало стремиться, и жуткая тягомотина, которую по возможности следовало избегать. А когда не удавалось – принимать со стоическим терпением. И хотя в перечне ценностей Ирайра отсутствовали несомненно входившие в список остальных аэрол, квартира, счет в банке, аэрол покруче, собственный дом, ну и так далее… просто потому, что у него все это имелось, но в остальном все было ясно и понятно. А теперь он сам себе напоминал двухнедельного щенка, у которого до сего момента все было хорошо и просто – теплая коробка, теплое молоко, теплые тельца братьев и сестер рядом, знакомые и понятные запахи, позволявшие легко и просто ориентироваться в этой жизни и вдруг внезапно пелена, закрывавшая глаза, исчезла, и оказалось, что мир намного больше коробки. И мама – это не только вымя. А тут еще откуда-то из запредельного далека внезапно обрушиваются на него две руки, выдергивают из теплого уютного мирка, уносят куда-то в невероятные дали, и чей-то непонятный громовой голос говорит: «Ты смотри, у этого открылись глазки!..»
– Ну чего притих? – наклонился к нему Аджоб, – Лисию вспомнил? – он щелкнул пальцами. – Да-а-а, классная штучка. Завидую… ну ничего, сейчас мы этот недостаток устраним.
– Какой? – отвлекся от созерцания извивающихся на танцполе тел Граймк.
– Отсутствие женского пола, – пояснил Аджоб, выбираясь из-за стола.
– Ого, – оживился Граймк, – помощь нужна?
– Только для транспортировки, – отозвался Аджоб, расплываясь в ухмылке и исчезая в толпе.
Граймк проводил его слегка завистливым взглядом.
– Да уж, – пробурчал он, обращаясь скорее к себе, чем к Ирайру, – этому лосю девочку снять, как два пальца об асфальт. Девочки на десантников только так западают…
– Ну, насколько я помню, ты, – усмехнулся Ирайр, – по-моему, никогда с этим особых проблем не имел.
– Ничего ты не понимаешь, – поудобнее устраиваясь на диванчике, заявил Граймк, – женщина – существо эмоциональное, движимое чувством, инстинктом. А самый главный инстинкт у них – это принадлежать сильному самцу. И пусть сейчас сила вроде как уже не олицетворяется только мощью мышц или длиной рук, более того, олицетворением силы, служат совсем другие вещи – классный прикид, крутая тачка, роскошные апартаменты, словом то, что демонстрирует в первую очередь не грубую силу, а толщину твоего кошелька, все равно это наносное, привитое разумом, а не идущее из самого ее естества. А бабе против своей природы устоять трудно. И когда ей встречается вот такой крутой самец, то стоит ей чуть-чуть расслабиться, как она, будто созревший плод, буквально падает в его небрежно подставленную ладонь.
Ирайр пожал плечами.
– Ну не знаю… я как-то этого не замечал.
– Ну еще бы, – скептически хмыкнул Граймк, – в тебе, понимаешь ли, в полной мере имеется и то, и другое. И бицепсы, и запах денег, и, для совсем уж гурманок, еще и интеллект. А таким парням, как я, всегда приходилось довольствоваться только интеллектом. Впрочем, – Граймк расплылся в улыбке, – интеллект – та еще штука. И если на меня бабы сразу не вешаются, как на тебя или Аджоба, то чуть погодя, после пары стаканчиков, я любого из вас обскачу. Спорим?
Ирайр усмехнулся и покачал головой.
– А Аджоб бы поспорил, – с некоторым сожалением в голосе констатировал Граймк, – и проиграл бы. Он же привык к тому, что все решает первое впечатление – напряг бицепс, р-р-раз и в дамки! А женщина – существо романтическое. Любит ушами. Так что дайте мне полчаса, и та, которая мне понравится, и думать забудет об Аджобе.
– Ну, я полагаю, что та, которая тебе понравится, и так не посмотрит на Аджоба, – усмехнулся Ирайр, – а та, на которую западет Аджоб, не слишком привлечет тебя. Насколько я смог заметить, Аджобу больше нравятся девочки в теле, с большой грудью и крепкой задницей, зато с минимальным заполнением головы, а тебя привлекают субтильные дамы с мечтательным взглядом и желанием поговорить о возвышенном.
– Да какая разница? – пожал плечами Граймк. – Трахаются и те и другие, как швейные машинки. Так что я вполне могу заняться и девахой в стиле Аджоба… Хотя ты прав: он вряд ли предпочтет мою… – но закончить свои размышления Граймк не успел, потому что перед их столиком появился Аджоб в компании двух девиц.
– Вот, девочки, знакомьтесь! Это и есть наш друг, которого мы сегодня провожаем на гражданку, отчаянный десантник, кавалер Малой рейдовой звезды лейтенант Ирайр.
Ирайр удивленно воззрился на Аджоба, но затем искривил уголок губы в понимающей усмешке. Ну как же, для Аджоба десантник – высшее существо среди своего брата военного. Ибо, по его твердому убеждению, круче этих ребят, которые открыто и бесстрашно бросаются навстречу смерти, защищенные от бушующего огня не могучими силовыми полями и толстой броней боевых кораблей, не чудовищными расстояниями космоса и десятками мудреных станций подавления и постановки помех, а всего лишь тонкой скорлупой боевого скафандра, могли быть только вареные яйца. Да и то вряд ли. И он, видевший Ирайра «в деле» во время экспедиции на Шани Эмур, еще тогда высказал твердое убеждение, что Ирайр попал в экипаж по какому-то глупому недоразумению. Ему самое место в десанте. Так он и заявил после того, как Ирайр со своим звеном ботов буквально протиснулся по какой-то узкой, извилистой щели к скале, на которой «непримиримые» зажали взвод Аджоба, и под жутким огнем снял их с голой вершины. Так что сейчас он пытался хотя бы таким способом воздать должное своему боевому товарищу и старому другу… Аджоб относился к типу простых людей, всегда твердо знавших, как все обстоит на самом деле, и не стеснявшихся «всегда говорить правду». Резать ее в лоб, жестко, категорично и безапелляционно. Им даже в голову не могло прийти, что правд может быть много и одна ничуть не правдивее другой. А вот как они соотносятся с истиной,  не известно никому. Особенно человеку, который видит только одну, свою собственную правду…
– Сенталия…
– Иннона…
– Присаживайтесь, девочки, – вскочил Граймк, отодвигая стулья.
Ирайр снова усмехнулся. Аджоб верен себе. Девочки были в его вкусе, рослые, крепкие, с развитой грудью. Одна блондинка, а волосы другой были разделены на прядки и окрашены в чуть ли не сотню разных тонов – от ярко-желтого до иссиня-черного. Блондинка была одета в форменное платье с нашивками капрала медицинской службы, а аппетитная фигурка разноцветной была затянута в стильный брючный костюм цвета индиго.
– Что будете пить?
– Мне мисанто…
– И мне…
Следующие полчаса все развивалось так, как и планировалось. Аджоб громко смеялся и подливал, Граймк напропалую шутил, а девочки стреляли глазками, весело смеялись, делая вид, что не замечают, как мужская рука слегка коснется бедра, тихонько скользнет вдоль груди или требовательно затеребит нащупанную под мягкой материей застежку бюстгальтера. Ирайр же, откинувшись на спинку стула, с легкой усмешкой наблюдал за всей этой вечной ритуальной пляской самцов и самок перед будущим совокуплением. Ему вдруг пришло в голову, что этот ритуал, по сути своей, ничем не отличается от того, что он видел на токовище глухарей, когда ездил с отцом на охоту. Или брачных игрищ тонконогого бородавочника, статью о которых он случайно прочитал в географическом журнале, найденном на столике в приемной начальника базы. Как он туда попал – непонятно… Нет, внешне  все выглядело совсем иначе. Но, пожалуй, это внешнее отличие было не большим, чем между ритуалами глухарей и бородавочников. Одни хлопают крыльями, другие почесывают бока подруги клычками, а третьи теребят застежку бюстгальтера, и при этом и те, и другие, и третьи издают какие-то звуки, понятные предмету обхаживания… Суть одна. Эта мысль в общем-то не вызвала у Ирайра ханжеского отвращения или высокомерного презрения к тому, что он наблюдал. Она лишь протянула ниточку понимания к словам Воина: «…мы слишком  хорошо знаем, что такое настоящая любовь, чтобы испытывать удовольствие от консервов».  И Ирайр вдруг понял, что сегодня ему совсем не хочется консервов…
– Знаешь, – повернулся он к Аджобу, улучив момент, когда Сенталия с Граймком отправились на танцпол, а Иннона отлучилась в дамскую комнату, – я, пожалуй, двину.
– Ты чего? – изумился Аджоб, – телки не понравились? Так сейчас других зацепим! Только скажи!
Ирайр покачал головой.
– Остынь, десантник. Мне просто что-то не хочется. Лучше прогуляюсь по базе, попрощаюсь, да и пойду собираться. Шаттл до орбитального терминала в два сорок.
– Ну смотри… а Инноночка хороша, – Аджоб попытался удержать друга от опрометчивого отказа, – и уже совсем готова. Точно говорю!
– Вот и удачи, тебе, – усмехнулся Ирайр.
– При чем тут удача? – пренебрежительно оттопырив губу хмыкнул Аджоб. – Точный расчет, стремительный натиск и немного мужского обаяния. И дело в шляпе!..
До Горячих ключей Ирайр добрался через неделю. Он попросил такси высадить его у ольховой рощи и, дождавшись, когда доставивший его аэрол скроется за грядой невысоких холмов и вокруг вновь воцарятся покой и безмятежность, двинулся вокруг рощи.
Было пять пополудни. В этом полушарии только начиналась осень. Ольховник еще стоял зеленый, но кое-где листва уже окрасилась в осенние тона. Ирайр шел и вдыхал ароматы родного дома. Там, чуть в глубине рощи, стояла старая, дуплистая ольха, настоящий великан. Как она такой уродилась, уму непостижимо! И в одном из дупел были надежно спрятаны богатства маленького мальчика – рогатка, потертая фляжка с эмблемой Иностранного легиона и наладонный голопроектор, в памяти которого были записаны все восемнадцать сезонов «Могучего Игги». Ирайр тогда первый раз собирался убежать из дома и поступить в военный флот, чтобы быстро стать адмиралом и победить злобного и ужасного Государя с его прихвостнями и вернуть народам галактики свободу и демократию. Кто такие прихвостни, он тогда представлял слабо, как и то, что такое свобода и демократия. Но так часто говорил дед, когда они с друзьями собирались по пятницам в каминной. А Ирайр тихонько выбирался в библиотеку, занимавшую балкон над каминной, и часами сидел, глядя, как дед и его друзья играют в бридж, курят сигары и разговаривают о том, в каком ужасном положении оказались свободные люди и что непременно найдутся герои, которые пойдут по их стопам и вернут людям отнятую у них свободу… Батареи голопроектора, скорее всего, давно сели, но все остальное наверняка было в порядке. Этот ольховник находился очень далеко от дома, почти в трех милях, так что вряд ли кто еще умудрился сюда забраться.
Домой он добрался через полтора часа. И хотя он не сообщил о дне своего приезда, все уже были дома.
Мать и отец встретили его хорошо и не расспрашивали, почему он так резко изменил свои жизненные планы. Ирайр для них уж давно был «большим мальчиком, способным самостоятельно решить, что ему делать». Отец просто деликатно поинтересовался, что он планирует предпринять дальше. Ирайр пожал плечами.
– Не знаю, папа… Пару недель поживу дома. Мне надо подумать.
Нет, от своих планов добраться до монастыря на Игил Лайме он не отказался. Но после сегодняшней прогулки по усадьбе ему вдруг захотелось некоторое время пожить в беззаботности и покое. Как в детстве… ну или хотя бы немного попритворяться, что такое возможно. Да и не обязательно же отправляться в монастырь сразу, немедленно. В конце концов Юрий рассказывал, что его кузен пошел в монастырь, только когда ему исполнилось тридцать или даже сорок лет, а Ирайру еще нет и двадцати пяти…
– Хорошо, сынок, – кивнул отец, а мать обрадовано сверкнула глазами.
– Я очень рада, Ирайр. Кстати, к нам завтра приезжает твоя троюродная тетушка Наола с двумя дочерьми. Так что тебе будет компания.
Ирайр внутренне усмехнулся. Мать не оставляла попыток свести его с какими-нибудь девочками «их круга» с явным прицелом на будущую женитьбу. Но разве не все матери занимаются тем же?
Вечером он поднялся в кабинет к деду. Сегодня была среда, поэтому гостей у деда не предвиделось. Когда-то давно, когда Ирайр еще только появился на свет, дед, следуя своим убеждениям, бросил, как он рассказывал Ирайру, «вызов грязным политиканам, угодливо склонившимся перед узурпатором». Что конкретно произошло в те давние времена, и в чем состоял этот вызов, – Ирайр не знал. И до сих пор узнать это так и не смог, несмотря на все свои усилия. Дед ничего не рассказывал, говоря, что пока рано, а ни от кого другого Ирайру информацию получить не удалось. Все, к кому он обращался, либо и сами ничего не знали, как, похоже, отец и мать, либо тут же напускали на себя неприступный вид и, снизив голос, заявляли, что дело сие есть великая государственная тайна. Но как бы там ни было, дед проиграл. И те самые «грязные политиканы», которым он попытался бросить вызов, приговорили его к пожизненному заключению. Заодно, как Ирайр выяснил уже в более взрослом возрасте, решили конфисковать и все имущество. Однако тут вмешался Государь, явив свою волю и повелев оставить деда в покое. Но дед отверг заступничество Государя, заявив, что не признает власти узурпатора и что решение пусть и жалкого подобия справедливого и свободного суда, но все-таки наследника и продукта тех ошметков демократии, которые у них еще остались, для него стократ важнее любых милостей того, кого он презирает как тирана и душителя свободы. Тем не менее в тюрьму деда не посадили. И конфискацию имущества тоже отменили (благодаря чему детство Ирайра прошло в доме, в котором появилось на свет и выросло несколько поколений его семьи). Дед, гордо поблагодарив судей за то, что оставили принадлежавшее ему по праву, объявил, что, склоняясь перед волей суда и отвергая милость узурпатора, удаляется в добровольное заточение. И с тех пор ни разу не покинул стен этого дома…
Дед сидел в своем любимом кресле перед камином. Вообще-то «узилище» деда занимало целый этаж. Но самым большим помещением была каминная, служившая деду чем-то вроде кабинета. То есть кабинет у него тоже был, хотя и размером поменьше, но там он появлялся куда реже. Только если ему надо было поговорить по стационарному аппарату или что-то написать. А все остальное время он проводил в каминной, в этом самом кресле, читая или думая о чем-то своем. Вот и сейчас он о чем-то задумался, держа в одной руке чашку с остывшим иллоем, а в другой уже потухшую сигару, и даже не сразу заметил Ирайра. А когда заметил, его лицо осветилось доброй улыбкой.
– Здравствуй, мой мальчик, наконец-то ты выбрал время навестить старика…
Ирайр на мгновение замер, недоуменно уставившись на деда, а затем до него дошло, что дед даже не подозревает о его увольнении из флота…
В тот вечер Ирайр деду так и не признался. Нет, он не соврал. Просто эта тема в разговоре так ни разу и не возникла. Когда он упомянул о своей встрече с Воином, дед как-то сразу подобрался и потребовал рассказать ему все в подробностях. Когда Ирайр закончил рассказ, он некоторое время сидел в кресле, молча размышляя над чем-то своим, а затем заговорил:
– Мальчик мой, я вижу, что все произошедшее произвело на тебя сильное впечатление. И это хорошо. Хорошо, что ты до сих пор способен оценить честь и волю. Немногие в наше циничное время способны на это, но именно им надлежит в будущем вернуть нашему народу самую большую ценность, которую у него отняли, – свободу, – он вздохнул. – Об этом сейчас многие забыли, завороженные теми возможностями, тем достатком и безопасностью, которые якобы принесла народам власть узурпатора и его прихвостней, но все это временно. Ибо самым ценным, что составляет самый смысл существования настоящего человека, является его право жить свободным. И самому определять свою судьбу. Поэтому наступит день, когда, и я не сомневаюсь в этом ни минуты, ты станешь одним из тех, кому выпадет великая миссия – вернуть нашему народу его свободу!.. Но, – немного помолчав, продолжил: – Ты должен быть осторожен. Наш враг высокомерен. И это хорошо. Но он хитер и изворотлив. Он способен сбить с толку, поразить, запутать, змеей заползти в неокрепшую душу, прикинуться благородным, достойным уважения. Но это все обман. И эти подлые твари лишь притворяются благородными. Хотя, стоит признать, делают они это весьма искусно. И пусть смерть этого князя, – тут губы деда искривились в презрительной гримасе, – не обманывает тебя. Она никак  не связана с тем, что произошло на Шани Эмур. Это, скорее всего, случайное совпадение… или заранее подготовленный дешевый трюк. К сожалению, эти так называемые подданные Государя слишком глубоко проникли во все поры нашего общества. Не думаю, что на Шани Эмур дело обстояло иначе. Подумай сам, откуда этот твой князь Диего мог узнать об оборонительной сети? Если даже наше разведывательное управление не подозревало об этом. А там работают настоящие профессионалы, уж можешь мне поверить! Скорее всего, на Шани Эмур были их агенты, причем достаточно высокопоставленные, и они вполне могли предотвратить подрыв мегазарядов. Конечно, если эти мегазаряды там были. Не мне тебя учить, что все, принимаемое за правду, на самом деле может иметь к правде весьма отдаленное отношение…
Разговор закончился далеко за полночь. Когда Ирайр спустился в свою комнату, его чувства пребывали в крайне расстроенном состоянии. Дед сильно поколебал его уверенность в том, что на самом деле произошло на Шани Эмур. И что решение, которое он принял, по-прежнему верное и точное. Но согласиться, что смерть князя Диего всего лишь дешевый трюк, он тоже не мог. Ирайр не менее десятка раз просматривал запись того, что произошло в зале Президиума Высшего совета обороны Шани Эмур. Как оказалось, запись сделали едва ли не в каждом доме Шани Эмур. И многие шаниэмурцы снова и снова возвращались к ней, ужасаясь и благодаря, размышляя и молясь, негодуя и вознося хвалу. И он мог бы дать руку на отсечение, что там действительно произошло нечто чудовищное, что просто не в силах понять не слишком развитый разум обычного человека. Даже если тот считает себя умным, образованным и способным мыслить…
И еще Ирайр решил: если об этом не зайдет разговор, он не скажет деду, что собрался на Игил Лайм.
На следующий день после завтрака Ирайр взял из конюшни Бретера и, выехав со двора, пустил его легкой рысью. Бретер был уже немолод (ну еще бы, именно Бретер был его первым скакуном, заменившим пони), поэтому мили через полторы он сам перешел на шаг. Но Ирайр не стал его понукать, а просто, покачиваясь в седле, неторопливо проехал по липовой алее, потом вдоль прудов, а затем, обогнув ольховую рощу, направил Бретера обратно к дому. На душе было как-то неспокойно. И он решил, что, пожалуй, не будет ждать, пока ему исполнится сорок, тридцать или даже двадцать пять лет, а отправится на Игил Лайм поскорее. Хотя бы через неделю. Он грустно усмехнулся. Долго попритворяться, что можно вернуть времена покоя и беззаботности, так и не удалось…
Когда он вернулся в дом, тот оказался наполнен топотом и гомоном. Приехали гости. А он совсем уже позабыл о тетушке и ее дочерях. Впрочем, девочки были вполне себе ничего. Старшей исполнилось двадцать два, а младшей – девятнадцать. Так что девчонки были в самом соку. И Ирайр отчего-то даже обрадовался. Не столько компании, сколько возможности задвинуть куда подальше все эти тягомотные и неподъемные мысли и проблемы и дать голове отдохнуть. Хотя бы пару дней…
Потом был обед и благопристойные разговоры. Затем Ирайр показывал родственницам оранжерею и конюшни, а ближе к вечеру мать увезла гостей в Наймонтхилл, в оперу. Ирайр ехать отказался. Он был завзятым театралом, но к опере относился довольно спокойно. Тем более что на этот раз пел второй состав. Да и, если честно, там, в конюшнях, старшенькая из сестер пару раз прижалась к нему намного теснее, чем требовали обстоятельства, а шаловливые пальчики, улучив момент, пробежались по его мошонке. Так что он подозревал, что, если отправится в оперу, ему там будет совсем не до искусства.
Вечер Ирайр провел за библиотечным терминалом, пытаясь отыскать хоть какие-то упоминания о разных случаях со Светлыми князьями. Таковых набралось не так уж много. Да и те в основном были выдержками из бульварной прессы. Создавалось впечатление, что кто-то старательно вычистил из сети любые более-менее достоверные сведения обо всем, что было с ними связано, оставив только слухи, сплетни и мусор. И это, казалось, хоть и косвенно, но подтверждало слова деда. Если людям нечего скрывать – зачем прятаться?
За этим занятием он не заметил, как вернулась мать. Когда он, одурев от шести часов за терминалом, вышел в парк, семейный аэрол уже стоял под навесом, а Крайб, пилот, вовсю надраивал его сияющие бока. Ирайр прогулялся к пруду, бросил в воду пару камешков, посмотрел на закат и, вернувшись в дом, поднялся в свою комнату. Не успел он притворить дверь, как со стороны его кровати, полускрытой в глубокой стенной нише, послышался голос старшенькой из сестер.
– Привет, морячок, не заскучал?
Ирайр усмехнулся и убрал руку от пластины выключателя. Ну что ж, чему быть – того не миновать. Голова-то у него, похоже, отдохнет точно, а вот некоторые другие части тела…
Потом он лежал в темноте, обнимая прижавшуюся к нему девушку, и с горькой усмешкой думал, сколь наивно было полагать, что флирт или секс могут отвлечь его от тех вопросов, которые переполняла его голова.
На следующий день он чинно позавтракал со всеми (старательно делая вид, что не чувствует чью-то ножку, не только скромно потершуюся о его колено, но еще и шаловливо погладившую босыми пальчиками его ступню), а затем вновь взял Бретера и отправился к Орлиной скале, что высилась посреди лесопарка милях в двенадцати от дома. Он специально сбежал из дома, пока мать не навесила на него какие-нибудь обязанности по досугу дочерей тетушки, ибо теперь уже не просто предполагал, а точно знал, чем это окончится. Старшенькая оказалась ненасытной, как кошка. Но, как выяснилось, секс ничему не помогал. Мысли все равно роились в голове, будто раздраженные пчелы, а думать, одновременно трудясь над сексуальным удовлетворением кошки с явным бешенством матки, как-то не очень получалось…
А вечером разразилась гроза. К деду, как обычно, приехали друзья. И спустя всего пятнадцать минут дед позвонил дворецкому и попросил его передать Ирайру что хочет его видеть.
Когда Ирайр вошел в каминную, дед, как обычно, сидел в своем любимом кресле.
– Ты ушел из флота! – даже не спрашивая, а утверждая, воскликнул дед.
– Да, – тихо ответил Ирайр.
Дед переглянулся со своими гостями.
– И можно мне будет узнать о твоих дальнейших планах?
Ирайр несколько секунд помолчал, собираясь с духом, а затем, глубоко вздохнув, сказал:
– Я собираюсь отправиться в монастырь на Игил Лайме.
В каминной повисла тишина. Какое-то время дед и его гости сверлили Ирайра напряженными взглядами, а затем один из гостей вкрадчиво спросил:
– А можно поинтересоваться, зачем?
Ирайр упрямо вскинул подбородок.
– Я хочу разобраться.
– В чем?
– В том, что такое эти Воины, Витязи и Светлые князья.
– Они – враги! – гулко отразился под потолком голос деда. – Я же тебе рассказывал о них! Ты… не должен этого делать, мой мальчик… пока не должен. Ты еще слишком молод и подвержен влиянию. Они сумеют обмануть и запутать тебя.
– Дед, я хочу сам… – начал было Ирайр, но тот прервал его.
– Ты не сможешь! —  вскричал дед, стиснув руками подлокотники кресла. А затем, чуть снизив тон, взволнованно заговорил: – Ты думаешь, мы не пытались? Десятки молодых людей с горячим сердцем, развитым умом и редкой стойкостью убеждений, подготовленные нами, уходили в монастыри. В том числе в тот, что на Игил Лайме. Но ни один, ни один  не сумел противостоять змеиному яду власти и тлену разложения, которые царят в этих гнездах лжи и тирании. Все они, вместо того чтобы стать нашим оружием, превратились в оружие против  нас! И у тебя, мой мальчик, нет никаких шансов…
– Я хочу разобраться сам, – вновь упрямо повторил Ирайр, отводя глаза от деда.
– Нет! – вновь отозвался дед, уже с раздражением. Я запрещаю тебе! – а затем вновь заговорил взволнованно. – Неужели ты не слышишь, что я тебе говорю? Сейчас еще не время. Возможно, потом, в дальнейшем, когда твои убеждения укрепятся и когда никакому змеиному языку не удастся заставить тебя отказаться…
– Генерал, – тихо подал голос один из гостей, – а может, на этот раз…
– Нет! – вновь вскрикнул дед. – Я запрещаю! Запрещаю!!
– Дед… – с отчаянием в голосе начал Ирайр, поняв, что на деда не подействуют никакие аргументы, но в то же время твердо зная, что не выживет,  если не разберется с тем сонмом вопросов, которые все это время лишь множились и множились в его голове. А разобраться с ними – теперь он в этом был уверен – можно лишь там, на Игил Лайме. – Дед, неужели ты не понимаешь?
– Разговор окончен! – дед ударил ладонью о подлокотник. – Я запрещаю тебе даже думать об этом. Если ты посмеешь тронуться с места, я лишу тебя наследства и запрещу семье даже вспоминать о твоем существовании.
Ирайр посмотрел на деда. В его глазах горела непреклонность. Он покосился на гостей деда. Их непроницаемые лица ничего не выражали. Ирайр вздохнул и тихо произнес:
– Прости, дед, я должен разобраться сам…

Часть вторая

1

Они оказались у ворот монастыря почти одновременно, хотя добирались до него разными способами.
Ирайр пришел пешком. Он сознательно построил свое путешествие к монастырю как некий вариант паломничества. А паломнику следует проявлять смирение. Поэтому до Игил Лайма он добрался на транзитнике в маленькой каютке третьего класса. Хотя вполне мог бы заказать себе и первый. Несмотря на суровое решение деда, на его счете, куда ему исправно переводилось жалованье, скопилась довольно приличная сумма. За полтора года службы в чине энсина Ирайр так и не удосужился снять с него хотя бы сотню кредитов, поскольку пользовался кредиткой, оформленной на него еще отцом, после того как он в четырнадцать лет получил паспорт. С той поры ни номер счета, ни пин-код, ни личная цифровая подпись не изменились. Лишь лимит неуклонно рос. Последний раз, когда Ирайр интересовался этим вопросом, лимит составлял уже полмиллиона. Впрочем, Ирайр редко тратил в месяц более тысячи кредитов. Разве что в отпуске, если надо было обновить свой гардероб, оплатить счет в ресторане либо что-то купить очередной подружке.
Монастырь вырос перед ним, едва он завернул за очередной поворот, причудливо огибающий скалу. Туристическая тропа, по которой он двигался, была достаточно хорошо оборудована, в наиболее опасных местах имелось ограждение, а в наиболее живописных – скамейки и ветровые экраны, чтобы можно было присесть и полюбоваться видом. Вот и здесь, едва на расстоянии прямой видимости выросли причудливые, чуждые современному взгляду стены и строения монастыря, как в укромном уголке, за большим валуном, тут же обнаружилась скамеечка. Ирайр скинул с плеч рюкзак (десантный, тип 77), раскрыл горловину, извлек из него заранее припасенную фляжку с «Касле де шантон» и, отсалютовав оной монастырю, сделал щедрый глоток. Конечно, «Касле де шантон», в купаж которого входили спирты не менее чем стодвадцатилетней выдержки, а основа переваливала за двести, не стоило пить вот так, из горла обычной десантной поливиниловой фляги. Напиток требовал не менее чем полулитрового «тюльпана», который следовало согреть в руках, а перед глотком легонько втянуть носом воздух, дабы уловить тончайший аромат настоящего произведения искусства, но сам повод заслуживал именно «Касле де шантона». Путешествие закончилось. Ну почти…
Как Ирайра проинформировали еще на старте тропы, братья не слишком любили праздно шатающихся туристов в непосредственной близости от своих стен. И потому с тропы специально не было сделано никакого схода. Но для бывшего энсина это не составило особой проблемы. Еще с обзорной скамеечки он наметил маршрут спуска. И подойдя к отметке, которую он принял для себя как начало спуска, Ирайр шустро достал и размотал веревку, купленную в магазинчике у начала тропы, а также приготовил четыре автоматических костыля с карабинами. Наличие такого товара в том заведении с крайне скудным ассортиментом говорило о том, что, вероятно, подобные спуски с тропы к монастырю были не такой уж большой редкостью…
Спустился он быстро, минуты за полторы. Достал из кармана рюкзака пульт, послал команду костылям отделиться от скалы, собрал упавшие костыли и двинулся напрямик к воротам.
Ему оставалось пройти еще около сотни шагов, когда в небе послышалось завывание, характерное для крайне изношенного привода антиграва, а затем из-за поворота у скалы показался обшарпанный аэрол, вдоль боков которого проходила полоса белых и черных квадратиков. Аэрол устремился прямо на площадку с коротко подстриженной травой, раскинувшуюся перед самыми воротами монастыря и занимавшую почти акр.
Неуклюже плюхнувшись на траву (отчего пассажиры явно должны были обложить незадачливого водителя по матушке), аэрол почти минуту стоял, не открывая двери, а затем раздвинул обе одновременно. Наружу выбрались женщина неопределенного возраста с каким-то испитым лицом и застывшим взглядом, столь характерным для потребителей всякой «дури», одетая не по возрасту и состоянию крикливо, и мужчина, про которого бывший энсин не рискнул бы сказать ничего определенного. Он был одет довольно элегантно, но крайне неброско, как будто специально старался не особенно привлекать внимание. Женщина выволокла за собой когда-то довольно дорогой и броский, но теперь заметно обшарпанный чемодан, оснащенный персональным антигравом, а у мужчины не было никакого багажа, кроме небольшого кожаного саквояжа. Самым главным отличительным признаком мужчины Ирайр посчитал чрезвычайно цепкий взгляд…
Оба, покинув аэрол, завывавший своим потрепанным приводом, повернулись и уставились на Ирайра, за это время приблизившегося еще на два десятка шагов.
Когда Ирайр подошел вплотную, оба вновь прибывших, не сговариваясь, сделали по шагу в сторону, как бы предоставляя ему честь постучать в ворота, что вполне согласовывалось с планами Ирайра. Но когда он протянул руку, чтобы взяться за свисавшую с держателя, представлявшего собой оскаленную морду какого-то экзотического зверя, ручку в виде кольца, за спиной вновь послышался звук работающего антиграва. Ирайр обернулся.
На этот раз такси было полностью исправно. И ничем не напоминало предыдущее, в том числе и пассажиром. Ирайр машинально отметил, как напрягся при приближении аэрола мужчина, но затем его вниманием завладел пассажир, выбравшийся из приземлившегося такси. Это был типичный мальчик из числа так называемых мажоров. По статусу, общественному положению его семьи и контролируемому богатству Ирайр и сам вроде как входил в их число. И даже отдал пару лет развлечениям, наиболее модным в их кругу – в основном пати и секс-вечеринкам, похожим друг на друга как две капли воды. Нет, антураж, география, дизайн помещений и шоу-программа менялись с небывалым размахом, ибо каждый из мальчиков– и девочек-устроителей пытался перещеголять других. Поэтому в ход шли самые фешенебельные места и самые продвинутые и креативные фирмы-организаторы. Одни организовывали пати среди живых и специально не кормленных аллигаторов, копошащихся под ногами гостей всего лишь на расстоянии метра – гости перемещались над ними по легким прозрачным мосткам, вызывая у животных рефлекторные попытки дотянуться до столь близкой добычи. Весь вечер время от времени раздавались женские взвизги, а нескольким дамочкам аллигаторы даже сумели отхватить по куску подола, неосторожно свесившемуся в щели ограждения. Другие изощрялись тем, что устраивали вечеринку в прозрачном модуле, закрепленном в хвосте кометы. Причем той, что как раз входила в зону резкого повышения интенсивности испарения ядра. Так что гости в течение всего вечера могли наблюдать, как ядро кометы начинает все сильнее фонтанировать метаном и водородом. Третьи привлекали в качестве обслуги мужчин и женщин, имплантировавших себе половые органы животных и одетых, вернее, раздетых так, чтобы эти их отличия были выставлены напоказ… Но в конечном счете все сводилось к одному – пьянкам и оргиям. Ирайру все это быстро наскучило. Ибо разве не тем же, пусть и с меньшей изощренностью, занимаются и бомжи на помойках, столь же мало включенные  в жизнь, как и эти золотые мальчики и девочки. Одно дело, если ты появляешься на таких мероприятиях иногда, чтобы вынырнуть из омута лошадиных бегов крупного бизнеса или иного какого дела, отнимающего все твои силы и все твое время, а постоянно… бр-р-р. А ведь многие из них только это и считали настоящей жизнью, а все остальное – скучнейшей тягомотиной…
Так вот, новое действующее лицо, похоже, было как раз из таких. Он был одет в костюм «кэжуал» от Пантенойо, а на ногах у него красовались роскошные сапоги из валлертовой кожи особой выделки от Грайрга Иммээля, отличающейся плавным переходом цвета от густо-синего, почти черного, до нежно-сиреневого, в зависимости от того, под каким углом на поверхность падает свет. Пока таксист выгружал чемоданы, вновь прибывший окинул всех троих пренебрежительным взглядом: брезгливо-презрительно скривил губы при виде женщины, равнодушно скользнул глазами по мужчине и несколько иронично оглядел Ирайра, определив по его внешнему виду, что пришел в монастырь пешком.
Небрежно швырнув таксисту наличную купюру, он вздернул губу и поинтересовался:
– Э-э, господа, вы тоже сюда? Не знаете ли, у них тут есть приличные апартаменты?
Но никто из троих не успел ответить. Потому что ворота тихо распахнулись, и на пороге появился человек.
Некоторое время на площадке перед воротами царила тишина. Все разглядывали привратника. Он был достаточно высок и крепок телом. Из одежды на нем был только странный балахон до земли с широкими рукавами и капюшоном, откинутым на спину. Ноги его были обуты в очень простую обувь, державшуюся при помощи тоненьких веревочек поверх пальцев. А в руках у него Ирайр заметил какие-то странные бусы (потом он узнал, что их называют четки)…
Человек выждал несколько мгновений, давая им возможность рассмотреть себя, а затем произнес негромким, но каким-то гулким голосом, в котором чувствовалась внутренняя сила:
– Мы ждали вас. Входите.
И они вошли. Все вместе и каждый сам по себе. Ирайр с некоторым благоговением, неприметный мужчина настороженно, женщина с испитым лицом ошарашено вертя головой, а «мажор» – сделав несколько шагов и растерянно остановившись.
– Э-э, а вы не могли бы прислать боя, а то у меня багаж…
Привратник никак не отреагировал на его слова, продолжая молча идти вперед, так что «мажор» бросив на чемоданы отчаянный взгляд, устремился вслед за ним.
Во дворе их ждал еще один человек. Привратник подвел их к нему и, коротко поклонившись, молча ушел куда-то в сторону. А тот, что ждал их во дворе, остался.
– Здравствуйте! – тихо пожелал он им. – Меня зовут отец Дитер.
И тут же раздался голос «мажора».
– Э-э, вы здесь управляете персоналом? Не могли бы вы распорядиться, чтобы мой багаж…
– Потом, – все так же тихо прервал его отец Дитер.
– Э-э, что?.. – недоуменно отозвался «мажор», сбитый с мысли и сейчас мучительно вспоминающий, что же собирался сказать.
– Потом я отвечу на твои вопросы, – продолжал отец Дитер и, отвернувшись от «мажора», шагнул к женщине. – Зачем ты пришла сюда? – тихо спросил он ее.
Женщина испуганно вздрогнула. Похоже, она не ожидала вопроса. Отец Дитер молча ждал. Она неуверенно повела плечами, машинально поправила волосы, покосилась на остальных и, шумно вздохнув, выпалила:
– Я… хочу начать сначала.
– Что?
– Жизнь…
– Зачем? – все так же тихо поинтересовался отец Дитер.
– Ну… потому что прежнюю я глупо растранжирила.
Отец Дитер покачал головой.
– И ты считаешь, что это возможно?
– Ну … – женщина досадливо прикусила губу, – мне сказали, что здесь можно вернуть все обратно.
– Что?
– Молодость, красоту. – тихо сказала женщина и съежилась от громкого фырканья «мажора», которого явно раздражало, что «обслуживающий персонал» этого места занимается кем-то еще в тот момент, когда его собственные претензии еще не сняты.
– И ты считаешь, что этого тебе будет достаточно?
И тут женщина, ответы которой все больше повергали Ирайра в недоумение, внезапно гордо вскинула голову и выпалила:
– Нет. Но… с чего-то надо начинать.
– Хорошо. Да откроется тебе благодать Божия… – Отец Дитер медленно кивнул. Он повернулся к Ирайру, пару мгновений разглядывал его, а затем точно так же спросил: – Зачем ты пришел сюда?
Ирайр встретил взгляд его глубоких синих глаз спокойно и открыто.
– Я хочу понять! 
Отец Дитер вновь медленно кивнул и, видно, полностью удовлетворенный ответом, перешел к неприметному мужчине. И опять прозвучал тот же вопрос:
– Зачем ты пришел сюда?
Мужчина открыл было рот, чтобы ответить, как вдруг отец Дитер продолжил:
– Осторожнее, ложь в этих стенах не меньший грех, чем убийство.
Мужчина замер, сверля отца Дитера напряженным взглядом серых глаз, который, впрочем, тот выдержал с полным спокойствием.
– Если не готов открыть правды, промолчи. Расскажешь потом, когда сможешь, – все так же тихо продолжил отец Дитер.
Мужчина медленно кивнул. А отец Дитер повернулся к «мажору», который уже замучился всеми доступными способами демонстрировать местному «обслуживающему персоналу», что он находится на грани и вот-вот взорвется и устроит тут всем, кто еще не понял, с кем имеет дело в его лице, неслыханный скандал.
– Зачем ты пришел сюда?
– Послушайте, – раздраженно начал «мажор», – ну что это за обслуживание? Я не понимаю, как вы вообще зарабатываете хоть какие-то деньги с таким сервисом! Да мой адвокат…
В этот момент отец Дитер вскинул руку, и «мажор» внезапно замолк, так и не закончив фразу.
– Зачем ты пришел сюда? – повторил отец Дитер, будто не услышав всего этого словесного поноса, что изрыгала глотка «мажора». Тот, побагровев, попытался было продолжить в том же духе, но, к его собственному удивлению, обнаружил, что не может произнести ни слова. Все присутствующие видели, как он тужился, надувая щеки, и напрягал жилы на шее, пытаясь извлечь из глотки хоть какой-нибудь звук, даже вскинул руки к губам, то ли пытаясь их разлепить, то ли просто проверяя, не тянутся ли какие-то тонкие и незаметные нити от его губ к руке отца Дитера, но все было тщетно.
– Зачем ты пришел сюда? – еще раз повторил отец Дитер и… опустил руку.
«Мажор» шумно выдохнул, облизал языком пересохшие губы и, сглотнув, опасливо покосился на руку отца Дитера. Тот молча ждал.
– Я-я-я… мне нужны апартаменты. На полгода… на худой конец сьют. И… я предпочитаю морскую кухню… морепродукты, знаете ли… и рыбу… – с каждым словом его голос становился все тише и неувереннее, а взгляд все растеряннее. Пока наконец он не замолчал, не зная, что говорить.
Отец Дитер подождал еще некоторое время, а затем снова кивнул.
– Ты не ответил на мой вопрос, но я понял. Он отвернулся и, сделав два шага, вернулся на то место, где и стоял, когда привратник подвел прибывших к нему.
– Вы можете провести здесь год. И за это время никто не сможет увести вас отсюда. Только вы сами можете принять решение уйти. Причем в любой момент. Но пока вы находитесь в этих стенах, единственное, на что вы имеете право, – это повиновение. Ибо с того момента, как вы примите решение остаться, вам будет запрещено все, что не будет прямо разрешено мной или другим вашим наставником. Если вы согласны на такое условие, скажите мне об этом.
Они переглянулись. Все было понятно и… совершенно непонятно. Но Ирайр знал, что у него нет обратного пути. И остается только идти вперед. Поэтому он сделал шаг и твердо произнес:
– Я согласен.
Отец Дитер молча наклонил голову в жесте, который можно было одинаково расценивать как согласие и как поклон.
– Я… согласна, – после короткого колебания сказала женщина.
Отец Дитер повторил жест.
– Я согласен, – тихо, но твердо произнес неприметный мужчина.
И вновь то ли кивок, то ли поклон.
– Послушайте, – сделал последнюю попытку «мажор», – мне достаточно и полугода. И… неужели у вас тут нет ничего вроде VIP-обслуживания? Я готов оплатить все по высшему тарифу…
Отец Дитер молча смотрел на него, ожидая ответа. «Мажор» скривился и пробормотал:
– Нет, это черт знает что! Я непременно буду жаловаться в местное управление по сервису и туризму … Ну, хорошо, хорошо, я тоже согласен…
Отец Дитер склонил голову.
– Сейчас вас отведут в ваши кельи. Там вы снимите с себя мирскую одежду и переоденетесь. Следующие три дня вам предстоит короткий пост. В это время вы не должны покидать кельи. Если вам по каким-то причинам потребуется это сделать, вы должны будете испросить на это разрешения у любого, кто будет поблизости…
– Но послушайте, там, у ворот, мои чемоданы, – вновь послышался раздраженный голос «мажора» и…
– Я не разрешал  тебе говорить! – голос отца Дитера был все так же тих, но на этот раз в нем прозвучала такая сила, что «мажор» тут же испуганно умолк. – Повторяю, – отец Дитер обвел их взглядом, – вам запрещено все, что не будет прямо разрешено мной или другим вашим наставником. Спать, есть, говорить – из этого числа. – Он перевел взгляд на «мажора» и тихо добавил уже для него: – О том, что осталось за воротами, – забудь. Здесь  тебе ничего из этого не понадобится, а через год там —  тем более…
Отец Дитер повернулся и двинулся прочь. А перед ними вновь возник привратник.
Келья оказалась небольшой комнаткой с грубыми стенами, покрытыми бетонной шубой, с крошечным окошком под самым потолком, сквозь которое можно было увидеть лишь кусочек неба. В комнатке стоял простой топчан с тонким матрасом, набитым соломой, ватной подушкой и тонким шерстяным одеялом, свернутым вчетверо в ногах. Еще в комнатке был небольшой стол, табурет и два плафона освещения – над входом и над столом. На столе стопкой лежали несколько книг в твердом, но изрядно обтрепанном переплете… настоящих, древних книг, а не привычных сброшюрованных распечаток. А еще на кровати лежал аккуратно свернутый балахон, в точности напоминавший тот, что был на привратнике, и пара веревочных сандалий. Вся обстановка тянула тысяч на двадцать пять кредитов, ибо явно представляла собой продукт ручной работы, но от этого топчан отнюдь не казался более удобным, чем кровать в родительском доме Ирайра или даже койка с силовым матрасом в кубрике. Впрочем, выбора ему все равно никто предоставлять не собирался, поэтому бывший лейтенант вздохнул и просто вошел в келью.
Бросив рюкзак под стол, Ирайр сел на кровать и некоторое время старался привыкнуть к своему новому дому (ну, или месту, в котором он проведет ближайший год, поскольку назвать это убогое помещение домом как-то не поворачивался язык), а затем вздохнул и, расстегнув ворот, потянул с плеч рубаху…
Привратник появился через десять минут. Ирайр даже не заметил, как он вошел. Вроде секунду назад дверь была закрыта, а мгновение спустя в проеме уже стоит привратник. Ирайр даже вздрогнул…
– Возьми все свои вещи и следуй за мной, – произнес привратник.
Ирайр молча кивнул и, поднявшись с топчана, подхватил изрядно облегчившийся рюкзак. Но привратник едва заметно качнул головой.
– Я сказал все  свои вещи.
Ирайр покосился на бритвенный крем, зубную щетку, пару голофото, стоящих на столе, флягу и… перевел недоуменный взгляд на привратника. Тот спокойно смотрел на него. Ирайр пожал плечами и, развязав горловину рюкзака, бросил туда флягу, голофото, а затем, заметив, что спокойный взгляд привратника никак не изменился, просто одним махом сгреб со стола все, что он выложил, и добавил к этому еще и пару свитеров и простые шлепанцы с противогрибковой пропиткой, стоявшие у кровати.
Когда в келье не осталось ни единой щетинки из числа тех, что пришли с ним из внешнего мира, привратник молча кивнул и сделал шаг к двери следующей кельи. Спустя мгновение Ирайр услышал его голос:
– Возьми все свои вещи и следуй за мной…
К удивлению Ирайра неприметный мужчина сразу исполнил то, что потребовал привратник. Он молча собрал вещи в свой саквояж и, окинув келью цепким взглядом, будто проверяя, не забыл ли что, вышел в коридор. На женщину они потратили чуть больше времени. Она долго не могла понять, почему ей не разрешают оставить не только всякие ватные диски, тампоны, кремы, палочки для чистки ушей, но и даже элементарную зубную щетку.
– Понимаете, я пользуюсь только щетками с мягкой и особо мягкой щетиной, – объясняла она, – у меня очень чувствительные десны…
Впрочем, она говорила много всякого, но результат был тот же, что и в двух предыдущих кельях.
Но самая бурная сцены разыгралась в келье «мажора».
«Мажор» предстал перед ними в довольно потешном виде. Он натянул балахон прямо поверх своего шикарного костюма, а веревочные сандалии надеть даже и не подумал, просто зашвырнул их под стол. Ну и, судя по побагровевшему лицу, он явно пребывал в крайне скверном расположении духа, что и подтвердилось, едва привратник открыл рот. «Мажор» вскочил с топчана, на который он завалился прямо в одежде и сапогах, и заорал:
– Послушайте, это черт знает что! Мне не принесли ни одного моего чемодана, а интерьер этой конуры вообще навевает мысль о суициде! Неужели мне нельзя было подобрать чего-нибудь более веселенького?
Привратник никак не отреагировал на эту эскападу, а лишь спокойно произнес:
– Ты должен снять с себя мирское, взять все свои вещи и следовать за мной.
– Что? – «Мажор» недоуменно покосился на привратника, затем перевел взгляд на рукава и брюки, торчащие из под балахона. – То есть… вы предлагаете мне остаться только в этом?  Да вы с ума сошли!
Привратник молча ждал.
– Так, мне все понятно, – агрессивно начал «мажор», – я требую, чтобы мне немедленно вызвали управляющего!!
Привратник никак не отреагировал на его агрессивность, а продолжал все так же молча стоять, глядя на «мажора» спокойным и каким-то безмятежным взором.
– Вы что!! – взревел «мажор», – Не слышите, что я вам говорю?!!
Привратник пару мгновений смотрел на взбешенного «мажора», а затем сделал медленный и какой-то демонстративный шаг в сторону, освобождая дверной проем.
– Ты волен покинуть монастырь.
«Мажор» отшатнулся и как-то испуганно всхлипнул. На несколько секунд в келье повисла тишина, а затем «мажор» заговорил уже совершенно другим тоном:
– Э-э-э, позвольте, я всего лишь хотел сказать, что есть же какие-то элементарные требования… то есть я вовсе не привередлив, но должны же быть хотя бы минимально комфортные условия… в конце концов существуют стандарты, гигиенические требования… в комнатах нет даже самого обычного душа… Господа, ну скажите же ему! – повернулся он к Ирайру и остальным. Но спустя мгновение, поняв, что его апелляция пропала втуне, бессильно взмахнул руками. – Нет, ну это просто форменное безобразие! Я этого так не оставлю…
Привратник выдержал небольшую паузу, а затем все так же спокойно произнес:
– Ты должен снять с себя мирское, взять все свои вещи и следовать за мной.
«Мажор» покосился на привратника, еще раз вздохнул, покачал головой, а затем встал и, всем своим видом показывая, что так и не сломлен, но принял решение подчиниться насилию, сделал движение рукой, предлагая привратнику выйти и прикрыть дверь. Однако тот даже не шелохнулся.
– Э-э, послушайте, я все понял, но не могли бы вы…
Привратник медленно покачал головой.
– Ну не собираетесь же вы стоять здесь и пялиться… – возмущенно начал «мажор», но его тут же прервал спокойный голос привратника:
– У тебя было время сделать это так, как тебе хочется. Оно прошло. – И после короткой паузы добавил: – Ты должен снять с себя мирское, взять все свои вещи и следовать за мной. И я повторяю это последний раз.
Спустя десять минут куцая колонна во главе с привратником вышла из низкого, приземистого здания, в котором располагались их кельи, и двинулась куда-то в глубь монастыря по дорожке, выложенной необработанным булыжником.
Их путь занял всего минут двадцать. Сначала они обошли по периметру большую рощу из каких-то приземистых деревьев с толстыми узловатыми стволами, затем тропинка нырнула в узкий коридор между двумя длинными зданиями, и почти весь оставшийся путь они прошли в колодце каменных стен, куда не проникал солнечный свет. Наконец они оказались у невысокой дверцы в стене. Привратник, не останавливаясь, толкнул ее рукой и, шагнув вперед, отошел в сторону, освобождая проход. Ирайр, шедший следом, пригнулся и, сделав шаг, оказался в небольшом, тускло освещенном помещении с низким потолком. Прямо перед ним виднелось нечто, похоже вделанное прямо в противоположную от входа стену. Что это такое – Ирайр не понял, поскольку никогда не видел ничего подобного.
– Ну что встали, проходите! – послышался за спиной недовольный голос «мажора».
Когда все втиснулись в помещение, привратник приблизился к загадочному месту в стене и, отодвинув задвижку, с лязгом распахнул небольшую дверцу. Из раскрывшегося отверстия тут же пыхнуло жаром, и помещение наполнилось ровным гулом бушующего пламени.
– Бросайте, – приказал привратник. Все ошеломленно переглянулись.
– Как, все? – испуганно пискнула женщина. Привратник молча кивнул.
– Но… – начал «мажор», однако, поймав взгляд привратника, тут же осекся. Ирайр торопливо прикинул, что такого слишком для него ценного находится в рюкзаке… в общем ничего особенного не было, хотя кое с чем он явно расставался с сожалением. И если бы заранее предвидел подобное развитие событий, то точно оставил бы эти вещи дома. Но сейчас уже ничего не поделаешь… Шагнув к распахнутому зеву топки, он решительно затолкал рюкзак в узковатое для него отверстие. Неприметный мужчина поколебался мгновение, а затем, скрипнув зубами, последовал его примеру. Причем у Ирайра отчего-то появилось ощущение, что колебания мужчины были вызваны отнюдь не сожалением о каких-то конкретных вещах, находившихся в его саквояже, а, скорее, тем, что он впервые ставил себя в столь сильную зависимость от других. Затем последовал черед женщины, которая проделала всю операцию с таким лицом, будто вот-вот расплачется. И последним, с крайне недовольным видом, охапку одежды и щегольские сапоги швырнул в топку «мажор»… но в следующее мгновение, испустив истошный вопль, сунул руки внутрь топки.
– А-а-а-о! – завопил он еще громче, отдергивая руки и пускаясь в пляс возле топки, отчаянно размахивая обожженными кистями. – Черт, черт, черт!!! Я забыл вытащить свои кредитные карточки! И мобильный монитор! Черт возьми, да сделайте же что-нибудь! Они там, в кармане куртки!
Ирайр недовольно сдвинул брови. Этот тип определенно начал его раздражать. И какого черта он притащился в монастырь?
– Мои тоже, – сквозь зубы процедил он и повернулся к привратнику, ожидая команды, что делать дальше. Тот молча закрыл дверцу топки и, плечом раздвинув Ирайра и неприметного, отворил дверь и вышел из помещения.
Когда все выбрались наружу, он повернулся и тихо заговорил:
– Сейчас вы вернетесь в свои кельи и останетесь одни. На трое суток. Все это время вам будет запрещено покидать кельи. Воду вам принесут после заката солнца. И того, что вам принесут, должно хватить до следующего заката…
– Послушайте, – тут же встрял «мажор», который, похоже, не услышал ничего из того, что говорил привратник, – не могли бы вы немедленно вызвать врача? Похоже, я получил серьезный ожог.
Привратник молча покачал головой.
– Что? – изумился «мажор». – Вы собираетесь оставить меня без медицинской помощи? Мне же больно!
– Ты сам сотворил с собой это, – спокойно ответил привратник, – кому как не тебе нести бремя ответа за содеянное.
– А если бы у меня руки сгорели до кости?!
В голосе «мажора» послышались истерические нотки, похоже, его уже все достало – и привратник, и весь этот монастырь, и вся эта планета, и Господь Бог вкупе с матушкой природой, которые допускают существование подобного непотребства.
– Тебе пришлось бы терпеть и это, – голос привратника прозвучал тихо, но от этого не менее непреклонно. Он обвел взглядом всех присутствующих и произнес: – До сих пор вокруг всех вас были люди, которые так или иначе принимали на себя какую-то долю ответственности за то, что с вами происходило. Или как минимум которых можно было обвинить в том, что что-то пошло не так и принесло вам вместо облегчения или удовольствия – боль и урон. Родители, братья и сестры, бестолковый продавец в магазине, водитель-хам, любовник, показавший себя грубой и неблагодарной скотиной, тиран-президент, придирающийся преподаватель, тупые слуги, начальники, которых вы считали глупыми, либо подчиненные, которых вы считали нерадивыми и бестолковыми, друг, предавший вас или враг, оказавшийся хитрее и коварнее, чем вы считали… У кого-то таковых было больше, у кого-то меньше, но они были всегда. Но с того момента, как вы вошли в кольцо этих стен, только вы сами отвечаете за то, что с вами случится. Вы можете еще какое-то время продолжать обвинять кого бы то ни было в том, что с вами будет происходить, но здесь это не принесет вам никакого облегчения. Ибо будет лишь множить ваши ошибки и обрушивать на вас расплату за них. Поэтому чем скорее вы научитесь верно вычислять в каждой ошибке долю своей собственной вины, проявившейся в нерадивости, небрежении, в том, что вы поддались инстинктивному порыву или, не думая, поступили как привычно, а не как следовало, либо в чем-то ином, что вы непременно отыщите, если станете винить в своей неудаче себя, а не других, тем раньше вы… начнете уменьшать количество совершаемых ошибок.
Произнеся это, он замолк и направился по дорожке в обратную сторону. А спустя мгновение за ним последовали еще четыре фигуры. Все вместе, но каждая по отдельности…

2

– Тебя зовет отец Дитер, человек.
Ирайр еще раз ударил мотыгой сухую, твердую, как камень, землю и лишь затем выпрямился. Брат Игорь, произнесший эти слова, спокойно стоял за его спиной.
– Меня? – переспросил Ирайр, оборачиваясь и утирая рукавом подрясника пот, ручьями катившийся по лицу. Солнце сегодня пекло как сумасшедшее.
– Да, – отозвался брат Игорь и, не дожидаясь новых вопросов, а возможно, зная, что их больше не будет, двинулся вдоль грядки к дальнему краю поля. Ирайр вскинул мотыгу на плечо и направился вслед за братом Игорем, досадливо поглядывая на оставшуюся сотню ярдов свекольной грядки. А также на две соседние. Зачем бы ни вызывал его отец Дитер и сколько бы он его ни продержал, эти две с половиной грядки – его.
Ирайр жил в монастыре уже третий месяц. Хотя теперь уже и сам не знал зачем. Все его мысли и желания, все представления о том, как он, напряженно размышляя, будет все глубже и глубже погружаться в невероятные тайны мироздания, в ошеломительно сложные проблемы и поражающие своим изяществом логические представления, о мудрых учителях и наставниках либо, наоборот, коварных искусителях и обладающих змеиным умом и иезуитской хитростью соблазнителях, с которыми ему придется столкнуться, рассыпались в прах. Ну и о невероятных, умопомрачительных по сложности тренировках, позволяющих ему подняться к вершинам владения собственным телом. А остались только муторная усталость от ежедневного тупого махания мотыгой, топором или лопатой и горечь от того, что он совершил ужасную глупость, которая не привела, да и, судя по всему, не могла привести ни к чему полезному. Похоже, Юрия учили в каких-то других монастырях, ничем не напоминающих этот…
Сомнения начали появляться у него еще в первый день. Когда брат Игорь, которого тогда они все еще называли просто привратником, довел их до келий, солнце уже начало клониться к закату. Распахнув дверь первой кельи, он посмотрел на «мажора». Тот, тяжело дыша, вытер пот рукавом и со страдальческим лицом приподнял обожженные руки. Похоже, раньше, когда он делал такое лицо, рядом всегда находился кто-то, кто немедленно принимался решать все возникшие к этому моменту у «мажора» проблемы. Но на этот раз у него ничего не получилось. Поэтому, подождав несколько мгновений, «мажор» скривился и, демонстрируя нечто вроде того, что пусть, мол, всякие там убогие сейчас торжествуют, но он этого все равно так не оставит, вошел в келью. Привратник с грохотом задвинул засов.
Следующей была келья женщины. Та на пороге остановилась и нерешительно произнесла:
– Послушайте, я так и не поняла, где можно будет принять душ? Я после всего этого путешествия грязная как чушка.
Привратник ничего не ответил.
– Ну хотя бы просто умыться?
Привратник молчал. Женщина вздохнула и, гордо вскинув голову, вошла в свою келью. Вновь загремел засов.
Неприметный вошел в свою келью молча и с абсолютно непроницаемым лицом. Ирайр столь же молча последовал его примеру.
Первые звуки из-за двери послышались часа через два. Кто-то стучал в дверь своей кельи. И Ирайр готов был поставить сто против одного, что он знает, кто именно…
Так оно и оказалось. Через некоторое время до него донесся приглушенный толстыми деревянными плахами, из которых была изготовлена дверь, знакомый и уже изрядно надоевший голос:
– Эй, там… я хочу в туалет!
Впрочем, на этот раз Ирайр вовсе не был склонен столь уж безапелляционно называть подавшего голос «мажора» идиотом. Ибо явственно ощущал в организме схожие проблемы.
Спустя несколько минут стук раздался снова.
– Эй, вы… вы что, не слышите? Мне надо в туалет.
Но ни на этот, ни на все последующие призывы никто так и не ответил.
– Ну хорошо же, – послышалось после еще нескольких бесплодных попыток достучаться, – тогда не обижайтесь! Сами виноваты! Я предупреждал!!
После чего все затихло.
Очередные звуки раздались в коридоре, когда маленький прямоугольник окошка окончательно потемнел, знаменуя, что дневное светило наконец-то закатилось за горизонт. Ирайр, к тому моменту обследовавший все стены и пол кельи в поисках выключателя, но так его и не обнаруживший, сидел на кровати и лениво листал один из томиков, найденных на столе. В туалет хотелось очень сильно, но, если сидеть не двигаясь, это можно было как-то терпеть. Когда за дверью загрохотал засов, Ирайр замер. Дверь отворилась, и внутрь вошел привратник. В руках он держал котелок и четыре кружки. Молча подойдя к столу, он зачерпнул одной из кружек из котелка и поставил ее на стол.
– Послушайте, – начал Ирайр, – вы не могли бы… – и оборвал себя, обнаружив, что разговаривать больше не с кем. За дверью вновь загрохотал засов. А спустя пару минут из коридора послышался визгливый женский голос.
– Вы не смеете с нами так обращаться! Это унизительно! Я не для того добиралась в такую даль, чтобы… – голос затих, приглушенный закрытой дверью. Ирайр зло усмехнулся. Во всем, что с ними происходило, не было никакого смысла. Вообще никакого. Ибо все происходящее, с точки зрения любого человека, было настолько абсурдно, что он просто отказывался искать в этом какой бы то ни было смысл…
Отец Дитер ждал его на скамейке, на краю оливковой рощи (так, как выяснилось, назывались те самые приземистые деревья с узловатыми стволами). Когда Ирайр подошел поближе, он молча кивнул, указывая на место рядом с собой. Ирайр сбросил с плеч мотыгу и присел. Некоторое время они оба молчали, затем отец Дитер повернулся к нему и тихо произнес:
– Спрашивай.
Ирайр сначала даже и не осознал, что сказал отец Дитер. Какое-то время он молчал, наслаждаясь возможности просто посидеть в теньке, на легком ветерке, а затем вздрогнул и, развернувшись к отцу Дитеру, удивленно уставился на него.
– М-м-м, что?
– Ну, ты же переполнен вопросами, которые вызывают у тебя раздражение. Вот я решил дать тебе возможность их задать.
– А-а-а… – растерянно протянул Ирайр. Черт возьми, все это время у него в голове роились тысячи вопросов, а сейчас непонятно, о чем спрашивать. Ну да надо же с чего-то начинать.
– Зачем вы с нами так поступили?
– Ты имеешь в виду первые три дня? – уточнил отец Дитер.
– Н-у-у, да, – несколько удивляясь тому, как отец Дитер сумел распознать настоящий вопрос в его совершенно невнятной фразе, пробормотал Ирайр.
– Ты же знаешь, что любая цепь не прочнее, чем ее самое слабое звено. Если для тебя это было просто неприятно, то для двоих из вашей четверки все происходящее оказалось совершенно непереносимым. На них, до сего момента алчущих в жизни только наслаждений и удовольствий, внезапно обрушились голод, жажда и унижение. Причем, заметь, бесполезное  унижение. Ибо если бы это унижение было всего лишь ступенькой к какому-то ожидаемому удовольствию, они бы перенесли его почти спокойно… а возможно, даже и нашли бы некое извращенное удовольствие и в нем самом. И вспомни, как они восприняли этот урок?
Ирайр задумался, припоминая…
Действительно, на третье утро, когда загрохотали отодвигаемые засовы, он поднялся с кровати с тяжелой головой. Все тело ломило. Топчан был жутко неудобным, матрас смягчал его не успешнее листа распечатки, а одеяло оказалось настолько коротким, что укрываться им можно было либо до, либо выше пояса. А под утро из маленького окошка под потолком ощутимо тянуло холодом. Да еще эта ужасная вонь от мочи, целая лужа которой скопилась в углу, под столом. Ирайр бросил взгляд на окошко. Оно едва серело. Похоже, еще даже не рассвело. Он покосился на дверь. Несмотря на то что засов снаружи, похоже, был отодвинут, она оставалась закрытой. Но, судя по всему, запрет на выход из келий действовать перестал. А значит, надо было воспользоваться моментом и попытаться разыскать туалет. А также какие-нибудь ведро и тряпку. На бытовой вакуумник с моющей функцией или уборщик-автомат рассчитывать не приходилось. Похоже, в этом проклятом монастыре ручной труд был абсолютным фетишем. Ирайр с еле сдерживаемым стоном всунул заледеневшие ступни в сандалии и, поднявшись на ноги, торопливо заковылял к двери.
Не успел он по коридорчику дойти до уличной двери, как позади него послышался дикий рев:
– Эй, кто-нибудь, немедленно вызовите уборщика!
Ирайр зло усмехнулся и толкнул створку двери…
Привратник появился через полчаса. Заходить в провонявшие мочой (а кое у кого и калом) кельи никто не хотел, поэтому все, решив самую насущную проблему, собрались кучкой у входной двери. «Мажор» и женщина бурно выражали свое недовольство, поддакивая друг другу, а Ирайр и незаметный стояли молча, исподтишка бросая друг на друга испытующие взгляды. Нет, они оба тоже были возмущены, но, похоже, и один и другой обладали достаточным жизненным опытом, чтобы понимать, что сколь угодно громкие обвинения и угрозы здесь ничего не дадут. Да и вообще, после трех дней подобного, осеняемых только лишь троекратным появлением привратника с котелком, Ирайр хотел все-таки хотя бы попытаться понять, в чем же здесь смысл.
– Послушайте, как это понимать?.. – накинулась на привратника женщина. Насколько Ирайр мог слышать, и она, и «мажор» не унимались все эти три дня. Каждый в своей келье. Но с каждым днем их возмущение все более гасло, поскольку абсолютная бесполезность сего занятия начала постепенно доходить даже до них. Но сейчас, вырвавшись из узилища, в компании людей, перетерпевших то же самое, да еще и успев подзавести друг друга, она набросилась на него с новой силой. – Что вы себе позволяете? Да я немедленно…
– Вы хотите помыться? – негромко спросил привратник, отчего бурный фонтан обвинений, готовых обрушиться на его голову, мгновенно утих. Во все времена и в любом настроении женщина вряд ли упустит возможность поплескаться под душем, а особенно если это грязная и вонючая женщина…
– Следуйте за мной, – закончил привратник, не дожидаясь ответа.
Они опять шли около двадцати минут, пока не оказались на берегу какого-то пруда. Восход только разгорался. Привратник кивнул в сторону воды.
– Мойтесь.
– Что-о-о?! – женщина округлила глаза от изумления. – Здесь?!!
– Вода – это вода. Она смывает грязь и иногда даже усталость, – философски заметил привратник.
– Но… но она же холодная, – растерянно пробормотал «мажор».
– Ну хватит, – рявкнула женщина. – Вот что я вам скажу, мистер! Я не собираюсь больше ни минуты терпеть подобного обращения. Я приехала сюда вовсе не для того, чтобы надо мной насмехались всякие уроды и…
– А если она не соврала, – внезапно произнес привратник загадочную фразу. Женщина запнулась, а затем ошалело переспросила:
– Что?
– Ну если она не соврала и все действительно так и есть, – продолжил привратник. – Тогда что?
Женщина молча смотрела на него. Похоже, фразы привратника были загадкой только для остальных, но никак не для нее. Привратник вздохнул и вновь тихо произнес:
– Вы вольны в любой момент покинуть монастырь.
Он повернулся, собираясь уходить, но тут впервые раздался голос неприметного.
– Простите, я бы хотел уточнить, где я могу найти тряпку и ведро. Мне надо немного прибраться в келье.
Привратник развернулся к нему и молча потеребил рукой рукав его балахона. И Ирайр оторопело осознал, что  он предлагает использовать вместо половой тряпки.
– А котелок я оставлю у входа. Только после помойте его хорошо, ибо воду в кельи вы будете приносить именно в нем…
Привратник повернулся и двинулся прочь. Неприметный проводил его взглядом и чуть вздернул губу. До Ирайра даже не сразу дошло, что это была попытка улыбнуться. Как видно, для лицевых мышц неприметного подобная гримаса была совершенно нехарактерна.
– Ну что ж, тогда, мне кажется, мыться имеет смысл после того, как будет завершена уборка, – он повернулся к остальным. – И, господа, я думаю, никто не станет возражать, если котелок будет мыть последний.
– Вы что, собираетесь мыть пол своей одеждой? –  с ужасом спросил «мажор».
– А вы предлагаете позаимствовать вашу? – с какой-то странной интонацией произнес неприметный, как будто он действительно рассматривал эту возможность. И «мажор» тут же испуганно замотал головой.
– Но… она же измажется? – непонимающе пробормотала женщина.
– Что ж… вода, песок, руки и немного терпения – и это будет исправлено, – произнес неприметный, кивая подбородком в сторону пруда, после чего повернулся и двинулся в сторону келий…
– Так какой же в этом урок? – спросил Ирайр, отвлекаясь от воспоминаний и поворачиваясь к отцу Дитеру.
– Отлично, – усмехнулся тот, – ты понял, что это урок. И, смею надеяться, не только ты… – тут отец Дитер оборвал фразу и внезапно спросил: – Что случилось, Игорь?
Ирайр повернул голову. В двух шагах от скамейки стоял привратник.
– Там приехало несколько человек. Среди них три представителя закона. Они требуют встречи с вами, преподобный.
Отец Дитер усмехнулся.
– Хорошо, приведи их сюда. И… их тоже.
И Ирайр понял, что второе «их» относилось к остальным из их четверки, которые сейчас махали мотыгами на свекольном поле… А отец Дитер повернулся к Ирайру и взглядом выразил ему свое сожаление о том, что их разговор так внезапно прервали.
Гостей оказалось четверо. Двое полицейских в форме и двое… похоже, тоже полицейских, только в обычных гражданских костюмах.
– Добрый день, уважаемый, – обратился к отцу Дитеру пожилой мужчина, одетый в довольно дорогой, но уже далеко не новый и явно не слишком лелеемый костюм. – Я – комиссар Сардоней. До нас дошла информация, что в вашем монастыре находится человек, обвиняемый в групповом убийстве первой категории, – он вскинул руки. – Я вполне допускаю, что вы даже не подозревали, кому даете пристанище, и поэтому не собираюсь высказывать никаких претензий, нет-нет, ни за что. Я знаю, что ваш монастырь пользуется отличной репутацией и находится под рукой Государя. Но если информация верна, то, я думаю, вы и сами не захотите, чтобы в ваших стенах… – тут комиссар оборвал свою речь и уставился куда-то мгновенно заледеневшим взглядом. Ирайр повернул голову. Брат Игорь привел его соседей по кельям. И взгляд комиссара был направлен на мгновенно побледневшего «мажора»…
– Вы имеете в виду господина Пэриса Сочака IV, – спустя минуту раздался не по ситуации спокойный и даже вызывающе безмятежный голос отца Дитера.
– Э-э… что? Да, – отвлекаясь от созерцания того, как под его взглядом «мажор» все сильнее и сильнее съеживается, произнес комиссар Сардоней. – Конечно… то есть вы знали,  кто он такой?
Отец Дитер мягко склонил голову.
– Вне всякого сомнения.
– И… то есть… я не понимаю. Вы пустили в свой монастырь убийцу?
– Мы даем приют каждому, кто приходит к нам, – спокойно ответил отец Дитер, – независимо от того, какие грехи на нем. Ибо если человек не сможет получить шанс добиться отпущения своих грехов даже в монастыре, возникает закономерный вопрос, а есть ли вообще милость Господня в этом мире.
Комиссар окинул преподобного настороженным взглядом и заметно помрачнел.
– То есть, как я понимаю, вы не собираетесь добровольно выдать представителям власти лицо, подозреваемое в совершении группового убийства первой категории?
– Да, – просто ответил отец Дитер.
– Что ж, – зло ухмыльнулся комиссар, – в таком случае, – угрожающе начал он, но тут к его плечу склонился дюжий полицейский в форме и что-то ему зашептал. Комиссар несколько мгновений слушал его горячий шепот, а затем зло оскалился. – Да вы что тут, все с ума посходили? У меня на руках ордер категории «А»! Да я плевать хотел на все эти ваши заморочки. Я сам сейчас возьму и… – распаляясь, зарычал он, засовывая руку под мышку и, вероятно, собираясь достать нечто, что должно было послужить достаточно веским аргументом в этом споре.
Но полицейский не дал ему это сделать. Он довольно бесцеремонно ухватил комиссара за локоть и придержал руку.
– Не дурите, комиссар. Иначе я буду вынужден принять меры.
– А-а, демоны Игура, – выругался комиссар и, нервно стряхнув руку полицейского со своего локтя, повернулся к «мажору» и свирепо прорычал: – Даже и не думай, что тебе удастся выйти сухим из воды, слизняк. Если понадобится, я дойду до этого сраного Государя и заставлю его вернуть твою задницу туда, где ей и место – на электрический стул. Понял?!
И побледневший как полотно «мажор», будто кролик, загипнотизированный удавом, медленно кивнул. Но в этот момент вновь послышался голос отца Дитера.
– Что ж, я думаю, на данный момент мы разобрались со всеми насущными вопросами, так что мои послушники могут вновь отправляться на свекольное поле, – и он коротким кивком отпустил всех четверых, в том числе и Ирайра.
Комиссар до самого конца, до того момента, как съежившаяся после всего произошедшего фигура «мажора» скрылась за оливковыми деревьями, провожал его мрачным взглядом, а затем вздохнул и уже направился в сторону ворот, когда его вдруг остановил негромкий голос отца Дитера:
– Комиссар…
– Ну что вам еще? – недовольно буркнул тот.
– Он  этого не делал, – спокойно произнес отец Дитер.
– Чего? – не спросил, а как-то презрительно выплюнул вопрос комиссар.
– И вот что я вам скажу в подтверждение своих слов, – не обратив никакого внимания на тон комиссара, продолжил преподобный. – Я знаю, что есть некто,  кого вы разыскиваете вот уже десять лет. Будьте внимательны, вы встретитесь с этим лицом в течение следующих трех дней. И когда  это произойдет, подумайте: если оказалось, что я знал о том, чего пока не случилось, то, может быть, я действительно знаю и что-то о том, что уже произошло?
– Что-то я не пойму, чего вы несете, – досадливо скривился комиссар, – хотите что-то сказать, говорите прямо.
Но отец Дитер лишь покачал головой, как бы говоря, что все необходимое уже сказано, после чего повернулся и двинулся прочь от приехавших…
Со своими грядками Ирайр покончил вместе с остальными. Беседа с преподобным оказалась не слишком-то и длинной. Но помогла – он внезапно осознал, что думает обо всем происходящем с ними совсем не так, как следовало. Ему в голову приходил обычный вопрос «за что?», а следовало бы спросить «для чего?» Для чего они так с ними поступают? И еще Ирайр внезапно осознал, что если бы не этот ход, перенос размышлений с его самого, с его бытовых неудобств, терзаний и дискомфорта на такие же неудобства, терзания и дискомфорт других, тех, кто вроде как рядом, но все-таки не он, Ирайр, то он до сих пор даже не начал бы хоть как-то понимать происходящее. И это явно был еще один урок. Да что там… до него только сейчас стало доходить, что все, что они делали до сих пор, даже это тупое окучивание свеклы – было уроком, слегка поколебавшим привычное понимание мира, которое считали единственно возможным. А ведь он уже знал, что мир устроен совершенно не так, как ему казалось, но знание это было каким-то далеким, абстрактным, сокрытым внутри философских построений. И вот тебе на, всей твоей высокомерной, презрительной мордой – в собственную мочу. А еще и мотыгу в руки и на свекольное поле. Ты думал, что такое не может с тобой случиться, потому что в той иллюзии мира, в которой ты жил (а ведь мы всегда живем не в мире, а в нашем представлении о нем), такое невозможно никогда. Значит, твой мир рухнул – добро пожаловать в другой, в котором ты еще никогда не был. И потому готовься вновь садиться за парту.
Вечером, жадно проглотив уже ставшую привычной плошку бобовой каши, Ирайр выскочил из кельи и помчался к воротам. На еще одну встречу с отцом Дитером в ближайшее время он не рассчитывал. За прошедшие месяцы они все четко усвоили и свои права, и свои обязанности, и собственное место в здешней иерархии. Так что следующая подобная встреча с отцом Дитером ему светила разве что через несколько месяцев… ну, или когда преподобный посчитает нужным. Но брат Игорь всегда был доступен. И хотя от него тоже можно было запросто услышать что-то типа: «Мы не будем сейчас обсуждать это», но попытаться получить ответы еще хотя бы на пару вопросов все же было вполне реально.
– Брат Игорь, – тихонько позвал Ирайр, подойдя к воротам.
Привратник, который сидел около ворот на толстой колоде и что-то плел из веревочек, поднял голову.
– Слушаю тебя, человек, – он ко всем обращался именно так.
– Я хочу спросить…
– Спрашивай.
– Почему отец Дитер в разговоре со мной привел в качестве примера цепь?
Привратник перестал плести и внимательно посмотрел на Ирайра.
– А что тебя удивляет? Ирайр слегка смутился.
– Ну, мы, конечно, начали послушание все вместе, но ведь мы же совершенно разные люди. Мы даже не были знакомы друг с другом до того, как появились в монастыре. И каждый из нас пришел сюда по сугубо личным причинам. Какая между нами связь, если мы пришли сами по себе и, как мне кажется, уйдем также?
– Нет, – коротко ответил брат Игорь.
– Что? – не понял Ирайр.
– Вы были  сами по себе. До того как пришли в монастырь. Однако Господь привел вас сюда не только в один день, но и в один час. И теперь  вы – одно. Если  у вас получится им стать. Но отдельно  друг от друга вы не сможете ничего достигнуть. Такова воля Его. А кто мы, чтобы противиться Его воле?
Ирайр задумался. Аргументы брата Игоря звучали странно. Но он еще дома начал подозревать, что та логика, которая раньше казалась обычной, естественной, да что там говорить, единственно возможной, на самом деле всего лишь некий частный случай чего-то более общего. И что если человек приводит аргументацию, которая кажется тебе непонятной или неестественной, то отнюдь не всегда он порет чушь и несет ахинею. И что попытка разобраться в этой, кажущейся чужеродной логике будет как минимум небесполезной…
Следующие несколько дней оказались для Ирайра и похожи, и не похожи на все предыдущие. Он вдруг поймал себя на том, что с каждым днем все реже думает об уходе из монастыря, как это было до  разговора с преподобным, а наоборот, открывает для себя все новые и новые уроки, извлекаемые из, казалось бы, совершенно обыденных вещей.
А спустя неделю к ним опять наведались гости…
В тот вечер они пришли с поля довольно поздно. Брат Игорь как-то очень умело раздавал им дневные задания – точно по силе и выносливости. А поскольку теперь, на третьем месяце пребывания в монастыре (а уж тем более после недавнего инцидента с комиссаром), никто уже не пытался сачковать и демонстрировать, как ему тяжело, как ему плохо, да и вообще «невместно» этим заниматься, они заканчивали свои грядки практически одновременно. И за ужин (который был одним из двух приемов пищи в монастыре и, чего уж там, наиболее ожидаемым, ибо завтрак, пусть он был более скудным, они поглощали после ночного отдыха, а вот ужин – после тяжкого дневного труда) они принимались все вместе. Как правило, на берегу того пруда, который был для них душем, ванной, посудомойкой, прачечной и… курортом что ли. Во всяком случае, большинство тех редких мгновений, что у них считались вроде бы свободными, они проводили именно у пруда. Ужин, состоявший из плошки бобовой каши, куска черствого хлеба и кружки горячего травяного взвара, брат Игорь приносил им прямо в кельи, но они почти сразу же выбирались на воздух. Тем более что плошку и кружку после ужина все равно надо было мыть в пруду.
В тот вечер они, как обычно, трапезничали у пруда. Как всегда, первым с ужином покончил неприметный. Он вообще ел очень быстро. Но как-то аккуратно. Как будто давно привык так питаться – скудно и без особых удобств. Ирайр, со своим военным прошлым, и то почти всегда отставал от него на пару-другую ложек. А манеры женщины и «мажора» за это время претерпели немалые изменения. Поначалу они не ели, а жрали, давясь и захлебываясь, не в силах противостоять воплю желудка и старались как можно скорее набить опустевшее брюхо. Наевшись, начинали рыскать голодными глазами по сторонам, тоскливо отводя взгляд от травы и ветвей деревьев. Похоже, в своей прежней жизни им ни разу не приходилось испытывать чувство голода, и они совершенно не представляли, как его можно обуздать… Ну а теперь они ели медленно, не торопясь, смакуя каждую ложку и тщательно пережевывая каждый полуразварившийся боб, стараясь на возможно большее время растянуть это немыслимое удовольствие – Целую Плошку Бобовой Каши.
Так что этот вечер почти ничем не отличался от остальных. За исключением того, что они трапезничали уже в абсолютной темноте.
Ирайр так и не понял, что так насторожило неприметного. Вот только что он сидел на корточках у самой кромки воды, тщательно ополоснув свою плошку, как вдруг вскочил на ноги и замер, ощупывая цепким взглядом сгустившуюся темноту. Женщина и «мажор» оторвались от еды и недоуменно завертели головами. Ирайр тоже начал вглядываться в темноту, но ничего не увидел. Однако спустя пару мгновений с той стороны, куда смотрел неприметный, послышался издевательский смех.
– А у тебя по-прежнему хорошее чутье, Волк…
Неприметный медленно выпрямился.
– Тебя послал сениор Кастелло?
– Это не важно, – ответили из темноты, – главное, ты знаешь, за что сейчас умрешь.
– Послушай, – заговорил неприметный, – я все понимаю. Но они – не виноваты. К тому же они тебя не видели. Зачем…
– Волк просит за других? Что происходит в этом мире?! – раздался насмешливый комментарий. А потом голос посуровел. – Ты знаешь правила. К тому же они меня слышали.
– Мог бы не болтать, – скрипнув зубами, со злостью прошипел неприметный.
– Нет, – отозвались из темноты. – Заказчик требовал, чтобы ты узнал, что сейчас умрешь, и осознавал, за что  тебя настигла смерть. Ты мог бы быть убит за многое, и заказчику казалось важным, чтобы ты в последние минуты жизни не заблуждался.
Неприметный глубоко вздохнул и, посмотрев на своих сотрапезников тихо сказал:
– Простите…
А в следующее мгновение черноту ночи прорезал громкий и яркий разряд… потом еще один… еще… еще… еще…
Неприметный удивленно повел головой, а затем внезапно расхохотался.
– Нет, ну что за дилетанта прислали меня прикончить.
– Заткнись! – раздался истерический голос и сразу вслед за этим ночь прорезали еще несколько разрядов.
– Кхм, – как-то натужно кашлянул «мажор» и хрипло произнес: – Мне кажется, он мажет…
– А в этих стенах вообще очень сложно совершить то, что идет вопреки воле Его, – послышался из темноты голос привратника. И снова темноту прорезало еще несколько разрядов, но уже направленных в ту сторону, откуда донесся голос привратника. Однако невидимому стрелку это не помогло – вслед за последним разрядом послышался его придушенный всхлип, а затем звук шагов.
Из темноты появился привратник, бросил оглушенное тело, которое нес на плече, на землю и включил фонарь. Глазам на несколько мгновений стало больно, но затем Ирайр разглядел лежащего на земле человека, затянутого в мимикрирующий комбинезон и со шлемом разведчика на голове. Привратник присел и рывком сдернул шлем с головы киллера, обнажив смуглую кожу и густые вьющиеся волосы.
– Сатана… – с усмешкой произнес неприметный, – я могу гордиться.
– Скорее всего, дело не в тебе, или не только в тебе, – пожал плечами брат Игорь. – О нашей обители ходит много разных слухов… Ну же, не надо притворяться, – сказал он, обращаясь к киллеру. – Я знаю, что ты был без сознания всего несколько секунд.
Тот поднял веки и уставился на привратника злобным взглядом.
– Ножи и гаррота остались там. Можешь их не искать, – прокомментировал привратник движение пальцев киллера. – А проволоку с ядом я загнул так, что тебе придется изрядно повозиться, чтобы извлечь ее. Так что успокойся и выслушай, что я тебе скажу. Этот человек, – он кивнул головой в сторону неприметного, – находится здесь под Его защитой. И посягая на него, ты и те, кто тебя нанял, посягаете не только на нашу волю и наше право, но и на Его волю тоже. А ни один из нас – ни Воин, ни Витязь, ни Светлый князь, ни даже сам Государь не позволят никому пренебрегать Его волей. И если вы хотите испытать силу нашего гнева, нашего общего  гнева, что ж, можете рискнуть еще раз… – Он замолчал, по-прежнему не отрывая взгляда от киллера.
– Вы передадите меня полиции? – хрипло спросил тот.
Ирайр едва не рассмеялся. Ну как же глух бывает человек, привыкший мыслить штампами! Как можно было не услышать, что брат Игорь обрекает его долгом гонца!
Привратник покачал головой.
– Нет, ты уйдешь отсюда совершенно свободно. И даже можешь забрать все свое оружие. Ибо я поручаю тебе передать тем, кто тебя нанял, все, что я тебе сказал. Впрочем, – он сделал паузу и окинул лежавшего перед ним человека спокойным взглядом, – ты можешь не принять моего поручения. И даже попытаться закончить то, для чего ты проник в нашу обитель. Решать тебе, – с этими словами привратник выпрямился и, сделав шаг назад, потушил фонарь.
Все погрузилось во тьму. Несколько секунд ничего не происходило, а затем Ирайр даже не услышал, а почувствовал рядом короткое движение, и едва различимая во мраке фигура киллера исчезла. С минуту все четверо напряженно вглядывались во тьму, ожидая, что оттуда снова вот-вот прилетит разряд, но вместо этого из темноты тихо прошелестело:
– Я передам…
Ирайр выпустил воздух сквозь зубы, которые отчего-то оказались стиснутыми, и оглянулся. Женщина вытирала лицо, «мажор» шумно дышал, а неприметный, которого, как выяснилось, где-то там, в старом его мире, звали Волком, стоял и задумчиво смотрел в темноту. Но не туда, куда исчез киллер, а в сторону, в которую ушел привратник…

3

С утра им почему-то назначили очень маленькие уроки. Причем, к удивлению Ирайра, абсолютно одинаковые. Так что уже к полудню Ирайр и неприметный-Волк закончили обрабатывать свои грядки. Ирайр сделал последний удар мотыгой и, выпрямившись, обернулся. Женщине оставалось еще больше двух третей последней грядки, а Пэрису – около половины. Ирайр покосился на неприметного, закончившего со своими грядками на пять минут раньше него и теперь спокойно сидевшего в теньке под оливой. Ему вдруг припомнились слова привратника: «И теперь  вы – одно. Если  у вас получится им стать». И он почувствовал, что эти слова налагают на него некие совершенно новые обязанности. Нет, не слова. А то, что он принимает это утверждение как правду. То есть если это – правда, то он не имеет права, закончив то, что было назначено ему самому, просто повернуться и уйти в тень… Ирайр еще минуту постоял, привыкая к этой мысли и борясь с позывами своего тела, так стремящегося в тенек, и своей прежней логикой, просто вопящей ему о том, что, чтобы кто ни говорил, люди на поле для него абсолютно чужие. Более того, не слишком ему приятные, с которыми, будь у него хоть малейшая возможность выбора, он бы никогда не стал общаться. И они, совершенно точно, никогда не смогут стать ему близкими. А затем он вздохнул и, шагнув вперед, ударил мотыгой по грядке «мажора»…
Едва они закончили с грядками (к удивлению Ирайра, вскоре к нему присоединился неприметный, вставший на грядку женщины), как на краю поля нарисовалась фигура привратника.
– Идемте, отец Дитер ждет вас.
Отец Дитер сидел на своей любимой скамейке у оливковой рощи. Когда они выстроились перед ним, смиренно опустив глаза, он окинул их взглядом и… улыбнулся. Это было настолько необычно, что они в недоумении замерли. А отец Дитер, пару мгновений понаслаждавшись произведенным впечатлением, произнес:
– Что ж, вы заслужили право задать вопрос. Один. Кто начнет?
Они переглянулись. За прошедшие месяцы они как-то уже привыкли, что здесь, в монастыре, не имеют право ни на что, возможно, даже на дыхание. И дышат только с соизволения отца Дитера. А тут такой невероятный дар…
– Я… мне… – нерешительно начала женщина.
Ирайр сочувственно кивнул. Они все испытывали сейчас то, что при первой встрече с отцом Дитером испытал он сам, – растерянность. И панику. Вот, кажется, тысячи и тысячи вопросов в голове. Но какой из них задать, как не промотать, не растратить внезапно дарованный тебе столь драгоценный шанс на какую-то чушь и блажь. Не спросить о какой-нибудь глупости, которая совершенно не важна, но при этом настойчиво просится на язык. И это тоже  был урок… Отец Дитер терпеливо ждал.
– Я… хочу знать, действительно ли вы способны научить меня, как вернуть молодость и красоту, – наконец решилась женщина.
Отец Дитер слегка качнул головой.
– Мы не собираемся учить тебя этому, – мягко сказал он. И женщина отшатнулась, как от удара. Но, как оказалось, он еще не закончил. – Мы будем учить другому, – продолжал он, – но когда, или, вернее, если  ты сумеешь научиться этому другому, проблемы, которую ты сейчас считаешь для себя самой важной, больше не будет. Она покажется тебе совершеннейшей чепухой…
– А… меня вы научите? – внезапно спросил «мажор».
Отец Дитер покачал головой и спокойно произнес:
– Нет.
«Мажор» мгновенно побледнел.
– Научить  невозможно, – пояснил отец Дитер. – Человек может научиться сам.  А мы готовы помочь  ему это сделать. И если ты захочешь научиться, но по-настоящему, не боясь ни боли, ни усталости и не позволяя себе прятаться, как в уютную норку, в свое незнание,  то можешь рассчитывать на нашу помощь.
– А когда вы начнете учить нас молитве? – спросил неприметный.
Отец Дитер посмотрел на него долгим, очень долгим взглядом, а затем снова улыбнулся и коротко ответил:
– Завтра, – после чего повернулся к Ирайру. Как будто в отличие от предыдущих вопросов ответ на этот можно было дать одним словом. Впрочем, судя по тому, что лоб неприметного тут же собрался в напряженную гармошку, похоже, он понял из ответа преподобного намного больше, чем остальные. И правильно, ведь это же был его вопрос…
А Ирайр вдруг понял, что… не хочет задавать вопрос. Ибо то, что он стремился узнать, нельзя узнать из одного ответа. А тратить свой вопрос на какую-нибудь чепуху, пусть и кажущуюся сейчас важной, он не хотел, потому что пока сомневался в своей способности отделять истинно важное от мелкого, но насущного… Похоже, эти размышления явственно отразились на его лице.
– Можешь сохранить свое право на вопрос, Ирайр, – улыбнувшись милостиво разрешил отец Дитер и вновь обратился ко всем четверым. – Что ж, время простых  уроков закончилось. И сейчас каждому из вас предстоит принять решение – хотите ли вы переходить к сложным…  Не торопитесь, – вскинул он руку, останавливая жаркие слова, уже готовые сорваться с уст каждого. – Вы должны обдумать свое решение. Ибо, в отличие от простых  уроков, которые просто немного… сжимают время и пространство, позволяя вам лишь быстрее и четче понять кое-что из того, что вы и так могли бы понять, оставаясь самими собой и всего лишь попадая в различные, не слишком приятные, но поучительные обстоятельства, сложные  заставят вас изменяться. А любое изменение всегда связано с болью. Ибо боль это то, что, во-первых, является платой за изменение, а во-вторых, тот ресурс, который и позволяет преодолеть порог, взойти на следующую ступень, подняться над собой прежним. И боль физическая будет наиболее легкой из них…
Когда он замолчал, на лужайке перед скамейкой повисла напряженная тишина. Кажется, даже ветер затих и перестал шелестеть листьями олив.
– Я не тороплю вас, – мягко заговорил преподобный, – у вас есть время до завтра. Завтра с рассветом каждый из вас либо покинет стены монастыря. Теперь вам не составит труда пройти несколько миль до порта, где вы сможете восстановить утраченные в огне кредитки, после чего навсегда оставить Игил Лайм. Либо возьмет мотыгу и отправится на свекольное поле, чтобы вести уже привычную жизнь и потихоньку двигаться дальше по пути простых уроков, оставаясь под защитой монастыря. Либо придет ко мне, готовый к таким испытаниям, которые еще не встречались на вашем пути… – Преподобный повернулся к Волку и, пристально посмотрев ему в глаза, закончил: – Никому из вас…
На следующее утро Ирайр проснулся очень рано. Его слегка знобило. То ли ночь выдалась гораздо холоднее прежних, то ли, что более вероятно, дело было в охватившем его возбуждении. Но в отличие от возбуждения, которое ему довелось ощутить в тот момент, когда он приближался к воротам этого монастыря, теперь к предвкушению чего-то чудесного или как минимум необычного примешивался еще и ясно осознаваемый страх. Причем страх не перед неизвестным, а как раз перед известным, ибо за время простых уроков  он научился гораздо точнее определять границы своих собственных сил и возможностей. Людям всегда свойственно переоценивать себя – свои силы, возможности, влияние и способности, а в своих неудачах винить кого-то другого либо стечение обстоятельств. И хотя ясное и точное осознание собственной вины в том, что с ними происходило, было едва ли не первым уроком, преподанным им в монастыре, сейчас именно это и было причиной его собственных страхов. Он боялся, что его способностей и возможностей может просто не хватить. Но ведь, демоны Игура, Господь зачем-то привел его, вместе с остальными, на порог этого монастыря… Значит, у него есть хотя бы один шанс из тысячи преодолеть себя, прежнего. А ведь это очень много – знать, что у тебя есть шанс. Очень много…
Сложные уроки начались с неожиданного. Привратник поднял их на рассвете и, не дав завтрака, куда-то повел. Шли они не очень долго – те же двадцать минут, но на этот раз их путь окончился не у топки, не у пруда и не у свекольного поля, а у каменного здания с выбеленными стенами и такими странными пропорциями, что, казалось, будто оно вот-вот взлетит. Здание было увенчано несколькими круглыми золочеными куполами с вытянутым центром, на котором был водружен странный восьмиконечный то ли крест, то ли звезда. У раскрытых дверей их ждал отец Дитер.
– Здравствуйте, дети мои, – поприветствовал он их, и все невольно подобрались, ибо он еще ни разу не называл их так. – Приняли ли вы решение?
И каждый твердо ответил: – Да.
– Что ж, тогда прошу, – произнес преподобный, отступая в сторону и приглашая их войти.
Внутри здание оказалось освещено только десятком горящих свечей и несколькими странными светильниками на тонких цепочках, висящих перед чьими-то ликами, написанными на толстых прямоугольных досках. Эти лики украшали стены и колонны, а стена напротив входа вообще представляла собой сплошь доски с ликами, соединенные между собой. Остальные участки стен были расписаны чудными фресками, большую часть которых в рассветном сумраке, не слишком разгоняемом редкими свечами, было не разглядеть. Но то, что удалось увидеть, приводило в изумление.
– Встаньте сюда, – тихо сказал отец Дитер и, дождавшись, пока они все выстроятся перед ним, продолжал: – Сегодня для вас пришел час исповеди. Ибо на том пути, на который вы вступаете, между вами не должно остаться никаких умолчаний и недомолвок. И пусть в первый раз вы еще не сумеете полностью обнажить друг перед другом свою душу, открыть все ее язвы и болезни, потому что этому также нужно учиться, но сегодня вы попробуете это сделать. – Он замолчал, обводя их каким-то странным ласковым взглядом, которого они прежде у него не видели, а затем вдруг спросил:
– Ты хочешь задать вопрос, Лигда?
Женщина от неожиданности вздрогнула, но затем, преодолев испуг, сказала:
– Да… просто я слышала, что исповедь – это дело индивидуальное, то, что только между исповедующимся и исповедником.
Преподобный кивнул.
– Да, чаще всего это так. Но не в вашем случае. Ибо исповедь, о которой ты говорила, нужна для того, чтобы никто не смог узнать то тайное, что человек готов поведать только Господу, посредством исповедника. Поведать, дабы получить от него урок,  возможность искупления. Однако, если что-то из сказанного Господу услышит посторонний, он может воспользоваться услышанным во вред исповедующемуся. – Отец Дитер сделал короткую паузу, а затем продолжал: – Но в вашем случае Господь распорядился так, что для любого из вас нет отдельного  пути искупления. И потому чем больше вы будете знать друг о друге, тем лучше сможете помочь и себе, и друг другу. – Он обвел их взглядом, видимо, проверяя, не осталось ли еще каких-нибудь неясностей, и тихо спросил: – Итак, кто первый?
Несколько мгновений все четверо молчали, не решаясь рискнуть первым обнажить свою душу и вытащить на свет божий и суд человеческий все свои грехи и страхи, а затем вперед шагнул Волк.
– Можно я?
Отец Дитер посмотрел ему в глаза и медленно кивнул. Волк развернулся к ним и, глубоко вздохнув, начал:
– Я родился на Кран Орге…
Следующие несколько недель слились для Ирайра в череду сплошной боли. Болело все – голова, мышцы, кости и даже душа, ощутимо разрастаясь во время молитвы, когда ей становилось тесно внутри столь маленького и хлипкого сосуда, как его тело, и буквально разрываясь на части при покаянии во время причастия. Все, все, что он совершил – хорошее и дурное, оказалось извлечено с задворок памяти, вытащено на свет божий и разобрано на этом самом ослепительном свете. Но не кем-то, кого можно было потом обвинить в предвзятости или хотя бы небеспристрастности, а им самим. Ибо отец Дитер в те моменты, когда происходило это препарирование его души, в лучшем случае просто был рядом, а чаще всего отходил в сторону, говоря: «Это и есть твой урок, делай его сам!» И смалодушничать, отмахнуться, случайно позабыть  какой-нибудь поступок было совершенно невозможно. Потому что Ирайр внезапно стал не только понимать, о чем говорил преподобный, рассказывая о силе Творца, но и… чувствовать его, Творца, внутри себя и вовне. Что толку вилять даже перед самим собой (что уже глупо), когда Он и так знает все. Не только все твои поступки, но и все мысли, желания и мечты. Ибо Он – Я, причем едва ли не больше, чем я – Я…
А отец Дитер становился все безжалостнее и безжалостнее.
– Можешь – значит, должен, дети мои, – все тем же тихим и спокойным голосом говорил он. – Господь дал нам это тело и этот разум не просто так, а как инструмент для построения себя по Его образу и подобию. И разве не глупо жалеть эти инструменты? Тем более что жалея их, мы можем не исполнить не только возможного, но и предначертанного.  Не только не сотворить  с помощью Его душу, которая единственная и делает нас Его образом и подобием, но и, поддавшись зверю,  свернув на его путь, погубить  душу и самому превратиться в зверя.
Спустя неделю до Ирайра дошло, что же ответил преподобный Волку. В его «завтра» заключался глубокий смысл, потому что невозможно выучить молитву просто как набор слов, набор предложений, как некоторое стихотворение в конце концов. Тот, кто пытается делать так, – ничего  не понимает в молитве. Молитва – это нечто иное, лишь облеченное  в слова. И учить ее возможно лишь тому, кто уже не может  обойтись без молитвы. Отвечая Волку «завтра», преподобный в первую очередь признавал за ним появившуюся потребность в молитве и говорил, что готов помочь ему на этом пути…
Однажды ночью, когда все они неподвижно лежали в своих кельях на топчанах, изнуренные прошедшим днем, Ирайр сквозь сон услышал какой-то странный звук. Спустя пару мгновений звук повторился… Ирайр быстро поднялся, вышел в коридор и прислушался. Звук доносился из кельи Волка. Ирайр сделал шаг и в нерешительности замер. У них как-то не принято было беспокоить друг друга по ночам. В этот момент приоткрылась дверь Лигды (они уже давно, после первой исповеди, начали называть друг друга по именам).
– Что случилось? – шепотом спросила она.
– Не знаю, – так же тихо ответил Ирайр, а затем толкнул дверь кельи Волка.
Волк стоял на коленях перед табуретом, на котором лежал раскрытый молитвенник. Судя по сложенному в ногах одеялу и нетронутому матрасу, он вообще не ложился. В руках у него была подушка, которой он заткнул себе рот, отчего стоны, вырывавшиеся из его груди, звучали так приглушенно. Ирайр шагнул вперед и осторожно прикоснулся к его плечу. Волк на мгновение замер, а затем выпустил подушку из зубов и поднял на Ирайра расширенные от невыносимой боли, налитые кровью и почти безумные глаза. Судя по всему, он был весь переполнен этой болью.
– Там… – хрипло начал он неслушающимися, в кровь искусанными губами, – там были дети… Как, как  я мог спустить курок?!! – и взревев уже в полный голос он рухнул на пол и забился в жутких судорогах.
– Поднимите его, немедленно, – послышался из-за спины Ирайра властный голос отца Дитера (все они давно уже перестали удивляться тому, что в самый необходимый момент он или брат Игорь всегда оказывались рядом).
– Сейчас! – Ирайр бросился к корчившемуся на полу Волку и попытался ухватить его за руку. Но рука вырвалась из его пальцев с неожиданной силой.
– Быстрее! Это может его убить!
– Да, сейчас! – с отчаянием закричал Ирайр, вцепляясь в сведенную судорогой руку. А проскользнувший в келью Пэрис, как паук, вцепился во вторую.
– Как я мог спустить курок?!! – вновь зарычал Волк. – Как я могу жить с этим ?!!
Они выволокли его на улицу, где их уже ждал брат Игорь. Перехватив у них судорожно бьющееся тело, он ловко подтянул обе руки Волка вверх и захлестнул петлей, свешивающейся с вершины столба, так, что Волк повис на руках, касаясь земли только ступнями ног. Привратник отступил назад, разматывая длинный бич.
– Что он делает? – изумленно прошептала Лигда.
– Исторгает своих демонов, – ответил ей отец Дитер. И хотя она спрашивала об одном, а преподобный ответил про другое, Ирайр сразу все понял. Если уж ему приходилось нелегко, разбирая и оценивая всю свою прежнюю жизнь, можно было представить, какие муки выпали на долю Волка… В этот момент привратник нанес первый удар. Он был очень силен. Кожа на спине Волка тут же лопнула, оросив спину фонтаном крови, а тело выгнулось дугой. Но, похоже, этот удар каким-то образом сумел снять судорогу. Все замерли. Волк несколько мгновений висел молча, лишь тяжело дыша, а затем хрипло попросил:
– Еще…
Брат Игорь откинул бич и ударил еще, с не меньшей силой. И спину Волка пересекла еще одна окровавленная полоса.
– Еще, – просипел Волк. И новый удар.
– Еще!
– Нет, – раздался голос отца Дитера.
Волк, повисший на руках, извернулся и умоляюще посмотрел на преподобного.
– Еще, – страдальчески прошептал он.
– Нет, – повторил отец Дитер, – дальше ты должен бороться сам. И единственное, чем я могу тебе помочь, так это напоминанием. Помни – ты должен искупить все зло, которое совершил. Ибо оставить это искупление другим будет самым презренным малодушием…
На следующее утро о занятиях, которыми их мучил брат Игорь, не могло быть и речи. После того, что случилось ночью, Волк еле передвигался. И если остальные были в лучшей физической форме и чувствовали себя явно заметно лучше (хотя до обычного состояния и им было далеко), то эмоционально все чувствовали себя так, будто их самих исхлестали плетью. Прошедшая ночь оставила у всех в душе глубокие раны. Хотелось надеяться, что во благо.
Сразу после завтрака отец Дитер велел им собраться у своей скамейки. Некоторое время все сидели молча, ожидая, пока преподобный начнет говорить, и все еще переживая то, что случилось ночью. Отец Дитер также молча смотрел на них. И какие мысли в этот момент были в его голове – никто не мог даже предположить…
– Самая могучая сила, которая имеет место быть в нашей вселенной, – начал преподобный спустя некоторое время, – это сила Творца, того, чьей волей было создано все сущее. И она до сих пор переполняет нашу вселенную, позволяя ей существовать. Нет, не множиться или преобразовываться, все это делают более простые механизмы типа внутриядерных процессов или, скажем, фотосинтеза, а просто существовать. Быть. У человека, как потомка долгой череды простого  развития, основа которого создана из обычной материально-животной «глины», нет органа, антенны, которая была бы способна настраиваться на эту силу, вступать с ней в резонанс, черпать ее, столь щедро разлитую в этом мире. Но… и именно это делает нас теми, кто может стать «по образу и подобию», мы можем ее создать. И этим исполнить свое предназначение,  став истинными властелинами этого мира, подставив свои плечи под бремя владения и созидания его.
Отец Дитер сделал паузу и окинул их внимательным взглядом. Ирайр сидел не шевелясь, жадно впитывая все, что он говорил, но не просто впитывая, а соизмеряя услышанное с тем, что успел узнать и почувствовать сам – и здесь, в монастыре, и раньше, за всю свою пока еще не столь долгую жизнь. Ибо разве не этому учил их отец Дитер?
– Многие знают, – продолжал преподобный, – а если и не знают, то догадываются об этой возможности. И именно на этом знании, скорее всего, полученном путем откровения,  и основано большинство религий. В разных религиях она названа по-разному – нравственный закон, карма, божественная чистота… мы же называем ее душой. Ибо человек при рождении получает от Господа всего лишь зерно  души, которое он может развить, раскрыть и превратить в цветок небывалой, немыслимой красоты, полностью воплотив предначертанное. А может, наоборот, безжалостно обрывая малейшие побеги смирения, любви, сострадания, милосердия, покрыть его еще большей шелухой, по существу, умертвив этот дар Его и так и оставшись пусть и обладающим разумом, но всего лишь животным. И в этом как раз и состоит цель того, кого мы считаем Врагом рода человеческого. Потому-то, не жалея своих сил и возможностей, а нам тяжело даже представить их границы, он творит и преобразует мир людей, заставляя его все более и более изменяться в направлении, при котором человек… вернее всего, лишь зародыш  человека, существо с нераскрытым зерном души, уходит с пути истинного величия, заменяя его иллюзией животно-жизненного успеха. Враг поощряет внесение в мир людей все большей и большей мишуры, застилающей глаза, становящейся для обычных людей явственным и вещественным признаком жизненного успеха, то есть того единственного успеха, который они могут увидеть и понять. И все больше и больше людей увлекаются погоней за этой внешней мишурой, уже даже не пытаясь заняться своей душой, не имея времени, не имея желания и досадливо отмахиваясь, когда те, кто знает, как на самом деле  устроен этот мир, пытаются им рассказать, что они с собой творят. Ибо, еще раз повторю, в их представлении, именно мишура и есть зримый и вещественный пример настоящего жизненного успеха. А все остальное – чушь и блажь для простаков. Они даже не подозревают, что пляшут под дудку Врага и, следуя этим своим вроде как совершенно простым, естественным и прагматичным, но совершенно нечеловеческим  устремлениям, не только отдают эту вселенную во власть Лукавого, но и замыкают себя всего лишь в границах тварного мира. Ибо не создавший, не раскрывший, не воспитавший в себе душу – не спасется. То есть не сможет продолжить свое существование там, за пределами своего материального тела. А именно там и лежит вечность,  истинное время существования человека. Ибо если соотнести срок, отпущенный человеку здесь, в материальном мире, и тот, что лежит за его пределами, то ограничивая себя лишь первым, мы… убиваем себя еще зародышем, эмбрионом. Даже не успев не то что родиться, но и превратиться в маленького человечка, зреющего в материнской утробе.
Отец Дитер замолчал. Некоторое время на лужайке висела мертвая тишина, а затем Лигда подняла голову и тихо спросила:
– И что же нам делать?
Отец Дитер пожал плечами.
– Это – решать вам. За год вы сможете всего лишь очиститься, снять шелуху со своих зерен души, опять сделать их способными проклюнуться и выбросить побег… Может быть, благодаря ему поймать, почувствовать силу Творца, разлитую в этом мире, коснуться ее, ощутить ее благодать. Так что, – тут он иронично, но добро усмехнулся, – ты точно вернешь себе всю свою молодость и красоту…
А Лигда с досадой скривилась, ибо теперь ей было совершенно понятно, насколько мелкими и суетными были желания, приведшие ее в монастырь. Впрочем, а откуда было взяться другим у той Лигды (вернее, тогда она звалась Эсмериной), которая даже не догадывалась, что в жизни есть что-то еще, кроме наслаждений и удовольствий, к которым так неистово и неуемно стремится животная составляющая человека? Особенно если кроме нее в тебе ничего и нет…
– Но хоть сколь-нибудь значимо овладеть  ею вы не сможете. Не успеете. Хотя даже этого уже будет достаточно, чтобы начать именно жить, а не проживать  свою жизнь, разменивая ее на мишуру, – продолжал между тем преподобный. – Но если вы захотите принять на свои плечи бремя Пути, не только жить самим, но и помогать другим начинать  жить и беречь ту слабую и лишь временами заметную истинную жизнь, которая с огромным трудом пробивается в мире, стараниями Врага извращенном и устроенным так, чтобы не лелеять и взращивать, а наоборот, как можно быстрее убивать всякую попытку истинной жизни, то вам придется научиться гораздо большему. Вам придется пройти более сложные уроки. И самим стать сложными.  Воинами, предназначение которых не убивать, не отнимать жизнь, а наоборот, дарить ее…
Ирайр снова вспомнил слова Воина: «Убивать недопустимо.  Это запрет, табу, грех.  Убивая, мы разрушаем себя. Свою душу, свою силу». И наконец-то понял, что  ему тогда сказал Юрий…
Следующие несколько недель интенсивность их занятий все возрастала и возрастала. Однажды, после очередного выматывающего дня, во время ужина Пэрис, с трудом поднявшись, доковылял до брата Игоря, который теперь завел привычку трапезничать вместе с ними, и, плюхнувшись на землю рядом с ним, спросил:
– Брат Игорь, а если основная наша сила здесь, в душе, то зачем мы так изнуряем тело?
Привратник неторопливо отправил в рот ложку бобовой каши, тщательно прожевал, будто не замечая, что все послушники прекратили есть и уставились на него в ожидании ответа, а затем, усмехнувшись, повернулся к Пэрису.
– Причин много. И я думаю, ты и сам можешь назвать некоторые из них. Так ведь, брат Пэрис?
Тот молча кивнул. Ибо уже давно преподобный приучил их к тому, что на каждый вопрос может последовать встречный, что-то вроде: «А сам-то ты что об этом думаешь?» Ведь если ты, обнаружив свое незнание, не попытался сам, исходя из того, что уже знаешь и умеешь, хоть немного его закрыть, найти хоть какой-то, пусть неверный, но все-таки доступный тебе ответ, значит, ты пренебрег Господним даром под названием разум. И даже не попытался напрячь его и хоть что-то понять. Поэтому задавать вопрос, не имея хоть какого-то сформулированного ответа на него, никому из них теперь и в голову не могло прийти.
Но сейчас Пэрису не пришлось давать свой вариант ответа. Потому что брат Игорь посчитал, что на этот раз его ответ заставит их мыслить не меньше, а, пожалуй, больше попытки Пэриса.
– Ну, во-первых, этим мы внуздываем наше животное, обуздываем его, приучаем к послушанию нашему духу и разуму. Вспомни, Пэрис, всю твою прежнюю жизнь определял маленький участок мозга под названием «центр удовольствия». Ты служил не себе, не чему-то высокому или хотя бы хоть для кого-то полезному, а всего лишь ему. С истовостью и жадностью, отрицая любые границы и препоны, доходя в своей ненасытности до того, что все больше и больше разрушал собственное тело и мозг. Сколько раз ты попадал в клинику?
– Шесть, – ответил Пэрис и, усмехнувшись, пояснил: – Правда, четыре раза сбегал, не дождавшись окончания лечения. Уж больно хотелось вновь окунуться в вихрь удовольствий.
Привратник кивнул, как бы говоря: «Ну а я о чем?», а затем продолжил:
– А ведь для того, чтобы удовлетворить это истекающее слюной, желудочным соком и похотью чудовище вовсе не надо было ничего из того, чему ты сподобился научиться. Даже тех денег, которые ты тратил на удовлетворение своего животного. Достаточно было только вставить в этот участок мозга пару проводков и раздражать «центр удовольствий» слабыми разрядами электричества…
Кроме того, то дряблое, с жирком и отдышкой, с поношенными связками и разболтанными суставами тело, которое было у некоторых из вас до прихода в монастырь и которое характерно для подавляющего большинства обычных людей, вряд ли сможет оказаться достойным сосудом для того духа, той души, которую вы, я уверен, сумеете взрастить в себе. Да и те, кто считал себя в достаточно приличной форме, – тут он бросил взгляд в сторону Ирайра и Волка, – разве не видят, что они несколько переоценивали свои кондиции.
Ирайр покосился на Волка и, встретив его ироничный взгляд, ухмыльнулся. Да уж, что тут скажешь…
– Ну и, наконец, – брат Игорь посерьезнел, – если  вы решитесь не останавливаться на достигнутом, а встанете на путь Воина, то, кто бы ни стал вашим Учителем, ему будет гораздо легче подготовить вас к опасностям того пути, который вы изберете.
Они задумались над словами привратника. Один из уроков, который они уже достаточно твердо усвоили, состоял в том, что не надо спешить давать ответ, пока у тебя не спросили. Возможно, в каждом из них еще сидело оставшееся со времен их простоты  нетерпение, которое сейчас толкало их к тому, чтобы искренне закричать: «Да-да, я хочу, я буду, я смогу!!!», но ведь они уже в достаточной мере овладели собой,  чтобы не поддаться этому отголоску их прежней простоты…
Их год закончился довольно обыденно. С утра привратник принес им по чашке бульона. Бульона, а не каши, поскольку пару дней назад они закончили десятидневный полный пост, во время которого дозволялась только вода, и брат Игорь пока не был уверен, что их желудки уже готовы принимать твердую пищу. Затем была утренняя молитва в том самом благолепном Храме, в котором они впервые исповедовались друг другу. Потом одиннадцать часов утомительных тренировок, а вечером отец Дитер пригласил их к своей скамейке.
– Ну вот и все, дети мои, – тихо произнес преподобный, когда они окружили его скамейку. И сначала никто не понял, о чем это он. А потом до Ирайра внезапно дошло… он резко повернулся и, встретив удивленный взгляд Пэриса, взволнованно спросил:
– Какое сегодня число?
– Число? – озадаченно переспросил тот. В этой круговерти они потеряли счет не только числам, но и дням недели, и даже месяцам, но затем его лицо выразило понимание, он обернулся и уставился на отца Дитера. – Значит… уже год.
Преподобный молча кивнул.
– И… что? – тихо спросила Лигда.
– Завтра вы покинете монастырь, – начал отец Дитер, – и отправитесь в мир, из которого пришли. У некоторых из вас остались там незаконченные дела, а те, кто так не считает или просто не захочет ими сейчас заниматься, все равно проведут этот месяц там, где захотят, но вне  этих стен. Вам предстоит найти ответ на вопрос, как жить дальше. Именно найти, даже если сейчас, в этот момент, вы считаете, что уже знаете его. Вы еще недостаточно сложны,  чтобы суметь дать чистый  ответ, а не тот, который подсказан чужой и более сильной волей или вашей собственной привычкой. И искать его вы должны будете в себе прежнем и себе нынешнем. Именно так – не только в себе нынешнем, но и в себе прежнем! – Он сделал паузу и окинул их внимательным взглядом, будто проверяя, как они поняли то, что он им сказал, а затем закончил: – А через месяц те из вас, кто решит вернуться, вновь придут к воротам этого монастыря. И постучат в них. Но не раньше.
– А если я не хочу уходить? – спросил Пэрис. И все поняли, что это не страх вновь оказаться в тюрьме, не боязнь встречи с отцом, которого он своим побегом довел до разорения, нет, все это новый Пэрис Сочак IV готов был встретить с мужеством и смирением. И знал, что рано или поздно он встретится со всем этим, ибо каждый обязан был разгрести те завалы, что нагромоздили демоны их прошлых, простых  ипостасей. Он действительно не хотел покидать эти стены, полагая, что уже принял решение. И не собирался его менять.
Но отец Дитер только молча покачал головой и повторил:
– Завтра вы покинете монастырь…
Ужин прошел в полном молчании. Каждый был и здесь и там, думая о том, что ждет их в мире, где они прожили большую часть своей жизни, но который, как они сейчас твердо знали, был ареной схватки, схватки за жизнь.  И правила этой схватки устанавливал не кто иной, как Враг, а они еще не были даже Воинами…
Утром, когда брат Игорь принес им бобовую кашу, Лигда придержала его за рукав.
– Я… мне надо во что-то переодеться.
Привратник окинул ее внимательным взглядом и улыбнулся.
– Зачем?
Лигда удивленно посмотрела на него, а потом неуверенно сказала:
– Но не могу же я появиться дома вот в этом? – и она указала на подрясник из грубой коричневой дерюги, в котором она отходила этот год, уже настолько застиранный, что он почти потерял цвет.
– А разве одежда что-то значит? – вопросом на вопрос ответил брат Игорь. Но затем, очевидно решив отложить этот урок на потом, выудил из широких рукавов ножницы и протянул их Лигде. – Извини, здесь, в монастыре, нет ничего, что могло бы тебе помочь. Попробуй использовать ножницы.
После завтрака все собрались у ворот. Мужчины удивленно уставились на Лигду, которая за несколько минут успела укоротить подол своего подрясника и отрезать рукава, превратив его в нечто очаровательное и отнюдь не производящее впечатление грубой поделки. А может быть, дело было в том, что этот искромсанный подрясник надела едва ли не самая прекрасная женщина из тех, которых они до сих пор встречали в своей жизни. Ирайр, Волк и Пэрис так прямо и заявили взволнованной и раскрасневшейся Лигде и ни на йоту не покривили душой. Никто из них, конечно, не знал, как выглядела Лигда в те времена, которые она хотела вернуть. Но сейчас перед ними стояла сильная и грациозная женщина с чистой кожей, ясным взглядом и роскошными волосами, каковые никогда не встречаются в реальной жизни, а только в рекламе шампуней, зубной пасты и средств для похудения. Но она была здесь. И это было правдой…
– Ну что ж, дети мои, – раздался у них за спиной голос преподобного, – пришло время попрощаться.
Он подошел к ним и обнял каждого, наградив, кроме того, всех поцелуем в лоб. Затем они попрощались друг с другом. А потом слегка успокоившаяся Лигда спросила:
– А скоро придет аэрол?
– Зачем аэрол тем, кому от одного конца вселенной до другого всего один шаг? – улыбнувшись, произнес отец Дитер и поднял руку. И из его сомкнутой ладони ударил ослепительный луч яркого света.

4

– Так ты считаешь, стоит присмотреться к этому Иржку?
– У парня есть искра, Грайрг, я точно тебе говорю.
Грайрг Иммээль, владелец одного из самых престижных домов моды планеты и известный плейбой, чье лицо почти не сходило с обложек гламурных изданий, задумчиво пошевелил пальцами. У него такого впечатления не сложилось. Обычный манерный тип с неплохими ремесленными навыками и отчаянным желанием хоть как-то обратить на себя внимание пресыщенной публики. Он сам в свое время начинал с гораздо более смелых силуэтов и сочетаний. Но, с другой стороны, его собеседник являлся одним из наиболее известных в мире моды журналистов, сотрудничавших с такими монстрами, как «Принсити», «Гламур элит» и «Эспесиаль», так что к его совету стоило прислушаться. Хотя бы для того, чтобы не испортить отношения. Ибо любой, кто был связан с миром моды, знал, что нет большей глупости, чем испортить отношения с Кареном Иллигоси. А Карен чрезвычайно трепетно относился к своим советам и давал их редко. Тем более бесплатно. Так что даже если этот совет был результатом того, что кто-то просто попросил  Карена обратить внимание Грайрга Иммээля на молодое дарование по имени Иржк, то и в этом случае стоило предпринять некие шаги, показывающие, что он со вниманием отнесся к его совету. Ведь никто не настаивал, чтобы Грайрг непременно принял этого парня на работу. Достаточно просто встречи. А если чуть позже слух о том, что Иржком интересовался сам Грайрг Иммээль, позволит парню поймать удачу за хвост, то вообще отлично. Уж Карен найдет как отблагодарить понимающего  приятеля. Их ведь так многое связывало…
– Ну хорошо… – приняв решение, Грайрг повернулся к приятелю, с которым он делил столик на балконе одного из самых престижных ресторанов столицы – «Империал адмирал», чтобы сообщить ему, что он, пожалуй, встретится с Иржком, и вдруг замер, пораженный увиденным. Впрочем, не он один. Нечто подобное испытали все мужчины, чьи взгляды по тем или иным причинам оказались направлены на двери, ведущие с балкона к лифтам. Ибо женщина, появившаяся из этих дверей, отчего-то заставила все мужские сердца биться с явно заметными перерывами.
– Что такое? – в недоумении переспросил Карен, удивленной запинкой приятеля. – Да что ты там увидел-то… – проворчал он, поворачиваясь в ту же сторону и… точно так же замирая от восхищения.
– Да-а-а, хороша, – вспомнив как дышать, восхищенно выдохнул Грайрг, – интересно, кто она? Я ее никогда здесь не видел.
– Интересно, чья это работа, – задумчиво произнес Карен, который, вследствие некоторых природных наклонностей, реагировал на женскую красоту несколько спокойнее, чем Иммээль. – Пантенойо? Не похоже… Ты смотри – ткань фактурой имитирует обыкновенную рогожу. Но как лежит…
– Ну, – усмехнулся Грайрг, – на такой фигуре и обыкновенная рогожа будет лежать, будто лекарнарский шелк… А вот цвет действительно оригинальный. Этакий серебристо-коричневый, как будто выбеленный. Интересно, как удалось достичь такого эффекта? И чье это производство? Я что-то не припомню ничего подобного в новых каталогах.
– Ну, насчет фигуры – не скажи, – ухмыльнулся Карен. – Нам ли с тобой не знать, что чаще всего безупречная фигура женщины в платье заслуга ее модельера, а не ее фигуры.
– Да, но не всегда. И мне кажется, что сейчас именно такой случай, – отозвался Грайрг, а затем предположил: – Это, конечно, из области чуда, но вдруг у нее сейчас нет контракта? Пойду поинтересуюсь.
– Ты все еще веришь в чудеса? – скептически усмехнулся Карен в спину приятелю…
Лигда села за столик и, вытянув ноги, окинула взглядом знакомую и когда-то очень привычную панораму. Зачем ее, сразу же после того как она восстановила свои кредитки, понесло в «Империал адмирал», она не слишком представляла. Наверное, захотелось хоть как-то попытаться вызвать, вернуть себя прежнюю, причем в то время, когда она находилась на самой вершине воплощения тех своих мечтаний, и сравнить с собой нынешней. Ведь отец Дитер не зря при расставании повелел «искать ответ в себе прежнем и себе нынешнем»…
– Что будете пить? – предупредительно склонился над ней официант.
– Э-э, леди предпочитает… – почти сразу же раздался над ухом другой голос.
Лигда подняла глаза. Бог ты мой, неужели…. Ну да, конечно, это был Грайрг Иммээль, собственный персоной, небожитель, титан, личное знакомство с которым в прежние времена стало бы вершиной ее мечтаний. А уж если бы она сумела запрыгнуть к нему в постель… Что ж, это был еще один и довольно глубокий штрих, позволяющий вызвать из небытия себя прошлую.
– Ну, скажем, «Каста лиорой» шестьдесят девятого года.
– О-о, – отличный выбор, – восторженно проворковал Иммээль, – вы позволите? – Он по-хозяйски ухватился за спинку стула и замер, натолкнувшись на ее молчание. Лигда несколько мгновений меряла его взглядом, в котором таилась легкая усмешка, а затем милостиво кивнула.
– Почему бы и нет…
– Благодарю, – опускаясь на стул Грайрг, чувствовал себя несколько не в своей тарелке. Он впервые сталкивался с тем, что женщина, завидев его, не пришла в состояние крайнего возбуждения, а наоборот, с царственной грацией отодвинула его на некоторую дистанцию. Нет, эта королева интересовала его все больше и больше. Впрочем, возможно, она его просто не узнала.
– Позвольте представиться… – начал он, но она тут же прервала его.
– Нет необходимости. Последний год я провела довольно далеко отсюда, поэтому не знаю, насколько часто ваше лицо продолжает появляться на глянцевых обложках модных порталов. Но несколько лет назад человеку, не желающему его лицезреть, приходилось подходить с особой осторожностью даже к выбору туалетной бумаги, потому что великолепный лик Грайрга Иммээля вполне мог оказаться даже там.
Грайрг рассмеялся, хотя и несколько принужденно. Так его уже давно никто не осаживал.
– Весьма остро, леди, весьма… а позволено ли мне будет узнать ваше имя?
– Эсмерина?!
Лигда повернулась. Возле ее столика стоял Легоэль Гржыжек. Да не один, а в компании двух шикарно упакованных кисок, ревниво стрелявших злобными глазками.
– Ты?!! – он вздрогнул и, стряхнув одну из кисок с правой руки, даже потер глаза, будто не веря тому, что он видит перед собой.
Лигда усмехнулась.
– Привет, Легоэль. Не скажу, что рада тебя видеть, но и никакого особого неприятия тоже не испытываю. Кстати, теперь меня зовут Лигда. И если быть точной, то так меня звали и раньше. До того, как я польстилась на то глупое звукосочетание.
– А-а-а, да… понятно, – пробормотал Гржыжек, – я… рад тебя видеть. И… рад тому, что у тебя все в порядке, – продолжил он, покосившись на сидящего рядом Иммээля. – Извини…
Лигда иронично взмахнула ладошкой, как бы намекая, что разговор окончен, и отвернулась от еще одного воспоминания из своей прежней жизни. Но она даже не подозревала, насколько от нее теперешней нелегко было уйти.
– Э-э… у тебя тот же номер? Я могу тебе позвонить? – сделал еще одну, довольно неуклюжую попытку задержаться в ее жизни Легоэль Гржыжек.
Лигда, как раз поднесшая ко рту бокал с «Каста лиорой», изобразила на лице гримаску раздражения и с явным неудовольствием бросила:
– Нет, Лэгоэль, у меня не прежний номер. И вообще от прежнего у меня почти ничего не осталось, извини…
Когда Гржыжек наконец-то убрался, она отхлебнула вина, бутылка которого уходила на аукционе (а нигде кроме аукционов «Каста лиорой» и не продавался) не менее чем за одиннадцать тысяч кредитов, и с легкой улыбкой повернулась к Грайргу.
– Должна выразить вам свою благодарность. Если бы вы столь своевременно не подсели за мой столик, вряд ли я смогла бы так быстро избавиться от этой… назойливой тени из прошлого.
Грайрг понимающе кивнул.
– Бывший любовник?
– Да, что-то подобное…
За столом повисла тишина.
– Не позволите ли, предложить вам кое-что к вину? – спустя минуту подал голос Грайрг.
– Почему бы и нет… – вновь сказала эта загадочная и удивительная женщина.
Грайрг вскинул руку, подзывая официанта, и углубился в меню. Эта женщина все больше и больше интриговала его. Она явно была из светского общества. Об этом говорили и манера держаться, и выбор вина, и только что продемонстрированное знакомство. Он припомнил, что где-то встречал этого стареющего плейбоя. На каких-то тусовках или пати. Но почему он никогда прежде не встречал эту женщину? Грайрг и не подозревал, что встречал ее неоднократно. Но равнодушно отводил взгляд. Ибо кому интересно вглядываться в лица «мяса». Попки, сиськи – куда ни шло, а лица…
– Что вы скажете по поводу устриц?
– Белот или ишми? – уточнила она. Грайрг рассмеялся.
– Ну конечно, белот. Разве я рискнул бы предложить вам к «Каста лиорой» ишми?
– Тогда можно. Но немного. Я не настроена здесь надолго задерживаться.
Грайгр понимающе кивнул и быстро продиктовал заказ, а затем, отослав официанта, принял позу, в которой он чаще всего появлялся на обложках (он знал, что так смотрится наиболее выигрышно) и произнес:
– А знаете, я ведь подсел к вам за столик не только из-за того, что был вами очарован. Но и с вполне меркантильной целью.
– Вот как? – Лигда, занятая своими ощущениями, повернулась к нему и окинула Иммээля заинтересованным взглядом. – И в чем же она заключалась?
– Еще не будучи с вами знаком, я посмел предположить, что столь редкостная красота и шарм не могут быть не оценены каким-нибудь из модельных агентств. И понадеялся на удачу, на то, что может случиться чудо и вы вдруг окажетесь не связаны никаким длительным контрактом. И я смогу предложить вам сотрудничество.
Лигда усмехнулась. Да… такого подарка она не ожидала. Похоже, ее ждет искушение.  Все-таки насколько верно утверждение, что именно Господь ведет по жизни верных ему. А она-то считала, что совершенно случайно притащилась на этот балкон…
– И?.. – поощрила она Иммээля.
– Но теперь я вижу, что лишь по незнанию мог предположить, что вы каким-то образом связаны… Хотя бы контрактом с модельным агентством. Ибо вы – птица, не признающая пут, королева, повелевающая жизнями других и никому не дозволяющая повелевать своей, богиня…
Лигда рассмеялась. Такого она давно не слышала, вернее, что уж там, такого  из уст мужчин она не слышала никогда.  Обычно с ней обращались гораздо проще: «А ничего мордашка… ты тут с кем?»
– Да уж… вот это мадригал! – тихо пробормотала она. Но в этот момент появился официант с подносом, заполненным колотым льдом, на котором покоилось две дюжины устриц. И Иммээль замолчал, нетерпеливо поблескивая глазами. Лигда взяла фужер и, сделав еще один глоток, подцепила устричным ножом трепещущее тело моллюска и ловко отправила его в рот. А затем прислушалась к тому, как восторженно затрепетало ее нёбо, давно отвыкшее от этих восхитительных ощущений. Но она уже была не той, прежней Лигдой-Эсмериной и потому лишь чуть раздвинула губы в улыбке. Да, восхитительные ощущения, но куда им до Первой Ложки Бобовой Каши после долгого дня на свекольном поле…
– Позвольте, я еще не закончил, – возбужденно отвлек ее от размышлений Грайрг, который, похоже, едва дождался ухода официанта, – я… предлагаю вам контракт. На десять лет. Стоимостью сорок миллионов кредитов. За эксклюзивное право сделать вас лицом моего дома моды. И… – он на мгновение запнулся, но затем продолжил с каким-то отчаянным выражением лица, – с тайной надеждой хотя бы за этот срок завоевать ваше сердце.
Некоторое время она сидела молча, осмысливая все, что он только что ей предложил. Это предложение было вершиной, пределом мечтаний прежней Лигды. Богатство и брак с самым знаменитым кутюрье мира. И то, и другое. Сразу. Бессрочный пропуск в тот мир, в который она так рвалась. И полная индульгенция на все. Это было не искушение, а ИСКУШЕНИЕ. Она медленно прикрыла глаза, а затем… рассмеялась. Не зло, а весело. И повернувшись, протянула руку и ласково провела ею по щеке Грайрга, сверлящего ее напряженным взглядом.
– Спасибо, Грайрг, – тихо произнесла она. А он, уловив в ее голосе и жесте ответ, в изумлении распахнул глаза.
– Вы… отказываетесь?!!
– Да. Я здесь проездом. Всего на месяц. Так что я не могу принять ваш контракт и дать вам… именно этот шанс на завоевание моего сердца. Но все равно спасибо вам.
– За что? – с горечью прошептал Иммээль.
– За искушение, –  как-то странно выделив голосом это слово, ответила она. – Оно помогло мне. Очень помогло. Принять верное  решение. Потому что если я готова отказаться даже от этого,  значит, избранный мною путь и есть именно мой. А это ведь так важно – быть уверенной в том, что ты приняла верное решение, а не просто подчинилась обстоятельствам и плывешь по течению. Даже если кому-то кажется, что ты «попала в струю»…
Иммээль молчал, ошеломленный ее ответом. Еще никогда и ни одной женщине он не предлагал столь многого. Но… еще никогда и никого он не желал так, как эту! И она отказалась… впрочем, она сказала «именно этот шанс», он с надеждой вскинулся и… наткнулся на ее проницательный взгляд.
– Вы сказали… – запинаясь начал он.
– Да, у тебя будет шанс, – кивнула она, не дожидаясь, пока он промямлит свой вопрос. – Ты завоевал право на него свой искренностью… Я не знаю, где и когда. Ибо это решит Господь, а не мы с тобой. Но он будет. А сейчас мне пора. И еще раз спасибо тебе. Ты даже не подозреваешь, что ты сделал для меня, но поверь, это очень и очень важно! – Она поднялась. – Прощай. Вряд ли мы еще встретимся до моего отъезда.
– Но я бы хотел…
– Нет, – отрезала она. – Единственный совет, который я могу тебе дать – доверься Творцу. И если ты окажешься достойным Его доверия, он приведет тебя ко мне, – и наклонившись, она взяла его за подбородок и обожгла его губы коротким, но жарким поцелуем. А затем повернулась и направилась в сторону выхода…
– Ну что, ты получил свой контракт?
Грайрг вздрогнул и, подняв глаза, увидел Карена, присаживающегося за столик со своим бокалом мисанто. Несколько мгновений он бессмысленно смотрел на журналиста, а затем громко выругался и со всей силы ударил кулаком по столу.
– Эй-эй… без дебошей, – обеспокоенно вскинулся журналист, но потом его журналистская составляющая взяла верх и он поспешно добавил: – Во всяком случае пока я за этим столиком.
Карен подхватил свой бокал и быстро начал прикидывать, куда переместиться, чтобы, с одной стороны, не понести особого урона, а с другой – ничего не упустить. «Грайрг Иммээль, отвергнутый незнакомкой, устраивает дебош на балконе „Империал адмирал“!» – да это был бы еще тот материальчик. Его бы с руками оторвали и в «Принсити», и в «Гламур элит», и в «Эспесиаль».
– Карен, – с мукой в голосе прошептал Иммээль, заставив того недоуменно вытаращиться. Журналист, конечно, вполне допускал, что столь избалованный известностью и женским вниманием тип, как Грайрг, вполне, мог прийти в бешенство от того, что какая-то сучка отказала ему, да еще публично. Но в этом голосе слышалось другое… – Карен… как же так? Как меня угораздило?
– Что? – настороженно переспросил журналист, все еще не понимая, а может, отказываясь понимать.
– Карен, я, кажется, влюбился… – обреченно выдохнул Грайрг Иммээль…
Этим вечером Мамаша Байль решила лечь пораньше. Но, как всегда бывает, когда решаешь что-то сделать – тут же находится куча причин, мешающих тебе это совершить. Вот и сегодня, едва она вытащила из микроволновки грелку и положила ее в кровать, приперся жилец с верхнего этажа с претензией, что его заливает. А когда Мамаша Байль, вооружившись разводным ключом, спустилась в подвал и решила эту проблему, на лестнице ей встретилась та сучка, которой она сдала комнату бывшей жилички, год назад отправившейся на Игил Лайм за призрачной надеждой. Эта сучка занималась тем же, чем и предыдущая, но была не в пример более сволочной. Вот и сейчас она тут же накинулась на Мамашу с претензией, что у нее в «апартаментах» отчего-то перестал работать унитаз. Мамаша просветила эту прошмандовку по поводу причин такого неудобства и соответственно сразу же нарвалась на скандал по поводу того, что эта тварь знать ничего не знает и требует немедленно обеспечить ей «положенные по договору о найме услуги». Впрочем, с Мамаши Байль где сядешь, там и слезешь. Так что этой сучке пришлось убираться в свою нору несолоно хлебавши. А Мамаше Байль вытаскивать из кровати остывшую грелку и вновь запихивать ее в микроволновку.
Она успела не только нагреть грелку, но и переодеться в ночную рубашку, когда в дверь снова постучали. Мамаша Байль замерла посреди комнаты, с ненавистью уставившись на дверь и страстно желая, чтобы этот стук ей почудился. Или чтобы, если это невозможно, постучавший забыл, зачем пришел, передумал, провалился, то есть чтобы ей не пришлось вновь открывать дверь и выслушивать всякие глупости в то время, когда она мечтает только об одном: лечь в нагретую постель и укрыться теплым одеялом. Но ее мольба не была услышана. И стук раздался снова. Мамаша Байль свирепо выругалась и двинулась к двери, обещая себе, что если ее побеспокоили по причинам менее важным, чем спасение ее ночлежного дома или как минимум всего этого дерьмового мира, тому уроду, который сейчас барабанит в ее дверь, придется очень несладко…
К ее удивлению за дверью оказалась какая-то богатая леди. Что подобной госпоже было делать в ее ночлежке, да еще так поздно, Мамаша Байль представить не могла и потому сразу же насторожилась. И на всякий случай поприветствовала ее как можно вежливее.
– Добрый вечер, леди, чем я могу вам помочь?
Богатая леди несколько мгновений смотрела на нее, будто ожидая чего-то, а затем мягко и чарующе рассмеялась.
– Мамаша Байль, ты меня не узнаешь?
Мамаша замерла, недоуменно и даже несколько раздраженно всматриваясь в красивые черты (ну не ходят здесь такие цыпочки), а затем сквозь эту совершенную красоту увидела что-то знакомое… и ахнула.
– Эсмерина?
Та тихо рассмеялась.
– Вообще-то Лигда, но ты знала меня под тем именем. Мне можно войти?
– Ты… вы… то есть, конечно, – ошеломленно пробормотала Мамаша Байль, отступая в сторону. – То есть, конечно, приятно, леди, что вы не забыли старую Мамашу Байль…
Но бывшая дешевая шлюшка Эсмерина, сама загнавшая себя на самое дно жизни, которую она, по доброте душевной (за что потом не раз себя ругала, потому как не ее это дело вытирать сопли всяким там потаскушкам), когда-то приютила, уже вошла в комнату и остановилась, оглядываясь. А потом вдруг тихонько рассмеялась и, сделав шаг, как-то очень привычно  уселась в старое, продавленное кресло с донельзя протертой обивкой, подобрав ноги. И в этот момент Мамаша Байль окончательно ее признала. Именно Эсмерина любила вот так торчать в этом кресле, греясь у масляного обогревателя. Но эта  Эсмерина, или, вернее, как ее там, Лигда, села в кресло вовсе не греться (у Мамаша Байль отчего-то появилось твердое ощущение, что эту женщину очень сложно было заставить мерзнуть). А вспомнить…
Она молча закрыла дверь и, подойдя к кровати, вытащила из нее грелку, после чего подошла к другому креслу, которое было из схожей, но все-таки другой, более новой коллекции и потому выглядело чуть более прилично, и уселась в него, подпихнув грелку под поясницу.
– Да… милая моя, ты сильно изменилась.
Гостья снова тихо рассмеялась.
– Во многом благодаря тебе, Мамаша Байль.
– То есть? – не поняла та.
– Ну ведь это ты рассказала мне о монастыре.
Мамаша удивленно вытаращила глаза и несколько мгновений сидела, напряженно всматриваясь в гостью. Как будто стараясь найти в ней хоть какой-то признак того, что ее слова шутка, насмешка. А затем медленно покачала головой.
– Так это не сказки?
– Нет, – усмехнулась та.
– И… как оно? – осторожно спросила Мамаша Байль.
– Тяжело, – откровенно призналась Лигда. – Но результат того стоит.
– Да уж вижу, – с явной завистью в голосе отозвалась Мамаша Байль.
Но Лигда покачала головой.
– Я не об этом. Это так, побочно…
Мамаша Байль хмыкнула.
– Если и так, то все равно впечатляет. А как тебе удалось этого достигнуть?
Лигда усмехнулась.
– Знаешь, если честно – не знаю. Я и в зеркало-то впервые взглянула только сегодня утром. В монастыре нет зеркал.
– Ты провела целый год в месте, где нет зеркал? Да уж… милая моя, я теперь и не знаю, что творится на этом свете… – Она наклонилась вперед и вновь переспросила: – Ну хоть что-то ты чувствовала? И потом кожа, ногти, волосы в конце концов… для того чтобы увидеть это – не нужно зеркала.
– Знаешь, в какой-то момент, когда, скорее всего, и начались основные изменения, я как-то перестала обращать внимание на то, что происходило снаружи. Меня больше интересовало то, что происходит внутри, хотя… наверное, это можно объяснить. Ведь всем известно, что вера, молитва лечит. Причем иногда такие болезни, от которых отступается самая современная медицина. А там все было настолько… предельно,  что это не могло не сказаться на организме. Понимаешь, я чувствую себя так, будто меня разобрали на мельчайшие частички, буквально на атомы, а потом снова собрали, но не прежнюю, а лучше, совершенней. Ту, которой я могла бы стать, если бы все в своей жизни делала абсолютно верно  и точно. 
– То есть, – задумчиво произнесла Мамаша Байль, – они на самом деле дают тебе второй шанс?
– Нет, – быстро ответила Лигда. – Не второй. Первый…
Утром, когда Лигда уже стояла на пороге, Мамаша Байль внезапно ухватила ее за локоть и с каким-то сердито-растерянным лицом, как будто кто-то сейчас собирался сделать несусветную глупость, спросила:
– Скажи, а… туда, в этот твой монастырь, берут таких старых перечниц, как я?
Лигда улыбнулась.
– Знаешь, я, конечно, не спрашивала, но, по-моему, туда берут всех, кто смог найти в себе силы туда прийти…
Спустя двое суток Лигда легко спрыгнула с подножки тяжелого контейнеровоза и, махнув ладошкой, крикнула водителю:
– Спасибо, старина, дай Бог здоровья и удачи твоему младшенькому.
– Спасибо, леди, ваши слова да Богу в уши, – благодарно ответил водитель, у которого до сих пор не прошла оторопь от того, что такая… такая… такая… ну, в общем, одна их тех, чьи фотки можно увидеть только на распечатках самых крутых журналов, вот так запросто оказалась в его кабине. Да еще и снизошла до беседы с ним, простым дальнобойщиком. Она была столь мягка и дружелюбна, что он даже стал гораздо лучше относиться к тем дамам с обложек, которых раньше считал всего лишь высокооплачиваемыми шлюхами. Нет, он был тертым парнем и кое-что понимал в этой жизни, так что его никто не смог бы убедить, что те сучки, что время от времени появляются под объективами камер с какой-нибудь зверушкой на руках, призывая сохранять дикую природу, или занимаются эксгибиционизмом, устраивая стриптиз под лицемерным девизом: «Лучше ходить голой, чем носить меха», все сплошь и рядом такие, как эта леди. Но, если среди них, хоть время от времени, встречаются и такие, значит, не все так плохо в этом мире… Он не удержался и показал ей голофото своих четверых сорванцов и в очередной раз беременной жены и пожаловался, что последняя беременность протекает тяжело и врачи даже предполагают, что может случиться выкидыш…
– Он слышит, – серьезно ответила Лигда и, отвернувшись от контейнеровоза, окинула взглядом такой знакомый пейзаж. Маленькие аккуратненькие домишки зажиточного пригорода с лужайками впереди и желтая крыша закусочной «Тексти наггетс», торчащая из-за крон деревьев…
Едва она переступила порог отчего дома, как мать буквально набросилась на нее.
– Лигда, девочка моя, ну как же так можно?! Ну как ты могла так поступить со своей мамочкой?!! От тебя так долго не было вестей! Я вся извелась! Ну что ты встала на пороге? Проходи же, дай же твоей бедной мамочке тебя обнять! Ох, Лигда, Лигда, ну наконец-то ты вернулась в родной дом!..
Лигда даже слегка обалдела от фонтана искреннего восторга, который обрушился на ее бедную голову. Она ожидала гораздо более спокойного и даже холодного приема. Все выяснилось, когда мамочка, усадив ее на самое почетное место – большое мягкое кресло, стоявшее в центре гостиной (чаще всего она занимала его сама), умчалась на кухню «приготовить своей уставшей с дороги доченьке свежего лимонаду». Сестра, с которой Лигда, буквально атакованная материнским восторгом, успела лишь перекинуться парой слов, скривилась.
– Звонить побежала.
– Кому? – не поняла Лигда.
– Ну этому твоему … Грайргу Иммээлю.
– Кому?!!
Сестра фыркнула.
– А ты что думала, она действительно соскучилась по своей старшенькой доченьке? Да она и не помнит, когда ты последний раз звонила. Иммээлю она сказала, – тут сестра сложила губки и искривила лицо, очень похоже скопировав маску «приличной леди», которая практически приросла к лицу матери, – «да-да, я сама не нахожу места от беспокойства – Лигдочка не звонила уже два месяца, а ведь она так ко мне привязана…»
Лигда откинулась на спинку кресла и расхохоталась. Так вот где собака-то зарыта…
– Вот, возьми, девочка моя, – снова заворковала мамочка, входя в гостиную. В одной руке она держала стакан с лимонадом, а второй на ходу убирала розовенький гламурный терминальчик. – Вот, выпей. И не волнуйся. Твоя мамочка обо всем позаботится.
Лигда сделала глоток. Лимонад был кисловат и с косточками. Как видно, мама делала его в спешке и одновременно с другими, более важными делами. И Лигда даже догадывалась, с какими.
– О чем, мама?
– Обо всем, – твердо заявила мать. – Можешь во всем на меня рассчитывать.
Похоже, она уже четко спланировала и рассчитала, какие выгоды и дивиденды она получит, если заимеет в зятья самого Грайрга Иммээля…
Но Лигда не успела ее разочаровать. Входная дверь отворилась, и на пороге появился сам Грайрг Иммээль, собственной персоной. Похоже, он не только находился где-то поблизости, но еще и в полной готовности сорваться и мчаться. Туда, где объявится предмет его мечтаний.
Мать отреагировала мгновенно. Она вскочила на ноги и, чуть не взвизгивая от восторга, бросилась навстречу, как она была уверена, будущему зятю.
– Грайрг, дорогой, вы видите, что я была права. Ваше предложение привело бедную девочку в полное смятение, и она, конечно же, бросилась домой, чтобы посоветоваться со своей дорогой мамочкой…
– Как ты меня нашел? – удивленно спросила Лигда, не обращая внимания на воркование матери.
– Я… отыскал того типа, Легоэля Гржыжека.
– А он разве знал, где мой дом?
– Нет. Но он покупал тебе квартиру. И ты сама оставила этот адрес в базе данных. В строке, кому сообщить в случае непредвиденных обстоятельств… – Он робко улыбнулся. – Конечно, эти сведения конфиденциальны, тем более что и квартира уже давно не твоя, но у меня много друзей…
– Понятно, – кивнула Лигда и после короткой паузы спросила: – Зачем ты приехал?
– Я… – начал Грайрг и, запнувшись, облизал внезапно пересохшие губы.
– Э-э, дорогая, можно тебя на минутку, – змеиным шипением вполз в их разговор голос матери. И, не давая Лигде опомниться, она вцепилась ей в руку и поволокла вон из гостиной.
Втащив Лигду в кухню, мать тщательно притворила дверь и тут же визгливо заорала:
– Ты что, одурела? Совсем с ума сошла?! Ты знаешь, кто это?  Ты знаешь, какое у него состояние? Ты понимаешь, какой ошеломляющий, великолепный, немыслимый шанс на тебя свалился?
– Знаю, мама, – спокойно ответила Лигда и, усмехнувшись, добавила: – Вот только к Грайргу Иммээлю он не имеет никакого отношения.
– Что? – изумленно переспросила мать. Лигда качнула рукой – привычное, круговое движение в сторону большего пальца против часовой стрелки. Они тысячи раз отрабатывали это движение с братом Игорем. Освобождение от захвата. Левая рука против, а правая по часовой…
– Давай договоримся, мамочка, – я уже достаточно большая девочка, чтобы самой решать, что и как мне делать.
Лицо матери пошло пятнами. Немыслимые, сказочные перспективы, причем не столько для ее дочери – она уже давно не слишком много думала об этих глупых курицах, выпивших столько ее крови, – а для нее самой,  вот здесь и сейчас, на ее глазах рушились и уплывали легким туманом.
– Нет! – взвизгнула она. – Нет! Ты дура, дура, дура! Я не позволю тебе все угробить! Я, я… я… – ее глаза бешено заметались по кухне, а затем торжествующе вспыхнули. Она ринулась вперед и выхватила из подставки самый большой нож. – Я лучше своими руками зарежу, изуродую тебя, чем позволю упустить такой шанс.
Лигда несколько мгновений смотрела на это дрожащее от ненависти и… жажды мишуры, наслаждений, удовольствий существо, будто по какому-то извращенному капризу невидимого режиссера являющееся ее матерью, а потом качнула головой.
– Не получится.
– Что?
Лигда грустно усмехнулась.
– Мама, я действительно уже большая девочка. И ты никак не сможешь… осуществить свои угрозы. – С этими словами она шагнула вперед и, движением левой кисти заблокировав правое предплечье матери, другой рукой ударила ее по локтю, одновременно перехватывая запястье. Мать взвизгнула и выпустила нож. Лигда перехватила его и, подкинув в воздухе, уверенным движением отправила его в полет в сторону дверного косяка. Нож вонзился в него с глухим звуком и задрожал. Мать посмотрела на него расширившимися глазами, лицо ее исказилось, и она… заплакала, судорожно всхлипывая и размазывая по щекам струйки туши, потекшей с тщательно подведенных век (ну конечно, она, настоящая леди, пользовалась только экологически безупречной «легко смываемой тушью»).
– О Господи, – с мукой в голосе простонала она, – ну вразуми ты эту дебилку. Не дай ей совершить несусветную глупость.
А Лигда горько усмехнулась. Как странно было услышать имя Его из уст матери. Да еще с подобной просьбой. Как же сильно извратил Враг наш мир…
– Прости, мама, – тихо произнесла она и толкнула дверь.
Войдя в гостиную, она подошла к Грайргу и погладила его по щеке.
– Спасибо, Грайрг, ты меня удивил.
А он, снова все поняв по ее голосу, сразу же поник. Он, в общем-то, похоже, был совсем неплохим человеком. И с божьей искрой. А в том, что он ничего не знал о том, как на самом деле все обстоит в этой жизни и в чем заключаются истинные ценности, а что есть ложь и мишура, было не так уж много его вины.
– А… можно я… – начал он и тут же осекся. Потому что она отрицательно качнула головой.
– Нет, Грайрг. Завтра я отправляюсь в дорогу. У меня есть только три недели, чтобы добраться до того места, где мне необходимо быть. А оно довольно далеко. Так что у нас с тобой совсем нет времени.
– Три недели? Вот демоны Игура, через неделю у меня показ в «Бич палас», а потом еще биеннале на Кардонате… – Он судорожно потер лоб, а потом решительно взмахнул рукой. – Да и демоны с ними! А можно… я провожу тебя. Или даже отвезу. У меня есть скоростная яхта!
Лигда улыбнулась. Этот мужчина, сильный, уверенный в себе, успешный, сейчас смотрел на нее взглядом, которым мальчишки смотрят на матерей, притащив домой с улицы крошечных слепых щенков. Зная, что никакой надежды нет, но все ж таки надеясь на чудо. Лигда задумчиво провела рукой по его волосам. Что это, очередное или все еще продолжающееся прежнее искушение  или, наоборот, божье провидение, шанс растормошить, оторвать от лжи и подлости Врага и зажечь новую жизнь.  Как это понять? Пожалуй, в этом стоило разобраться…
– Ну хорошо, – с легким вздохом ответила она и с какой-то неожиданной – светлой, чистой, по-детски незамутненной радостью увидела, каким восторгом загораются его глаза.

5

И снова, как чуть больше года назад, Ирайр ступил на землю родной усадьбы у ольховой рощи. Некоторое время он постоял, вдыхая уже слегка подзабытые запахи, а затем двинулся в сторону ольховой рощи. Пожалуй, маленький мальчик дождался-таки свой экспедиции. Поэтому, наверное, следовало извлечь из дупла все эти заботливо спрятанные сокровища…
До дома он добрался через час. Он и на этот раз шел не торопясь. Только вот тело, натренированное безжалостной волей брата Игоря, имело свои представления о том, что теперь  значит не торопиться.
Как и в прошлый раз, отец и мать встретили его с радостью. Прошлогоднее суровое решение деда не имело юридической силы, поскольку вся собственность и деньги семьи уже давно были в ведении отца. Дед сам настоял на этом, когда удалился в свое добровольное затворничество. Возможно, опасаясь того, что его деятельность, от которой он не собирался отказываться (хотя в связи с его отлучением от всех официальных постов и собственным добровольным изгнанием возможности его оказались сильно урезаны), может вновь привести его на грань, и желая максимально обезопасить семью от подобного исхода. Ну а отец вряд ли бы к нему присоединился. Он был сыном деда и по характеру не слишком ему уступал. Но Ирайр тогда подчинился дедову решению, даже не сообщая о нем отцу. Ибо дед, со своим непреклонным характером, мог бы изрядно попортить кровь и отцу, и матери. Тем более что его, Ирайра, это дедово решение совершенно никак не ограничивало…
Вечером он поднялся к деду. Дед встретил его в своем любимом кресле. Но его поза, сурово сжатые губы, взгляд, явно показывали, что сейчас это не просто кресло, а судейский трон. И это было действительно так. Дед ждал виноватого, дабы определить степень его вины.
– Здравствуй, дед, – тихо поздоровался Ирайр, останавливаясь у входа. Дед ответил не сразу. Он еще некоторое время продолжал сверлить его испытующим взглядом, как будто пытался заглянуть в самую глубь его разума и души. Ирайр грустно усмехнулся про себя. Ну разве так помогают человеку раскрыть душу? А где же любовь и сострадание?
– Итак… ты все-таки поступил по-своему, – разлепив губы, холодно произнес дед.
– Да, – кивнул Ирайр.
– И не чувствуешь за собой никакой вины?
Ирайр покачал головой.
– Да нет, чувствую. И очень много… но это ощущение никак не связано с моим поступком.
Дед еще больше нахмурился.
– Что ж, я так и предполагал… – Он помолчал, а затем снова задал вопрос: – И какие твои дальнейшие планы?
– Я около двух недель поживу дома. Может быть, куда-нибудь слетаю. А потом вернусь на Игил Лайм.
Губы деда скривились в презрительную усмешку, и он произнес с заметной горечью в голосе:
– Значит, ты решил встать на Путь Воина…
Ирайр слегка удивился. Дед знает о Пути? Но его удивление быстро прошло. Ну конечно, знает. Ведь он считал всех людей Пути врагами. А врага необходимо изучать. Ирайр вздохнул. Ну что тут поделаешь…
– Я должен разобраться сам, – сказал он и, коротко поклонившись, вышел из каминной.
На следующий день мать потащила его в Тибройг. Как выяснилось, его тело изменилось так сильно, что все его прошлые костюмы в районе талии болтались на нем, как на палке, а вот плечи и рукава пиджаков оказались малы для его почему-то сильно раздавшегося костяка и развившихся запястий. Хотя по всем современным научным представлениям в его возрасте костяк никак не мог претерпеть такие изменения. Тем более за один лишь год. Но Ирайр совершенно не думал на эту тему. Произошло и произошло. Но из-за этого прежние костюмы ему совершенно не годились, и одежду нужно было менять практически полностью. Особенно в свете того, что мать решила, пока Ирайр дома, немного загрузить его светскими визитами. Она никак не оставляла надежды женить его…
В Тибройг они прилетели к обеду. Крайб припарковал аэрол на крыше «Галери Молетт», роскошного торгового центра высшего ценового уровня. Мать тут же потащила Ирайра по дорогим бутикам, увешивая десятками брюк, пиджаков, сорочек, пуловеров и курток, галстуков и носовых платков. Ирайр покорно сносил всю эту экзекуцию. После монастыря он как-то по-другому, гораздо нежнее стал относиться к родителям. Да и к деду тоже. Да, в этом мире немало того, что нас разделяет, но семейные узы – то немногое, над чем Враг еще не поработал столь основательно, как над многим другим. Хотя он старался…
Мужские бутики щедро перемежались женскими. И Ирайр, глядя на всю эту пеструю, роскошно одетую, прошедшую через руки искуснейших пластических хирургов и пользующуюся услугами самых изощренных косметологов, визажистов и парикмахеров толпу, внезапно представил рядом с ними Лигду. И… усмехнулся. Сравнение явно было не в их пользу.
– Что такое, сынок? – забеспокоилась мама. – Ты кого-то увидел? – она с любопытством завертела головой. – Ой, ну конечно, кузина Табби. Ну иди, поздоровайся.
Ирайр покосился на мать. Судя по ее довольному виду, он понял, что кузина Табби явно появилась в этом месте и в это время не случайно.
Обедать они полетели в «Шот Белот», маленький уютный приморский ресторанчик. Ирайр не был в нем чертову уйму лет. В отличие от прошлогодней родственницы, кузина Табби оказалась довольно милой девушкой. И это его вполне устраивало. Всю дорогу до «Шот Белот» они чинно сидели на большом диване родительского аэрола, и кузина рассказывала ему о новинках театрального сезона. Так что когда аэрол приземлился на ресторанной парковке, он с искренней предупредительностью подал ей руку, помогая выйти из салона. Но едва он направился к ресторанчику, как на него повеяло опасностью. Ирайр замер, пытаясь понять, откуда эти ощущения, и настороженно озираясь по сторонам. На первый взгляд все было спокойно. Но ощущение опасности все усиливалось.
– Мама, Табби, – негромко позвал он ушедших вперед женщин, увлеченно занятых разговором. И в этот момент двери ресторанчика распахнулись и на пороге появился мускулистый молодой мужчина, одетый в тугие джинсы с широким ремнем, кроссовки и шейный платок, в данный момент прикрывающий низ лица. В руках у него был тяжелый штурмовой лучемет.
– О боже, – выдохнула мать, – СИТА…
Их ввели в ресторанчик и втолкнули в небольшую, человек на двадцать, толпу посетителей и обслуживающего персонала, которых выстроили вдоль стены.
– Ты прав, Жжоб, – весело заявил мускулистый, – птички начинают слетаться. Причем жирные птички. Еще несколько аэролов, и у нас будет достаточно заложников, чтобы у прокурора не было иного выхода кроме как договариваться с нами.
Мужчина, сидевший за столиком у окна, презрительно усмехнулся.
– Я всегда прав…
Ирайр, прикрыв глаза, стремительно погружался в молитву. Что делать, Господи, что делать? Подай знак. Эти люди не ведают, что творят. То есть им, конечно, кажется, что они все очень хитро и правильно спланировали. И что их идеи, их борьба, их самопожертвование позволяют оправдать любую кровь, потому что в конечном счете принесут кому-то там, в будущем, больше счастья. Но ведь это от Лукавого. Это совершенно не тот, не верный путь. Их непременно следует остановить. И я, совершенно точно, смогу это сделать. Но я ведь еще даже не Воин. И тут люди, среди которых моя мать. Сколько из них может погибнуть от моего недостаточного умения? Здесь же не голофильм, где герой всегда успевает в последнюю секунду первым нажать на курок. Да даже если и погибнут только эти заблудшие души, насколько Я остановлюсь на своем пути? Но, если я не рискну ничего предпринять, а потом кто-то все-таки погибнет, прощу ли я себе, что даже не попытался? Ведь их гибель тоже будет моим  убийством…
Ирайр открыл глаза. Господь молчал. Похоже, это было испытанием.  И Господь желал посмотреть, что решит Ирайр и как он воплотит в жизнь это решение…
Ирайр обвел взглядом зальчик. Террористов внутри было четверо. Тип за столиком, разрядник которого лежал перед ним на столе, тот самый мускулистый со штурмовым лучеметом и еще двое, один из которых маячил в проеме двери, ведущей в кухню, а второй у окна. Судя по всему, где-то на кухне, скорее всего у задней двери, был еще как минимум один. А то и двое. Много. Для него одного очень много. Но пока они здесь одни, без полицейских, источники опасности ограничены только террористами, и нет вероятности получить случайный разряд от полицейских, которые вполне могут с испугу стрелять, если внутри начнет происходить что-то им непонятное. К тому же, если грамотно расставить  террористов, можно значительно увеличить вероятность, что и их суматошные разряды тоже никого не заденут. Но для этого требовалось, чтобы их оружие было направлено в точку, далеко отстоящую от той, в которой собраны заложники. И значит, ему было необходимо покинуть толпу.
– Сколько их? – довольно громко спросил он.
– Ирайр, что ты задумал? – испуганно воскликнула мать. Но он лишь чуть растянул губы в неуклюжей улыбке и повторил вопрос:
– Сколько их?
– Ше… шестеро, – заикаясь пробормотал какой-то полный тип в слегка помятом смокинге. Наверное, метрдотель. Значит, в кухне двое…
– Ба-а-а, – злобно ухмыляясь, заговорил тип за столиком, – у нас обнаружился храбрец. А ну-ка, Дайгер, притащи-ка его сюда.
– Ирайр, – испуганно прошептала мать. Но он лишь качнул головой, прося не вмешиваться. А в следующее мгновение рука мускулистого, ухватив его за горло, выдернула из толпы и швырнула на пол. Под ноги сидящему за столиком главарю. Первый шаг оказался успешным.
– И кто это у нас такой смелый? – презрительно кривя губы, продолжал сидящий. – Дорого упакованный отпрыск богатенького папашки, накачавший мыщцу в престижном фитнес-клубе? Да еще и насмотревшийся всяких крутых боевиков? А что ты скажешь на это, сопляк? – злобно выкрикнул он и, схватив со стола свой разрядник, всунул его дуло Ирайру в рот. Со стороны толпы раздался донесся испуганный всхлип матери.
– Ну как теперь у нас с героизмом? – издевательски-торжествующе произнес главарь.
Ирайр покосился по сторонам. Подготовка была почти закончена. Спектакль, срежиссированный им (хотя главные «актеры» даже не подозревали об этом), подошел к свой кульминации. Мускулистый находился за его спиной, тип у окна чуть оттянулся от него, чтобы столик главаря не загораживал ему панораму разворачивающегося веселого действа, а из-за спины типа, торчавшего в проеме двери, высунулись рожи еще двух террористов. И только разрядник главаря при таком расположении действующих лиц мог представлять опасность для заложников. Но его Ирайр уже контролировал. Хотя сам главарь об этом даже не догадывался. Ирайр прикрыл глаза, снова погружаясь в молитву.
– Ба-а-а, – вновь затянул главарь, – да мы, оказывается, вовсе и не такие храбрые. Нам уже страшно. Мы даже зажмурили наши гла…
Закончить он не успел. Ирайр дернул головой, перехватывая ствол разрядника зубами, и, стремительным движением выбросив руки вперед, схватил со столика стоявшие на краю чашку, блюдце и дозатор с сахарным песком. Разрядник во рту дернулся, выбрасывая разряд, который пробил щеку и выбил кусок в мраморной плитке, покрывавшей пол. Во рту засолонело, но Ирайр еще сильнее стиснул зубы и, не обращая внимания на то, что главарь начал остервенело давить на курок, раскурочивая его щеку новыми и новыми разрядами, резким движением головы вырвал лучевик из его рук, одновременно с силой бросая чашку, блюдце и дозатор в головы тех троих, что столпились у кухонной двери.
Твердый кусок фарфора, с силой пущенный умелой рукой, – довольно опасный снаряд. Во всяком случае, его очень сложно остановить височной костью. А при сильном ударе в височную кость или, скажем, лоб человек как минимум мгновенно теряет сознание, если не погибает на месте (впрочем, Ирайр изо всех сил надеялся избежать подобного развития событий). Так что спустя пару мгновений у него оказалось на три противника меньше. Но оставшиеся двое уже опомнились и сейчас как раз поднимали оружие, направляя его в сторону Ирайра. Поэтому он качнулся вправо и, развернувшись на каблуке, ушел за спину главаря, одновременно выплевывая разрядник в подставленную ладонь. Расчет был на то, что террористы не будут стрелять в главаря, во всяком случае, сразу. Хотя по поводу мускулистого у Ирайра были некоторые сомнения. В крысиных стаях, структуру которых, как правило, чаще всего и повторяют террористические организации, высокомерно полагая, что изобрели нечто новое, прогрессивное, никогда до сего момента в природе не встречающееся, всегда есть второй,  мечтающий занять место первого. И именно он один способен не задумываясь нажать на курок, в случае если жизни главаря угрожает опасность. Остальные, как правило, тормозят. Ибо в любой иерархической структуре главный – наиболее защищаем. В отличие от рядовых, которыми можно жертвовать направо и налево, демонстрируя всем – и соратникам, и обществу – непреклонность борцов и их способность отдавать свои жизни во имя победы их идеалов… Но второй чаще всего давит на курок. Ибо это простое движение сразу же воплощает в жизнь все его тайные мечты, выводя его на первую позицию. Во всяком случае, так им рассказывал отец Дитер.
Почему он затронул эту тему, Ирайр сейчас уже и не помнил, но он бы не поручился, что одной из основных причин этого не было то, что преподобный знал,  что Ирайру очень пригодятся эти знания… Так что, если мускулистый и был тем самым вторым, его следовало опасаться больше всего и вывести из строя в первую очередь. Луч и разряд полыхнули одновременно, подтверждая опасения Ирайра. Для луча штурмового лучемета человеческое тело – не слишком стойкая преграда. Мускулистый, похоже, рассчитывал одним выстрелом убить сразу двух, так сказать, зайцев. Но Ирайр успел дернуть главаря, уведя его с линии луча, и одновременно всадить разряд в ключицу мускулистого. Тот дернулся и, выпустив лучемет, с грохотом покатившийся по полу, со стоном схватился за плечо. Ирайр развернулся к последнему террористу, испуганно переводящему взгляд то на главаря, то на мускулистого, то на дуло разрядника Ирайра, и тихо приказал:
– Брось оружие…
Вечером, после больницы и короткого допроса, ускользнув от толпы журналистов, над которыми реяла стая голокамер, буквально набросившихся на него, едва он вышел из приемного покоя (от госпитализации он отказался), Ирайр лежал в своей комнате. Его щека была покрыта толстым слоем регенерирующего геля. Дверь тихо отворилась, и на пороге появилась мать с подносом, на котором стоял стакан свежевыжатого морковного сока.
Она подошла к кровати и, присев на краешек, повернулась к нему.
– Вот, выпей. Доктор сказал, что тебе нужны витамины.
Ирайр усмехнулся про себя. Да уж, в тот момент, когда полость его рта наполовину забита гелем и поддерживающей подушкой, ему только сока и не хватает. Но говорить ничего не стал и, взяв стакан, послушно отхлебнул.
– Ирайр, Ирайр, – горестно прошептала мать, – ну зачем ты в это ввязался? Ведь для этого же существует полиция и Федеральное бюро. Нам нужно было только немного потерпеть, и все бы окончилось благополучно. Они же не собирались никого убивать. Им надо было только, чтобы генеральный прокурор подписал постановление об освобождении из тюрьмы троих их товарищей…
– И я должен был позволить им сделать это? – тихо спросил Ирайр. – К тому же подумай, чем бы они занялись позже, вместе  со своими освобожденными товарищами.
– Это – не наше дело! – со страдальческим лицом произнесла мать. – Ты не должен  был вмешиваться. Сам же видишь, к чему это привело. Ты просто чудом остался жив, просто чудом. А если бы тот человек повернул ствол своего оружия на пару сантиметров в сторону. Ты бы погиб!
Ирайр прикрыл глаза. Ну конечно, мать даже не подозревала, что его щека изначально была предназначена им на заклание. То есть, если бы главарь не воткнул разрядник ему в рот, наверное, пришлось бы пожертвовать чем-то другим, какой-нибудь еще частью тела. Он знал это совершенно точно. Ибо не бывает победы без жертвы. И только в дешевых голобоевиках герой лихо косит толпы врагов, отделываясь маленьким мужественным шрамом. Но он не собирался рассказывать об этом матери. Зачем? Ведь самое главное в том, что он смог, сделал, причем не отяготил свою душу ни одной смертью. За это изуродованная щека – не слишком большая плата…
Следующий день принес проблемы. Первые репортажи о столь необычно закончившейся попытке захвата заложников, да еще предпринятой одним из лидеров СИТА, которого долго и безуспешно разыскивала полиция, так распалили интерес публики, что на их усадьбу обрушились толпы журналистов. И если после того как дворецкий, с помощью Крайба и повара, выкинул нескольких особенно настойчивых из дома и запер входные двери, включив поле подавления, не позволяющее голокамерам держаться в воздухе в радиусе сотни ярдов от дома, большинство журналистов всего лишь бродило по окрестностям, надеясь на удачу, двоим удалось проникнуть внутрь дома. Причем дворецкий лично открыл перед каждым из них дверь и принял плащи. Впрочем, Ирайр узнал об этом уже около полудня. А до этого он, слегка досадуя, что из-за назойливых репортеров ему не удастся, как он собирался, проехаться на Бретере, спустился в библиотеку. За год в монастыре он как-то привык и начал получать удовольствие от настоящих книг – напечатанных на простом пластике или, даже на бумаге, и в твердой на ощупь обложке. Так что сегодня он, едва ли не впервые, с некоторым благоговением открыл высокие шкафы со скрипучими застекленными дверцами и, будто Ийхад-мореход из древней восточной сказки, по локоть погрузил руки в сундук с сокровищами, которые до того, как с его глаз спала пелена, казались ему просто валунами и стенами…
Отец появился в библиотеке за пять минут до полудня.
– А, вот ты где, сынок… А тебе можно вставать?
Ирайр, едва ли не погребенный в завалах книжных сокровищ (оказывается, в библиотеке были тома, которым насчитывалось уже больше трехсот пятидесяти лет), поднял на отца глаза и улыбнулся.
– Папа, небольшая дырка в шкуре – слишком ничтожная причина, чтобы удержать меня в постели.
Отец улыбнулся в ответ, качая головой.
– Ну что ж… тогда ты, может быть, выполнишь одну мою просьбу.
– Конечно, папа, – кивнул Ирайр.
– Не торопись, – прервал его отец, – сначала выслушай. Дело в том, что у нас дома сейчас находится сам Гэйги Рагиант. Ты помнишь, кто это?
Ирайр кивнул.
– «Панорама Гэйги» на ТАНТА. Отец кивнул и добавил:
– А также 7,3 процента акций «ТАНТА Эспесиаль интертейнмент». Я уже около полугода по своим собственным причинам пытался организовать нашу с ним встречу. И до сегодняшнего дня единственное, чего мне удалось добиться, так это сообщения, что меня «внесли в лист ожидания». А сегодня утром, – тут он усмехнулся, – со мной вдруг связывается даже не его личный секретарь, к которому мне удалось пробиться только через полтора месяца усилий, а сам Гэйги Рагиант, собственной недоступной персоной. И заявляет, что не против встретиться со мной именно сегодня и в моей усадьбе.
Ирайр понимающе усмехнулся. Отец между тем продолжал:
– Конечно, для того чтобы догадаться, в чем причина подобного неожиданного благоволения, не надо быть семи пядей во лбу. Но я сразу предупредил, что единственное, чем смогу ему помочь, так это попросить тебя о встрече, что совершенно не гарантирует твоего согласия. Ибо ты у нас уже довольно большой мальчик и привык сам принимать решения по поводу того, что и как тебе делать. Он согласился. Но в процессе сегодняшней встречи мы вышли на такие договоренности, что если ты ему откажешь, мне будет чрезвычайно неловко, – отец снова улыбнулся, но на этот раз виновато.
– Не волнуйся папа, никаких проблем. Тем более что хоть что-то в голокамеру все равно придется сказать. Потому что иначе эти, – он кивнул в сторону окна, – напридумывают такого, что вам с мамой придется несладко. Впрочем, – он вздохнул, – они ведь все равно напридумывают. Так что держитесь…
– Нам с мамой?.. – переспросил отец. Ирайр окинул его спокойным взглядом.
– Ну ты же помнишь, я на следующей неделе улетаю обратно, на Игил Лайм. А там до меня не сможет добраться ни один репортер. Уж можешь мне поверить.
– Я думал, что ты подождешь хотя бы до выздоровления. Доктор Эжели говорил, что рана чрезвычайно неприятная и…
Ирайр покачал головой.
– Нет. У меня нет времени. Я должен вернуться к концу месяца. А что касается раны, то не волнуйся. Там  у меня все заживет быстрее, – он уверенно улыбнулся. – Ну ладно, где мы будем встречаться с господином Рагиантом?
– Я думаю, он уже ждет тебя в синей гостиной.
Гэйги Рагиант действительно сидел в синей гостиной. Его оператор давно настроил голокамеры, установил свет и проверил звук и теперь тихо сидел в дальнему углу, скрючившись за переносным пультом. Конечно, Рагиант и сам умел неплохо управляться с камерами, но с некоторых пор он взял себе за правило не возиться со всякой технической ерундой. А сосредотачиваться на главном. На том, что у него получалось лучше всего. А именно – делать новости. Для голорепортера это обычная фраза. Так, с гордостью, говорят про себя едва ли не все, чья профессия готовить выпуски новостей. Но в случае с Гэйги Рагиантом этот давно уже ставший расхожим штамп являлся самой что ни на есть истинной правдой. Ибо всем, чего выходец с Пило Таламы, глухой аграрной колонии, заселенной преимущество смуглокожими атилосами, сумел добиться в этой жизни, он был обязан именно этому своему умению.
Этот талант Рагиант обнаружил у себя в двадцать три, когда молодой юноша с Пило Таламы отчаянно пытался хоть как-то пробиться в совершенно новом и чуждом для него мире, хватаясь за любую работу, которую только мог найти. Он прошел уже много ступенек, начав, как большинство таких же, как он, экономических иммигрантов, с чистки обуви и мойки посуды в «Тексти наггетс», но, быстро поняв, что это к концу жизни в лучшем случае приведет его к съемной каморке, такой же, как он, жене-иммигрантке, куче кое-как одетых ребятишек и социальной пенсии, решил не задерживаться на этой ступеньке, а продолжать искать то, что поможет ему не только более-менее устроиться в этой жизни, но еще и подняться в ней. Хотя бы до уровня хозяина небольшого кафе или владельца пункта «рент-а-кар». Тогда у него были еще очень скромные мечты…
Это случилось, когда он, меняя занятия и осваивая новые профессии, на некоторое время оказался в должности техника по обслуживанию голокамер в одном из сервисных центров. В тот момент он снимал комнатушку под крышей в одном из дешевых муниципальных коммунальных домов в Ист-сайде, построенном прямо над коробкой разгонного участка трассы турбоэкспресса. В больших городах земля дорогая, поэтому приходится выжимать максимум из каждого квадратного ярда, вгрызаясь глубоко в землю или вздымая здания высоко в небеса. Но все-таки разгонный участок трассы турбоэкспресса – не слишком хорошее соседство, поэтому здесь город построил дома для совсем уж малоимущих. Типа Рагианта. Хотя и в этих домах были разные по цене комнаты. Например, рядом с Гэйги квартировал довольно импозантный старик тоже из атилосов, занимавший комнату раза в четыре больше, чем каморка Рагианта. Даже с ванной комнатой, а не с «совмещенным душем», представлявшим собой выдвигающийся над прикрытым крышкой унитазом сосок, как у Гэйги, и еще с местом под стиральную машину. И с балконом, расположенным прямо над разгонным коробом. Старик был ветераном флота. Одиноким как перст, но получающим неплохую пенсию. В принципе, на свою пенсию он мог бы снять жилье и получше, но старик говорил, что его вполне устраивает его комната, а соседство трассы ему даже нравится, потому что когда турбоэкспресс набирает скорость, дом мелко трясется, совсем как его крейсер при выходе на маршевый режим. Он был довольно нелюдим, но к юному Гэйги почему-то отнесся с каким-то трудно объяснимым расположением, пару раз даже пригласил выпить иллоя. А Гэйги с завистью рассматривал голофото, развешанные по стенам, и уже изрядно поношенный, но чистый и отутюженный парадный мундир со знаками отличия, нашивками и медалями, который был гордо вывешен в шкафу с прозрачными стеклянными дверками.
Через некоторое время, окончательно освоившись в сервисной мастерской, Гэйги завел привычку после окончания работы брать какую-нибудь голокамеру из подменного фонда и по дороге домой снимать все, что попадется на глаза. У них в мастерской поговаривали о том, что если сделать удачный кадр-другой, то на этом можно заработать десяток кредитов, выложив получившиеся кадры на каком-нибудь из обменных порталов. Жилжи, работавший в сервисном центре дольше всех, даже врал, что один чувак заработал как-то целых полторы тысячи кредитов, сделав всего лишь удачный кадр падения обычного листка на засыпанный опавшими листьями тротуар. На обменных порталах кто только не пасся, и получившийся кадр заинтересовал какого-то дизайнера по интерьеру. Да так, что тот скачал самую «тяжелую» и, соответственно, самую дорогую его версию. И оформил ею в виде панно квартиру какого-то гламурного типа, после чего точно такое же панно захотели еще несколько десятков его самых богатых поклонников… Но это уже было из области сказок. Хотя тридцать кредитов Гэйги все-таки удалось заработать. Правда, за полгода…
Идея осенила Рагианта поздно вечером, когда он возвращался домой в подземке, тупо пялясь на голоэкраны, которыми был увешан каждый свободный кусочек стен и потолка вагона. В городе набирали силу очередные выборы, но у него тогда еще не было даже постоянного вида на жительства, так что весь этот шум проходил как-то мимо него. Ну за исключением того, что он не упускал случая появиться рядом с каким-нибудь пунктом по раздаче футболок и бейсболок с портретами кандидатов. Они были вполне приличного качества, и это означало, что ему не придется лишний раз тратиться на покупку очередной вещи, а что на них было нарисовано – его не очень волновало. Итак, он ехал домой, тупо мусоля челюстями кусочек уже абсолютно безвкусного каучука и пялясь в торчащий прямо перед носом голоэкран, на котором очередной кандидат в куда-то там от чего-то там громогласно обличал действующего мэра, обещая, что уж они-то, в случае победы на выборах тут же сделают чистыми даже самые глухие и отдаленные переулки, наведут порядок с преступностью и резко повысят уровень безопасности на общественном транспорте.  Почему он тогда выделил эти слова, Рагиант и сам до конца не разобрался. Но у него сразу что-то забрезжило, какая-то мысль, которую он вытянул из глубин своего уже изрядно развитого и жаждущего шанса приподняться разума. В голове сложилась цепочка: «старик-ветеран – балкон – разгонный короб турбоэкспресса – кандидат в мэры». Нет, над коробом было установлено защитное поле, но, как Гэйги удалось совершенно случайно узнать, во время разгона оно отключалось. Какой-то там паразитный резонанс. Да и что может случиться за три с половиной секунды, за которые экспресс преодолевал разгонный участок?.. Выйдя из подземки, Гэйги двинулся к дому, напряженно прокручивая в голове все более четко складывающуюся цепочку. Пока наконец, когда он уже ехал в лифте, она окончательно не оформилась в то, что Жилжи называл «раскадровка».
В тот вечер Гэйги напросился к старику в гости. И не пожалел денег на бутылку рома, который старик любил добавлять в иллой. От рома старик подобрел и, откинувшись на диване, погрузился в воспоминания. Тем более что Гэйги рассказал ему, что задумал сделать фильм о старом и заслуженном ветеране флота. А голокамера беспристрастно фиксировала старика, уютно устроившегося на диване, стену с фотографиями, мундир с нашивками и медалями и… мелкое дребезжание этих медалей в тот момент, когда внизу разгонялся очередной турбоэкспресс.
На следующий день Гэйги не пошел на обед в кафе, а засев за терминал в мастерской, выкачал из сети координаты предвыборной штаб-квартиры того самого мэра, который так ратовал за безопасность общественного транспорта. А еще смонтировал из сделанных вчера записей несколько роликов на минуту, а также на сорок и двадцать секунд. Его точно в тот день посетило вдохновение, потому что ролики получились – ну пальчики оближешь, чего с его тогдашним опытом и умением обращаться с монтажной программой просто быть не могло.
Закончив работу, Рагиант разместил получившиеся ролики на паре обменных порталов. Хотя, в принципе, рассчитывать на то, что они кого-то заинтересует особенно не приходилось. Слезливо-слащавая картинка ветерана, сидящего в своей каморке под следами былой славы и вспоминающего о былом, – ну что в этом может быть интересного? Но ему требовалось подготовить иллюзию,  что все случилось спонтанно, неожиданно и он никак не мог планировать ничего подобного. Несмотря на свои молодые годы, Гэйги уже тогда осознавал необходимость тщательной подготовки и всестороннего обеспечения своих планов.
Спустя два дня он вновь разорился на бутылку рома и напросился в гости, результатом чего явилась пара новых роликов – уже «весом» минут в пять-шесть. Он снова выложил их на порталы. Одновременно скачал из сети расписание движения турбоэкспрессов с соседнего вокзала и рассчитал, в какой момент головной вагон появляется на том участке короба, над которым был построен их дом. Избирательная кампания между тем вовсю набирала обороты. Рагиант сумел приобрести майку с портретом того кандидата, который его интересовал, купил на распродаже старую клюшку для гольфа и во время очередных посиделок сделал несколько кадров в сторону балкона, дабы рассчитать, где установить камеру, чтобы в ее поле зрения не попало то, чего не следовало. А также незаметно пронес на балкон клюшку для гольфа. Все было готово…
Наконец, когда до выборов осталось четыре дня, он снова купил бутылку рома и появился у старика. Тот принял его радушно. Они как обычно попили иллоя, а затем Гэйги, под предлогом того, что он задумал интересный кадр – старик на балконе, на фоне звездного неба, будто некий древний капитан на мостике своего корабля, предложил ему выйти. Дальше все было сделано четко. Старик сделал шаг, оперся на перила, уже заметно вибрирующие от приближающегося состава, и… не успев даже осознать, что произошло, полетел вниз. Клюшка для гольфа, как он и ожидал, оказалась вполне приемлемым инструментом, позволившим как надо подбросить ноги старика и не попасть в кадр.
Рагиант снимал падающее тело до того момента, пока оно не рухнуло на проносящийся в разгонном блоке состав. А затем тщательно отсмотрел кадры на предмет того, чтобы в движении губ кувыркающегося старика полицейские программы не усмотрели какой-нибудь крамолы. Конечно, у него не было полицейских программ, позволяющих установить это со стопроцентной точностью, но, судя по всему, все было нормально. Старик не пытался в последние мгновения произнести имя убийцы, а лишь испуганно орал.
На следующий день Рагиант появился в штаб-квартире кандидата. Там был полный бедлам. Он два с половиной часа ловил в коридорах за рукав куда-то спешащих людей, тыкался в разные кабинеты, пока наконец после долгих расспросов не оказался в какой-то комнатушке перед толстым мужчиной в жилетке и мятой рубашке с закатанными рукавами.
– Ну что там у тебя, парень? – недовольно буркнул толстяк, отхлебывая кофе из пластикового стаканчика.
– Вот, сэр, – скромно произнес Гэйги, протягивая флешь-кристалл с записью.
Тот сцапал кристалл, воткнул его в приемник и, быстро перебирая пальцами по клавиатуре, раскрыл файл. Несколько мгновений он пялился на изображение старика, сидевшего на диване под своими флотскими голофото и рядом с мундиром в шкафу, а затем скривился.
– И ради этого ты отвлекаешь меня от работы? Парень, тебе лучше…
– Но, сэр, вы же выступаете за безопасность общественного транспорта? – прервал его Рагиант.
– И что? – не понял тот.
– Так этот благородный джентльмен погиб. Такое несчастье – упал со своего балкона прямо на разгоняющийся экспресс.
Толстый мужик несколько мгновений непонимающе смотрел на него, так что Рагиант был вынужден даже пояснить:
– Там второй файл, сэр… это ужасно. Это нельзя так оставлять. Такие добрые и заслуженные люди не должны гибнуть из-за того, что политики уделяют слишком мало внимания безопасности на общественном транспорте.
И тут на лице мужика внезапно появилось понимание. Он торопливо раскрыл следующий файл и несколько мгновений напряженно всматривался в лицо падающего старика. Потом вновь открыл предыдущий. Гэйги ждал. Мужик возбужденно прикусил губу, а затем потянулся к терминалу.
– Изби, Джонт – пулей ко мне, – отрывисто бросил он, а затем, набрав другой номер, вальяжно откинулся на спинку стула и произнес: – Лайл, можешь закупать шампанское. Дело в шляпе. У меня появилась «бомба»! – После чего соизволил-таки обратить свое внимание на скромно стоящего перед ним Рагианта. – Ну, парень, можешь считать, что поймал удачу за хвост…
Потом их было много – сделанных им новостей. Нет, он этим не злоупотреблял. И чем выше он поднимался, тем реже этим занимался. На того, кто вознесся высоко, направлено слишком много глаз. Более того, после этого первого случая он всего лишь дважды «делал новости» о гибели своих визави. В остальных случаях все было гораздо безобиднее. Несколько пакетиков «дури», подброшенных в ванную и на кухню известной актрисы, дающей интервью по поводу того, что она избавилась-таки от наркотической зависимости и теперь на дух не переносит наркотиков. Ну а затем несколько звонков, приведших отчаянно сражающуюся со своим организмом актрису в крайне нервное состояние. Пари с одним пожилым конгрессменом, бившимся об заклад, что за следующие сутки он выступит с предвыборной речью в одиннадцати городах. И таблетка сильного слабительного, незаметно подброшенная ему в стакан. И каждый раз Рагинат оказывался отнюдь не единственным, кто раскручивал скандал, но наиболее подготовленным  к нему и потому выжимавшим из него больше других. Что неизменно поднимало его на следующую ступеньку. Этот мир устроен так, что успех в нем возможен только лишь для тех, кто наиболее гибок и безжалостен к остальным и готов идти по головам. Хотя с экранов и страниц СМИ все говорят совершенно о другом…
Когда распахнулась дверь, и в гостиной появился парень, Рагинат поднялся на ноги и, нацепив на лицо уже давно отработанную улыбку, двинулся навстречу, окидывая его цепким взглядом. Неплохо, неплохо… Парень был красив и фотогеничен. Его не портила даже нашлепка на щеке, удерживающая на ране регенерирующий гель. Да, он не зря выбрал его, чтобы слегка приподнять свой несколько… поскучневший рейтинг. Гибель такого красавчика особенно зацепит женщин. А женщины – самая массовая и благодатная аудитория любых массовых СМИ, ибо чаще всего реагируют гормонами и редко берут на себя труд попытаться что-то проанализировать.
– Рад, что вы нашли время для встречи со мной, уважаемый Ирайр, – заговорил Рагиант. – Я вас долго не задержу.
– Благодарю, – спокойно кивнул парень, устраиваясь в кресле напротив.
Рагианта внезапно кольнуло нехорошее предчувствие. Парень был как-то неестественно спокоен для молодого человека, только вчера вступившего в схватку с шестью вооруженными террористами и одержавшего в ней верх. И получившего при этом пусть и не слишком опасную, но, как сказали ему доктора, чрезвычайно болезненную рану. Нет, ему, конечно, сильно повезло. Об этом в голос твердили и полицейский лейтенант, и комиссар полиции, и агенты федерального бюро, прибывшие забирать террористов. Ибо на самом деле у него не было практически никаких шансов уцелеть в этом своем безумном предприятии. Но он уцелел. И стал героем. А герои, и это Рагиант знал совершенно точно, долго не живут. Таков непреложный закон жизни. Так почему бы, если все уже предопределено, не попытаться слегка подправить  сроки будущей гибели героя, в пользу человека, никогда не лезшего в герои. Но зато и никогда не упускавшего случая прославить того или иного героя, умело готовя для самых свободных людей самой свободной и демократичной страны этой вселенной то, чего они так жаждут – сенсацию! Ну и заодно слегка округляя свой рейтинг и свое финансовое положение. А ребята из СИТА, которых Рагинат собирался натравить на этого героя (люди так просто управляемы), также не останутся внакладе. Они получат хорошую прессу. Так что этот мир просто сделает еще один обычный оборот и пойдет дальше, ни на йоту не отклонившись от своих непреложных законов…
– Что ж, тогда давайте начнем. Скажите Ирайр, я понимаю, что для боевого офицера и кавалера Малой рейдовой звезды (Рагиант всегда тщательно и скрупулезно собирал информацию даже о своих обычных объектах, не говоря уж о тех, которые были им предназначены в сенсации) было совершенно нестерпимо просто стоять под дулом террористов, но все-таки, как вы решились?
Парень спокойно улыбнулся и тихо ответил:
– То, что я совершил, имеет не слишком большое отношение к моей прошлой службе и к полученным наградам. Я ведь служил в составе экипажа, а не в десанте, и нас не особенно готовили к действиям в, так сказать, плотном контакте…
– Вот как? – прервал его Рагиант. – А что же тогда повлияло на ваше решение?
– Год, проведенный мной в одном дальнем монастыре. И слова наставника, – парень сделал паузу и, чуть повысив голос, как будто то, что он собирался произнести, было неким лозунгом, девизом, тем, что должно определять всю его жизнь, твердо произнес: – «Можешь – значит, должен!»…

6

Сержант Конахи сидел за стойкой дежурного и лениво обмахивался газетой. День был жарким. А у них в участке барахлил климатик. Ремонтников вызвали еще с утра, но, как видно, проблемы с климатиком были не у них одних. Так что ремонтники еще не приехали. Впрочем, это было вполне объяснимо. Их участок располагался в районе, примыкавшем к порту, и у них частенько бывали скачки напряжения, вызванные работой портовых магнитных катапульт. Хотя портовое начальство утверждало, что это все слухи, поскольку у них своя внутренняя силовая сеть и накопители, а также мощная защита от наведенных токов, но Конахи сам жил в этом районе и частенько наблюдал, как по вечерам, во время работы магнитных катапульт, мерцают панели освещения. Так что и сети, и защита, конечно, были, что неоднократно подтверждали всяческие комиссии, но, похоже, кое-кто из руководства порта предпочитал здорово экономить, временами если не отключая защиту полностью, то изрядно снижая ее эффективность. Ибо и сети, и генераторы, и накопители в порту были довольно старыми и изношенными. И ресурсов, чтобы справиться с грузопотоком, который в те времена, когда все это строилось, был куда как меньше, частенько не хватало. Поэтому руководству порта приходилось выбирать – либо защита, включенная на полную мощность, либо лишняя сотня грузовых контейнеров, заброшенная на орбиту. И не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, каким оказывался этот выбор. Впрочем, большинство местных жителей так или иначе были завязаны на порт. И поэтому не шибко жаловались, а чаще даже покрывали своих начальников. Ведь если порт все-таки прикроют, – где искать работу?
Того типа сержант не замечал до самого последнего момента – пока он не распахнул дверь и, шагнув внутрь, не оказался в зоне действия стандартных запаховых сенсоров, каковыми оборудованы все полицейские участки не только столицы, но и самого глухого захолустья. Ну а стоило ему там оказаться, как не заметить его уже не осталось никакой возможности – по всему полицейскому участку тут же взвыли сирены.
– Ты, это… стоять! – заорал сержант, суматошно вскакивая со стула и хватаясь за штатный разрядник, болтающийся на боку. Он уже и забыл, когда последний раз вытаскивал его из кобуры. Народ у них в районе был хоть и буйный, но с пониманием. И потому оружием полицейские пользовались редко. Предпочитали разговаривать. Тем более что, если палить направо и налево, можно и на заточку нарваться где-нибудь в темном переулке, возвращаясь после дежурства. Нет, когда все по понятиям, то дело другое, но если понятия вступают в противоречия с законом, то… лучше все решать по понятиям. Целее будешь.
– Стою, – спокойно отозвался тот.
Конахи окинул его настороженным взглядом и нетерпеливо покосился в сторону лестницы. Ну где лейтенант? Судя по тому, как отреагировали сенсоры, стоявший перед ним тип был птицей высокого полета. Сержант даже не рискнул отвести от него глаз и посмотреть на монитор терминала, на котором явно высветилась информация о незнакомце. Ну его от греха. Лучше подождать, пока не появится кто-то еще. А пока постоять тут просто с разрядником в руке. Мало ли что…
Дверь на лестницу, ведущую на второй этаж, с грохотом распахнулась, и на пороге возникла дородная фигура лейтенант Бигля.
– Конахи, – взревел он, – ты что, с ума сошел? Какого дьявола ты включил сирену? Я весь облился! – и он выпятил живот, демонстрируя здоровенное пятно от кофе на рубашке.
– Это не я, сэр, – четко отрапортовал сержант, – вот, сэр. При появлении этого гражданина сработали запаховые сенсоры.
– Да? – удивился лейтенант, окидывая гражданина озадаченным взглядом. – И кто он такой?
– Я пока не смотрел, сэр, – доложил сержант и на всякий случай приподнял повыше разрядник, – решил сосредоточиться на контроле ситуации. Так сказать, во избежание…
– Хм, – хмыкнул лейтенант, – ну хорошо, контролируй. Я сейчас сам погляжу.
С этими словами он зашел за загородку и, согнувшись, уставился на монитор. Спустя полминуты он распрямился и окинул стоявшего перед ним человека заинтересованным и несколько уважительным взглядом.
– Так это ты прикончил старину Джакопо, парень?
Сержант про себя ахнул. Ничего себе птичка… Он поудобнее перехватил разрядник. Пожалуй, с этим парнем надо держать ухо востро. Лейтенант между тем покачал головой и с сочувственными нотками в голосе спросил:
– Надоело бегать?
Мужчина в странной одежде, чем-то напоминающей монашескую, покачал головой.
– Дело не в этом.
– А в чем?
– Просто… пришло время навести порядок в своих делах.
Лейтенант задумчиво кивнул.
– Если успеешь… вот что, парень, а посажу-ка я тебя пока в третью камеру и побыстрее вызову федералов. А то, если ты задержишься в нашем участке, боюсь, навести порядок в делах тебе никак не светит. Серьезные люди назначили за твою голову хорошие деньги. И у нас в районе найдется немало людей, которым они нужны настолько, что десяток полицейских не покажется им такой уж большой проблемой. А мне еще хочется немного пожить.
Когда лейтенант, отправив задержанного в камеру, поднялся к себе в кабинет, чтобы как раз и звонить федералам, сержант Конахи проводил его взглядом, полным служебного рвения, а затем привстал на стуле и внимательно осмотрел вестибюль и через стеклянные двери улицу перед полицейским участком. Все было спокойно. Он ухмыльнулся и, выудив из кармана личный монитор голосвязи, набрал номер.
– Санди? – понизив голос, прошептал он. – Я не могу долго говорить. Я на дежурстве, в участке. Позвони сениору Кастелло и сообщи, что тот, кого он так долго искал, находится у нас в участке. Да… Да… Именно… Он сидит в третьей камере…
Когда дверь камеры распахнулась, и на пороге появился рослый мужчина в костюме в крупную полоску, Волк сразу понял, что к федералам он не имеет никакого отношения. Нет, с виду это был типичный федеральный агент – костюм, черные очки, нагловатая манера, но Волк был уверен, что все это липа. На чем основывалась его уверенность – он не знал. Но еще до монастыря у него была способность чувствовать фальшь. И это не раз помогало ему избежать крупных неприятностей. Что уж говорить теперь, после года на Игил Лайме…
Его вытолкнули в коридор, где полосатый  бесцеремонно развернул его лицом к стене и, заломив руки за спину, надел на него силовые браслеты, после чего вытолкнул в вестибюль. В вестибюле было людно. Кроме лейтенанта Бигля, там находились сержант Конахи и двое полицейских. А также еще двое мужчин в штатском, как и полосатый, изо всех сил изображающих из себя федералов.
– Мы забираем его лейтенант, – развязано буркнул один из них, окинув Волка оценивающим взглядом и удовлетворенно кивая. – Давайте я подпишу сопроводиловку, а остальные документы потом отправите в Башню (так все называли местный региональный отдел федерального бюро).
– Они не те, за кого себя выдают, лейтенант, – разомкнув губы, произнес Волк.
– Что? – недоуменно переспросил тот, отрываясь от распечатки.
– Они не федералы, – повторил он.
– Заткнись, – прошипел стоявший сзади тип в полосатом костюме и чувствительно приложил его по почкам. Но Волк не заткнулся.
– Позвоните в управление. Федералы, скорее всего, еще не выехали. У них явно какая-то задержка, может, проблемы с аэролом или что-то еще… – Он чуть вздернул уголок губы в усмешке, больше напоминающей оскал. – Ну не считаете же вы, что люди, решившие слегка подработать, есть только в вашем участке?
– Пакол, да заткни ты эту морду, – раздраженно произнес тот тип, что разговаривал с лейтенантом о документах, и, снова повернувшись к полицейскому, насел на него: – Лейтенант, я не думаю, что вам стоит обращать внимание на эти глупости. Вы видели мой ордер и мои документы, что вам еще надо?
Лейтенант Бигль ухмыльнулся.
– Так-то оно так, но… лучше я все же позвоню. Не позволите ли еще раз ваше удостоверение?
Тип всплеснул руками.
– О Господи, верни разум в этот мир, – и полез себе в карман. – Ну если вы уж такой недоверчивый, то, пожалуйста… уберите руки от терминала, – закончил он уже другим голосом, вместо удостоверения доставая разрядник из подмышечной кобуры. А Волк почувствовал, как тип в полосатом костюме поднес свой разрядник к его собственному виску. – Всем не двигаться, – зло прорычал мужик, держащий на мушке лейтенанта. – Лоб, ну-ка собери у них оружие, – затем, повернувшись к Волку, раздраженно бросил: – Тебя кто за язык тянул, придурок. Должен же понимать, что тебе все равно конец. Так чего трепыхаешься? Волк усмехнулся.
– Мне было неприятно видеть, как вы обманываете этих людей. Кстати, кто из них позвонил сениору Кастелло? – и, заметив, как побледнел при этих словах сержант, который сидел в дежурке, когда он появился на пороге участка, неодобрительно покачал головой. – Эх, сержант, сержант. Ну как тебе не стыдно?
– Заткнись! – уже в полный голос заорал главарь. Его просто бесило, что человек, которого он, исходя из всего его собственного, причем немалого опыта, считал полностью в своей власти, вот так походя, раз за разом рушит все его планы. Ну вот, например, что теперь делать с информатором? Тащить за собой – глупо. Ну кому нужна эта образина? А оставлять, так ведь тут же пойдут слухи, что сениор Кастелло сдает своих информаторов. – Еще одно слово – и ты покойник! Ты что, думаешь, нам так уж непременно надо доставлять тебя к сениору Кастелло живым? Он вполне удовлетвориться информацией, что ты труп.
Волк покачал головой.
– Не вполне… И вообще, все в руках Господа, – он перевел взгляд на лейтенанта, наблюдавшего за этой перепалкой вроде как даже с некоторым интересом, и спросил: – Ну и что вы собираетесь с ними делать, лейтенант?
– Я? – иронично подняв брови, переспросил лейтенант. – Ну, если бы у меня была возможность, то я бы с удовольствием препроводил их в камеры, а потом дождался бы настоящих федералов. И передал им вместо одного подарочка целых четыре. А что, есть какие-нибудь предложения?
Волк понимающе кивнул.
– Да я так, к слову… мало ли? Может быть, у вас были планы спокойненько передать меня в руки этих джентльменов, а потом заставить сержанта поделиться полученными деньгами.
– Заткнись!! – уже истерично заорал главарь. И на этот раз Волк выполнил его требование, поскольку сразу после этого вопля оказался очень занят. Впрочем, особого удовольствия главарю его послушание не доставило…
Когда, спустя сорок секунд, Волк наконец поднялся на ноги, все трое мафиози лежали на полу. Главарь был без сознания, тип в полосатом тихо постанывал у стены, баюкая у груди руки со сломанными кистями, а третий, который в момент начала схватки оказался вооружен не одним, а целыми пятью разрядниками, отобранными им у полицейских, сейчас бился в руках двух полицейских, надевающих ему силовые наручники. Недаром сказано: «Не будьте вооруженными избыточно, но будьте вооруженными в меру» или что-то вроде того… Лейтенант, который все это время спокойно простоял на одном месте, наблюдая, как Волк превращает вестибюль полицейского участка в полный бедлам, покачал головой и усмехнулся:
– Да уж, теперь я вижу, парень, что ты очень серьезно настроен навести порядок в своих делах. И, знаешь что, пожалуй, я не буду тебе в этом мешать.
Он перегнулся через стойку и, ухватив один из валявшихся разрядников, повернулся к сержанту.
– Извини, Конахи, но тебе лучше проследовать в камеру. Не знаю, насколько правда все, что сказал этот парень, но эти, – он кивнул в сторону валявшихся на полу мафиози, – не поспешили его опровергнуть. Так что решать, что с тобой делать, буду уже не я. А Собственная Безопасность. Поэтому тебе лучше спокойно пройти в камеру и не усугублять свое положение необдуманными действиями.
– Сэр, я… – начал было сержант, но затем понуро опустил голову и двинулся в сторону камер.
Спустя пятнадцать минут, когда сержант Конахи и мафиози были помещены в камеры, лейтенант подошел к Волку, который все это время продолжал торчать в вестибюле, правда, по-прежнему со скованными наручниками руками за спиной, окинул его оценивающим взглядом и… улыбнулся.
– Вот что, парень, – сказал он, разворачивая его спиной и отключая наручники, – а посиди-ка ты тут, в дежурке. Вместе с моими ребятами. Так мне будет спокойнее. А то пока эти федералы подъедут, неизвестно еще, кого нелегкая принесет…
Федералы появились где-то через полчаса. И в не слишком хорошем настроении – у них действительно были какие-то проблемы с транспортом, и потому им пришлось вызвать такси и добираться на нем. Лейтенант, встретив их, покосился на Волка и только покачал головой.
– Да уж, парни… нет, так я вам задержанных не отдам. Бигсби, – обратился он к полицейскому, который заменил сержанта Конахи в дежурке, – ну-ка вызови из центрального управления бронированный фургон. И закажи сопровождение.
– Такие предосторожности из-за одного подонка? – презрительно-скептически выпятил губу один из федералов, молодой дюжий парень в костюме (вот ведь совпадение) в крупную полоску.
– А ты бы попридержал язык, парень, – ласково-угрожающе произнес лейтенант. – Ты высокомерен, несобран и невнимателен. Поэтому, если кому-то захочется сбежать из-под стражи – лучшего конвоира для этого, чем ты, ему и желать не надо.
– Это почему это? – набычился тот.
– А потому, например, что ты не обратил внимания на то, что я сказал не задержанного,  а задержанных, –  усмехнувшись, ответил лейтенант и, обращаясь к старшему, пояснил: – Пока вы там решали вопросы с транспортом, у нас появились трое с отлично сделанными документами, якобы тоже из Башни. И если бы не этот парень, – он кивнул в сторону Волка, – то вам бы уже некого было забирать.
Старший среди федералов повернулся к Волку и окинул его внимательным взглядом.
– Вот как… – задумчиво протянул он.
– Вот так, – подтвердил Бигль, – и вот что я вам скажу. Когда парень появился в моем участке, он заявил, что пришел, потому что почувствовал, что настало время навести порядок в его делах. И знаете что? После всего, что я видел, я не только ему верю, но еще и очень не советую кому-то мешаться у него под ногами.
Старший, все это время не отрывавший взгляда от Волка усмехнулся и… неожиданно для всех протянул Волку руку.
– Ну что ж, я скорее склонен последовать совету лейтенанта, чем наоборот.
Похоже, он действительно неплохо разбирался в людях и занимал свое место вполне заслужено.
– Так… я не понял… это что… задержанный? – изумленно выпалил дюжий парень в полосатом костюме, до которого внезапно дошло, что вот этот скромно сидящий в дежурке гражданский со стаканчиком кофе в руках и без каких бы то ни было следов наручников на них же как раз и есть тот особо опасный, находящийся в федеральном розыске преступник, за которым они приехали. – Да вы что, с ума сошли?
Лейтенант и старший из федералов насмешливо переглянулись.
– Я же говорил, что он невнимателен, – со вздохом констатировал лейтенант…
В Башне Волка поместили в сектор для особо опасных, который мало чем отличался от других секторов, разве что здесь задержанных заставляли переодеваться, и каждая камера была оборудована гологлазком. Волку ни то, ни другое особых неудобств не доставило – предложенная одежда была довольно удобна, а тому, кто уверен, что Он не просто каждое мгновение смотрит на тебя, но еще и знает все твои мысли и желания, безразлично, смотрят на тебя какие-то люди или нет.
Первый раз его вызвали на допрос только через два дня, что было вполне объяснимо – согласования, увязки, оформление постановлений… В допросной его ждали два человека, которые встали при его появлении. Да и сама комната явно наталкивала на мысль, что подвергать его прессингу пока никто не собирается. Стены допросной были окрашены в приятный желто-зеленый цвет, а в углу стоял столик с кофейным автоматом и вазочкой с печеньем.
– Федеральный агент Шалди, – представился более крупный мужчина, – а это ваш адвокат Ижбо. Если вы не возражаете. Он назначен местной коллегией.
Волк молча кивнул.
– Ну что ж… – федеральный агент уселся напротив Волка и упер локти в стол, – тогда приступим.
– Должен заметить, – тут же встрял адвокат, – что, согласно федеральному законодательству, мой клиент имеет право не отвечать на вопросы, если полученная информация может быть использована против него.
– Да-да, понятно, – отмахнулся агент.
Волк промолчал. Ему совершенно не нужен был адвокат, но отказ от него означал бы некую демонстрацию. А ему сейчас не хотелось никаких демонстраций. К тому же он предполагал, что сениор Кастелло не оставит попытки добраться до него, а проще всего было это сделать через адвоката. Поэтому его следовало оставить. В противном случае сениор Кастелло мог бы попробовать нечто иное, например, прямой вооруженный налет, во время которого погибли бы люди. А Волк всеми силами хотел этого избежать.
– Итак, после того как я внимательно ознакомился с рапортом лейтенанта Бигля, мне стало понятно, что вы настроены на сотрудничество. И потому я решил построить наш допрос таким образом, чтобы предоставить вам максимальную свободу. Начинайте, как сочтете нужным. А если мне потребуется что-то уточнить, то я в процессе буду задавать вопросы. Согласны?
Волк кивнул и, помолчав еще минуту, начал говорить…
Следующую попытку его убить сениор Кастелло предпринял через три дня, когда Волк уже достаточно много рассказал о связях мафии и местного истеблишмента. Он припомнил и друга семьи, которому помог получить место окружного судьи, устранив его конкурента. И сенатора, которого аккуратно ранил в голень. И многих других, которые теперь, как выяснилось, выросли до прокуроров, мэров и губернаторов, а также председателей сенатских комитетов и комитетов конгресса. Агент Шалди только хмыкал, когда Волк называл громкие имена, но затем, когда он приводил в подтверждение своих слов такие подробности, которые не мог знать человек, действительно не замешанный во всем происходящем, его веко начинало нервно подергиваться. Демоны Игура, он был, пусть и весьма высокопоставленным, но всего лишь обычным правительственным чиновником. И ему совсем не светило быть эксклюзивным обладателем столь… опасной информации. Поэтому на третий день Шалди взял паузу и улетел в столицу. На консультации. А Волк остался наедине с адвокатом, который решил воспользоваться этим неожиданно выдавшимся свободным днем для того, чтобы, как он сказал, наладить более тесный контакт с клиентом.
Когда охранник подвел его к дверям допросной, Волк вдруг остановился и, повернувшись к охраннику, сказал:
– Послушай, адвокат наверняка, потребовал, чтобы в допросной отключили запись и наблюдения. Поскольку, как он скорее всего заявил, он собирается поговорить со мной о тактике защиты.
– Я не знаю, сэр, – удивленно ответил охранник. К этому странному задержанному относились с уважением довольно большие шишки, так что он решил, что и ему не стоит портить с ним отношения. – Это не мое дело. Я должен привести вас сюда и отвести обратно, когда вызовут.
– Понимаю, – кивнул Волк, – но у меня есть одна просьба. Когда закроешь дверь, поднимись в аппаратную и скажи, что я настоятельно просил включить запись. Сделай это и точно получишь поощрение. Гарантирую.
– Я попробую, сэр, – пообещал охранник, – но не уверен, что меня послушают. А заставить их я не могу.
– Этого я не требую. Просто скажи все, что я просил.
Адвокат ждал его за столом, прихлебывая из чашки ароматный иллой.
– Добрый день, рад вас видеть в добром здравии. Не желаете ли иллоя? Я принес свой любимый сорт.
«Значит, иллой», – подумал Волк, но ничем не выдал своей догадки. Напротив, придав лицу самое благожелательное выражение, он благодарно кивнул:
– Пожалуй.
Адвокат встал и, подойдя к кофейному автомату на столике в углу, склонился над ним. А Волк воспользовавшись удобным моментом, чуть передвинул стул и, протянув руку к дипломату адвоката, лежавшему на столе, тихонько открыл замки и слегка придвинул его к краю.
Спустя минуту адвокат вернулся к столу, держа в руке чашку, источающую горьковато-пряный аромат.
– Прошу.
– Благодарю, – Волк чуть склонил голову и потянулся к чашке обеими руками, совершенно случайно  задев лежавший на столе дипломат, который тут же рухнул на пол, и из него вывалилось все содержимое.
– О боже, прошу меня извинить, – с раскаянием в голосе воскликнул Волк, ставя свою чашку на стол.
– Ничего-ничего, – пробормотал адвокат, наклоняя, чтобы собрать разбросанные по полу бумаги.
В следующее мгновение руки Волка молниеносно поменяли местами, стоявшие на столе чашки.
– Позвольте я вам помогу, – предложил Волк, опускаясь на корточки.
– Э-э, нет необходимости, – торопливо отклонил его помощь адвокат и с легкой улыбкой добавил: – Мы, адвокаты, считаем дурной приметой, если наших рабочих документов коснуться чужие руки.
– Понимаю, – спокойно ответил Волк и, сев на свое место, отхлебнул из стоявшей перед ним чашки.
Адвокат, укладывающий в дипломат собранные распечатки, бросил на него быстрый взгляд, а затем, застегнув дипломат, поставил его у стула и потянулся за своей.
– Ну что ж, – сделав глоток, продолжил он с легкой усмешкой, – я бы хотел поговорить о тактике нашей защиты…
– Отличный иллой, – похвалил Волк, – только, мне кажется, горчит чуть-чуть больше обычного.
– Да? – удивился адвокат. – Я что-то не заметил. – Адвокат сделал еще глоток.
– Что ж, возможно, вы и правы. Так вот, я бы хотел перейти к тактике защиты. По-моему, ваше сотрудничество, а также информация, которую вы сообщили, произвели на Федеральное агентство очень сильное впечатление. И они уже настроены предложить вам сделку. Я даже не исключаю, что они могут предложить вам участие в программе защиты свидетелей…
– Так вы действительно не чувствуете никакого привкуса? – прервал его Волк.
– Э-э… что? – недоуменно переспросил его адвокат, слегка сбитый с толку его вопросом.
– Дело в том, – с самым безмятежным лицом пояснил ему Волк, – что вы пьете мой иллой.
– Ваш?
– Ну да. Пока вы собирали распечатки, я поменял чашки.
Адвокат несколько мгновений недоверчиво смотрел на Волка, а потом его лицо залила мертвенная бледность.
– О боже, – прошептал он, поднося руки к горлу, – я прошу вас… врача… скорее врача… – и он начал приподниматься. Но Волк не дал ему встать. Он выбросил руку вперед и захватил кисть адвоката, развернув ее болевым.
– Сидеть! – жестко приказал он. – Сначала вам придется ответить мне на несколько вопросов.
– Кхэ… э-э-кхэ… – задыхаясь, стал давиться адвокат. Но Волк только презрительно скривился.
– Перестаньте. Я не думаю, что этот яд мгновенного действия. Ну не собирались же вы становиться главным  подозреваемым в моем убийстве. Поэтому кончайте ломать комедию. Вам придется  ответить на мои вопросы, и чем скорее вы это сделаете, тем быстрее вам вызовут врача, сделают промывание желудка и тем меньше яда успеет всосаться в кровь. Итак, первый – кто заказал вам мое убийство?
Федеральный агент Шалди появился на следующий день.
– Да уж, устроил ты, парень, переполох, – хмыкнул он, приветствуя Волка в допросной крепким рукопожатием. – Со мной прилетела целая команда. Но поскольку у тебя сейчас нет адвоката и нет никакой гарантии, что, если мы возьмем кого-то из местных, он окажется надежнее предыдущего, нам придется подождать пару дней, пока начальство не решит этот вопрос.
– Хорошо, – кивнул Волк, – только прошу заметить, что у меня есть максимум неделя. Потом я буду вынужден вас покинуть.
Агент усмехнулся.
– Ну ты, парень, и наглец. Это кто ж тебя отпустит?
– Мой прежний адвокат, – спокойно начал Волк, – прежде чем мы с ним окончательно… расстались, утверждал, что благодаря информации, которую я вам сообщаю, я вполне могу рассчитывать на сделку с правосудием, – он сделал короткую паузу, а затем добавил: – К тому же это может показаться лучшим выходом и для тех, кто хотел бы, чтобы эта информация осталась пустыми бреднями покойника. И если вас будут подталкивать именно к такому решению, агент, – Волк так посмотрел на Шалди, что тот невольно вздрогнул, – прошу вас – не противьтесь.
Федеральный агент, помолчав несколько мгновений, медленно кивнул…
Спустя два дня Шалди появился в сопровождении грузного пожилого мужчины, буквально пожиравшего Волка глазами. То есть на самом деле с агентом Шалди в допросной было еще четверо, но Волк обратил внимание только на одного из них.
– Ну здравствуй, парень, – поприветствовал его грузный. – Я твой новый адвокат. Уж поверь, я-то заинтересован в том, чтобы ты остался цел и невредим до самого конца, можешь не сомневаться. Дело в том, что я с Теребины. И для того чтобы участвовать в твоем процессе в качестве адвоката, я даже ушел с поста заместителя генерального прокурора. И знаешь почему? – он недобро усмехнулся. – Потому что тот человек, которого ты заживо сжег вместе с его женой, детьми и родителями, был моим братом.
Волк медленно встал и низко поклонился этому человеку. А затем все также молча сел. Грузный несколько мгновений сверлил его взглядом, потом искривил губы в презрительной усмешке:
– Думаешь пронять меня дешевыми жестами? Не стоит. Я уже давно работаю с вашим братом и знаю точно, что ждать от вас раскаяния – бесполезный труд. Единственное, чем вас можно взять, так это страхом и выгодой. Так что можешь не беспокоиться, уж я-то прослежу, чтобы до конца процесса с твой головы не упало ни единого волоса, но вот потом…
Волк медленно покачал головой.
– Если вы внимательно ознакомились с моим делом, то могли бы понять, что отнюдь не страх привел меня сюда, а что касается выгоды и раскаяния… то, во-первых, как говорил мой наставник, все в этой жизни когда-нибудь происходит в первый раз и, во-вторых, я уже не отношу себя к тем, которых вы называете «нашим братом».
– С каких это, интересно, пор?
– С тех пор, как я пришел в монастырь на Игил Лайме, – спокойно ответил Волк и добавил: – Вы можете мне верить или не верить, но именно то, что я сделал с вашим братом и его семьей, стало одной из основных причин того, что я сижу здесь и рассказываю все. Потому что, когда я впервые осознал  то, что сотворил, мне захотелось умереть. Но мой наставник сказал мне: «Помни – ты должен еще искупить все зло, которое совершил. Ибо оставить это искупление другим будет самым презренным малодушием…», – Волк повернулся к остальным и произнес: – Ну что ж, господа, давайте продолжать…

7

Сегодня комиссар Сардоней приехал домой неожиданно рано. К двум часам пополудни. День вообще-то выдался на удивление спокойным. Всего пара аварий и семейный дебош в квартале муниципального жилья. А у комиссара уже к обеду разболелось колено и начало колоть в боку, поэтому он немного помучался и вызвал аэрол, решив, что в такой спокойный день на службе обойдутся без него, а ему пора сделать кое-какие покупки, а то в холодильнике уже скоро мышь повесится. Если она, конечно, еще не эмигрировала из его запущенного холостяцкого жилища.
Аэрол он отпустил у молла, который располагался в десяти минутах ходьбы от его дома. Сардоней жил на окраине, в тихом, спокойном районе. И, после гибели жены, совсем одиноко. Пару раз он пытался завести кошку, но при его образе жизни кошки быстро дичали, привыкали жить без хозяина, а потом и вовсе куда-то исчезали. Так что дом его вот уже лет десять был по-холостяцки пуст и неуютен.
Пилот дежурного аэрола, уже не раз подбрасывающий шефа до дома, предложил Сардонею подождать его на стоянке у молла, а потом доставить домой вместе с покупками, но комиссар велел ему возвращаться в управление, заявив, что вовсе не собирается сильно нагружаться и хочет немного пройтись. Спустя полчаса он уже подходил к своему дому, неся в руках несколько пакетов, в которых лежали бутылка иски, фунт ветчины, белая булка, кусок сыра, упаковка макарон и готовый пирог, который надо будет только разогреть в микроволновке.
У калитки он остановился, чтобы достать таблетку электронного ключа, что при занятых руках было делом нелегким. И вдруг рядом раздался странно знакомый голос:
– Позвольте вам помочь, комиссар.
Сардоней замер, лихорадочно пытаясь припомнить, где он слышал этот голос. В принципе, за сорок лет службы перед ним чередой прошла не одна тысяча человек, с каждым из которых он в силу обстоятельств вынужден был познакомиться довольно близко. Но – и в этом он был совершенно уверен – подавляющее большинство его знакомцев отнюдь не испытывали к нему особенно теплых чувств. А многие так просто мечтали когда-нибудь сойтись с ним на узкой дорожке. Так что в его ситуации знакомый голос отнюдь не означал радостную и долгожданную встречу…
Однако секунды шли, а ни ножа под ребрами, ни разряда в голову не было. И комиссар рискнул взглянуть, кто это из его знакомцев решил заявиться к нему домой. Он повернул голову и… усмехнулся. Да уж, этой встречи он ожидал меньше всего. Перед ним стоял господин Пэрис Сочак IV собственной персоной, одетый в тот же бесформенный балахон, в котором комиссар его видел в том самом, притулившемся где-то у черта на куличках монастыре.
– Хочешь мне помочь, парень? – помолчав, спросил комиссар. – Ну что ж, тогда будь добр, достань из кармана моего плаща ключ и приложи его к считывателю.
Пэрис Сочак IV покачал головой.
– Нет, комиссар, я не буду лазать по вашим карманам. Лучше я подержу пакеты…
Войдя на кухню, комиссар положил пакеты на стол и, вытащив из подставки длинный нож, зажал его в кулаке и задумался. Пэрис Сочак, главный подозреваемый в деле о массовом убийстве, сейчас сидел у него в гостиной и чего-то ждал. Наверное, возможности поговорить. По идее, самым разумным для комиссара было бы немедленно достать из кармана личный терминал связи и, вызвав наряд, отправить голубчика в камеру. Однако что-то заставляло комиссара не делать этого и хотя бы дать парню возможность высказать то, что он собирался рассказать. Сардоней ухмыльнулся и, вытащив из пакета ветчину, принялся нарезать ее некрасиво толстыми, но от этого гораздо более вкусными ломтями.
– Ну, я тебя слушаю, сынок, – заявил комиссар, устраиваясь в гостиной за уставленным немудреной холостяцкой едой столом, по противоположенную сторону которого в «гостевом» кресле скромненько сидел подозреваемый в убийстве.
– Да, в общем-то я и не собирался ничего рассказывать, комиссар, – слегка огорошил Сардонея гость, – я пришел к вам только для того, чтобы вы могли меня арестовать, если на то будет ваше желание.
– При чем здесь мое желание, сынок? – скривился Сардоней. – Ты подозреваешься в групповом убийстве первой категории. Причем результаты расследования однозначно говорят о том, что это сделал именно ты. Как еще я могу поступить в этом случае?
– Так почему же вы меня не арестовываете? – задал резонный вопрос Пэрис.
Комиссар вздохнул. Крякнул. Потом налил себе в стакан на полпальца иски, лихим жестом опрокинул себе в рот и закусил кусочком ветчины.
– Есть одна причина, – нехотя признался он. – Понимаешь, сынок, десять лет назад у меня погибла жена. Возвращалась поздним вечером с посиделок и попалась на пути одному подонку. Типа тебя. Тоже из богатых и непростых. Я всегда был неплохим полицейским, настоящей ищейкой. А в тот раз я еще был кровно заинтересован в результате. Так что я вычислил его довольно быстро и даже успел взять. И предъявить обвинение. Вот только потом вмешались родственники, деньги, дорогие адвокаты, и этого подонка выпустили под залог. Я был возмущен, поскольку считал, что этот парень воспользуется моментом и точно сбежит. Так оно и вышло, – комиссар замолчал и задумался, а потом вдруг переменил тему. – Знаешь, почему еще я тогда, в монастыре так взбеленился? Потому что ты сбежал точно так же, как и он. Но по поводу тебя у меня была уверенность, что уж на этот-то раз такой трюк со мной не пройдет, ведь у меня на руках был общефедеральный ордер категории «А». Так что когда тот местный полицейский сказал мне, что мой ордер годится разве на то, чтобы им подтереться, поскольку монастырь, мол, находится под юрисдикцией самого Государя и никто здесь еще не сошел с ума, чтобы идти наперекор его воле, я едва не лопнул от злости…
– Но почему вы не арестовываете меня сейчас? – тихо спросил Пэрис.
– А-а, ты об этом, – комиссар усмехнулся. – Да дело как раз в том типе. Он сбежал, покинул планету. Это было нетрудно предвидеть, зная, из какой он семейки. Они все так или иначе нечисты на руку, а нужных связей у них туча. Так что не успел парень выйти из кутузки, как они переправили его к одному из своих деловых партнеров, где он спокойно продолжал жить как ни в чем не бывало. А поскольку адвокаты сделали все, чтобы представить совершенное им убийство – убийством по неосторожности, ни о каком федеральном розыске и речи быть не могло. И хотя побег из-под залога позволял теоретически арестовать его, но с учетом разветвленных связей его семейки сделать это было практически невозможно. Стоило мне появиться где-то на расстоянии прямой видимости от места его пребывания, как он тут же исчезал, чтобы спустя месяц, когда все уляжется, вынырнуть где-либо еще. И все эти десять лет невозможность прижучить сукиного сына, убившего мою жену, висела на моей душе тяжкой гирей…
Комиссар сделал паузу, во время которой вновь глотнул иски, а затем продолжил:
– Ты-то этого уже не слышал, но когда ваш преподобный отправил вас обратно, уж не знаю чем вы там занимались, он сказал мне, что ты никого не убивал. Я был вне себя и вовсе не собирался обращать внимание на слова какого-то попика из окраинного монастыря. Но он добавил фразу, которая в тот момент показалась мне совершеннейшей чушью: «Я знаю, что есть некто,  кого вы разыскиваете вот уже десять лет. Будьте внимательны, вы встретитесь с этим лицом в течение следующих трех дней. И когда  это произойдет, подумайте: если оказалось, что я знал о том, чего пока не случилось, то, может быть, я действительно знаю и что-то о том, что уже произошло?»
Комиссар замолчал, задумчиво посмотрел на стакан, но на этот раз не стал наливать в него иски, ограничившись обычной минеральной водой.
– Смысл сказанного я понял спустя три дня, когда в баре лайнера нос к носу столкнулся с тем типом, который убил мою жену, – комиссар глубоко вздохнул, почесал щеку и задумчиво добавил: – И вот теперь я все время думаю, а может, действительно преподобный знал, что говорил, когда утверждал, что ты никого не убивал. И если я сейчас отправлю тебя на электрический стул, а так и будет в случае твоего ареста, потому что доказательства твоей вины просто железобетонные и в конце концов это моя работа, то потом, когда я умру и встречусь с Господом и он меня спросит: «Как же так Сардоней, ты отправил на смерть невиновного просто потому, что это твоя работа?», что мне тогда ему отвечать?
Пэрис смотрел на комиссара, и в душе его поднималось раскаяние. Он пришел сюда не только со смирением в душе и готовностью до конца принять искупление за все, что успел натворить за то время, пока был всего лишь животным. Но и как он теперь понимал, с немалой долей высокомерия: дескать вот я теперь такой мудрый и познавший свет истины, готов к искуплению и не страшусь принять ее даже от тех, кто живет во тьме, лжи и прелести  Лукавого. А человек, сидевший напротив него, всю жизнь сталкивающийся с темной стороной бытия, с подлостью, ложью, смертью, похотью и предательством и никогда не имевший наставника,  оказывается, сумел не только сохранить зерно своей души, но и развил его. Не поддался этому миру. И до сих пор не готов предаться легкому пути Лукавого, даже если жизнь изо всех сил толкает его на это.
– Комиссар, я… я не раз просил отца Дитера помочь мне вспомнить, что произошло тогда, в тот день. Но он отказался. Сказал, что я должен сам разобраться с этим делом. И посоветовал прежде всего встретиться с вами. Поэтому я и появился здесь.
– Помочь вспомнить… Так он и это умеет? – усмехнулся Сардоней.
Пэрис вздохнул.
– Боюсь, мне сложно даже придумать, что может не уметь или не знать Светлый князь.
– А-а-а, так он из этих? – комиссар усмехнулся. – Ну тогда тем более. Как однажды сказал мне один умный человек, очень умный, уж можешь мне поверить, так вот, он сказал: «Когда Светлый князь открывает рот – превращайся в слух, Сардоней. Ибо потом будешь очень долго корить себя, если пропустишь хотя бы один звук».
Пэрис понимающе кивнул. Он-то это знал по собственному опыту.
– Вот что, парень, ты все-таки попытайся вспомнить хоть что-то, что могло бы дать малейшую зацепку, чтобы у тебя появился хотя бы один шанс из тысячи. А уж я постараюсь использовать его на полную катушку.
Пэрис кивнул.
– Знаете, комиссар, я думаю, что преподбный не стал мне помогать потому, что я уже способен найти выход собственными силами. Я уже знаю или способен узнать нечто, что поможет нам найти истинного убийцу, – он сделал короткую паузу. – Я ведь уже давно пытаюсь во всех подробностях вспомнить тот день. И единственное, чего я никак не могу объяснить: почему меня сначала так долго не «забирало». Я же вкатил себе три полных дозы. Три! А потом я вырубился. Совсем. Ведь даже когда меня привели в чувство, я был как вареный. Ни руки, ни ноги толком не работали. Со мной так никогда не было.
Комиссар задумчиво потеребил губу.
– Насколько я помню, твои шприцы, сынок, все еще лежат в хранилище вещдоков. В понедельник я назначу новую экспертизу. Расширенную. Первая-то была довольно поверхностной. Требовалось только подтвердить, что шприцы использовались для введения наркотиков. В чем, кстати, никто и не сомневался. Чисто формальное действие…
Ночь Пэрис провел в доме комиссара Сардонея. На втором этаже. В одной из заброшенных спален. И вообще второй этаж был в таком состоянии, что, похоже, комиссар не поднимался туда уже лет пять как минимум. На следующее утро Пэрис поднялся первым и, спустившись вниз, попытался приготовить им с комиссаром завтрак из тех скудных продуктов, которые обнаружились в холодильнике и вакуумнике. Получилось не очень, но есть было можно.
Комиссар вышел из спальни как раз к тому моменту, когда Пэрис разливал по чашкам иллой. Он окинул сервированный стол насмешливым взглядом и буркнул:
– Я гляжу, парень, ты метишь в мои домохозяйки?
– Ну, домохозяйка из меня еще та, – улыбнулся Пэрис, – но я буду стараться.
– И не надейся. Я привык жить один, – припечатал комиссар, усаживаясь за стол, – хотя должен признаться, тосты у тебя получились что надо. У меня все время пригорают.
В понедельник вечером он позвонил на домашний терминал. Когда раздался звонок, Пэрис молился. И, возможно, поэтому сразу понял, что звонит комиссар. И звонит именно ему. Состояние молитвы позволяет гораздо глубже проникать в суть и смысл происходящего в мире и в тебе самом. Пэрис поднялся с колен и, подойдя к терминалу, активировал канал.
– Ты был прав, сынок, – заговорил комиссар, едва его изображение возникло над голомонитором, – в той дряни, которая составляла содержимое шприцов, «дури» было не более десяти процентов. Остальное – тригидромета… короче, какая-то сложная ерунда, от которой у человека через какое-то время напрочь отключаются мышцы. Кто бы ни спланировал это убийство, он явно позаботился о том, чтобы в тот момент, пока он им занимался, ты не мешался у него под ногами, – комиссар вздохнул. – Так что завтра можешь спокойно возвращаться домой. Я пока снимаю с тебя все обвинения. По заключению эксперта, в момент совершения преступления ты вряд ли мог пошевелить хотя бы волосом.
– Спасибо, комиссар. Но вы же знаете, я хотел не столько снять с себя обвинения, сколько найти настоящего убийцу.
Сардоней покачал головой.
– Я бы сказал, что это не твое дело, что на это есть полиция, кроме того, я не слишком понимаю, что мы можем раскопать теперь, после того как прошло столько времени, но ты ведь все равно не отстанешь.
– Да, – твердо сказал Пэрис.
– Ну я же говорил, – усмехнулся комиссар, – уж прости, парень, но я за тобой присмотрю…
Родители встретили его холодно. Мать вначале вообще испуганно отшатнулась. Но затем, узнав, что обвинения с него сняты и он уже не находится в межпланетном розыске, безразлично поцеловала его в щеку и уехала по своим делам. Отец не вышел вообще…
Пэрис погулял по парку, пообедал и уехал в город, в свой пентхаус, с которого давно был снят арест, но поскольку он принадлежал лично Пэрису продать его никто кроме него не мог. Так же как и яхту.
Вечером ему позвонил Ники и пригласил на одну классную вечеринку. Поскольку делать все равно было нечего, Пэрис согласился. Хотя его несколько удивило, что Ники уже в курсе не только того, что с него сняты все обвинения, но и что он уже в пентхаусе. А потом Пэрис вспомнил, что Ники всегда был в курсе всего. Просто тот  Пэрис никогда не давал себе труда об этом подумать. У него всегда находились дела поважнее…
Водителя у него теперь не было, прав пилота тоже, поэтому Ники заехал за ним сам.
– Где ты провел этот год? – спросил он, когда Пэрис влез в салон.
– Далеко, – коротко ответил Пэрис.
– И как, позажигал?
Пэрис уклончиво пожал плечами.
– Да так…
Ники понимающе кивнул и покровительственно похлопал его по плечу.
– Ничего, сегодня оторвемся по полной. Уж можешь мне поверить.
Когда они подъехали к частному загородному клубу, вечеринка была в самом разгаре. Похоже, Ники здесь хорошо знали – их аэрол опустился не на большой стоянке у ворот клуба, а прямо на лужайке за забором. Ники вылез из салона и, сделав широкий жест рукой, гостеприимно заявил Пэрису:
– Развлекайся.
– А ты?
– Я должен еще кое-что сделать, – усмехнулся тот.
Вечеринка не шибко отличалась от тех, в которых Пэрис участвовал раньше. Раньше у него был фирменный способ, как мгновенно привести себя в отличное настроение – с ходу накатить пару коктейлей, а спустя полчаса еще и принять дозу легкой «дури», и жизнь сразу расцвечивалась множеством ярких красок, а все проблемы исчезали, улетучиваясь как дым. Но этот  Пэрис знал о жизни намного больше того,  чтобы вновь попытаться спрятаться от мира в сладких грезах. Впрочем, наблюдать за вечеринкой с ее, так сказать, изнаночной стороны, то есть трезвым, не отключая разум и не погружаясь в бешеный музыкальный ритм и дурманящую феерию света, запахов и этакой вседозволенности, оказалось не менее увлекательным занятием, чем во всем этом участвовать. А для этого  Пэриса даже более. Как будто смотришь какое-нибудь роскошное шоу из-за кулис. Из динамиков, очень точно согласованных и сфокусированных в сторону зала, в обратную сторону льется не столько музыка, сколько какофония звуков. А суперзвезда, прыгая по сцене, тяжело дышит, жутко потеет и в моменты, когда отключается микрофон, глухо матерится себе под нос. Ну а в самый кульминационный момент, когда там, в зале, эта самая суперзвезда взлетает над толпой поклонников, здесь, перед тобой, топоча как стадо кабанов, проносятся несколько потных мужичков, повисших на веревке…
Около полуночи Пэрис передислоцировался поближе к бару. Ему уже стало скучновато. Он даже слегка недоумевал, как раньше мог находиться на подобных мероприятиях до самого утра. А потом еще жутко жалеть, что столь классное действо закончилось и с нетерпением ждать следующего. Причем дело было не столько в том, что все это действо не согласовывалось с некими жизненными принципами этого  Пэриса, просто ему действительно стало скучно. Он сделал глоток коктейля из стакана, который сжимал в руке с самого начала вечера, и чье содержимое уменьшилось пока только наполовину, и тут из толпы выскочила какая-то девица с волосами, окрашенными под шкуру леопарда, и щедро украшенная пирсингом, и плюхнулась на барный табурет рядом с ним.
– Бобби, мне «Глаз урагана»! – выкрикнула она и, повернувшись к Пэрису, выдохнула: – Классно, да?
Пэрис улыбнулся и пожал плечами. Девица, прищурившись окинула его взглядом и удивленно выпалила:
– Эй, а я тебя видела! Ты же приехал вместе с апостолом.
– С апостолом? – удивленно переспросил Пэрис.
– Ну да. С Ники-хитрецом. Ведь так? – девица тут же придвинулась к нему и, навалившись на его локоть весьма неплохой грудью, которую, судя по ощущениям, она совершенно не желала ограничивать никакими лифчиками, спросила: – А ты давно практикуешь либертинаж?
– Что? – не поняв, переспросил Пэрис.
– Либертинаж.
– А что это такое?
– Да ладно тебе, – недоверчиво воскликнула она, что он не знает. Но затем все-таки пояснила: – Либертинаж – это абсолютная свобода. Жизнь за гранью добра и зла. Когда ты отбрасываешь все – и всяческие рамки, и правила, и в твоей жизни все посвящено только абсолютной свободе и получению самого полного, редкого и экзотического наслаждения. – Девица мечтательно закатила глаза, потом вновь взглянула на Пэриса. – Если ты этого не знаешь, то почему приехал вместе с апостолом?
– Просто мы с ним старые друзья и однокашники, – пояснил Пэрис.
– А-а, – разочарованно протянула девица, отодвигаясь от Пэриса и присасываясь к своему коктейлю.
– А кто такие апостолы? – спросил Пэрис, когда она вылакала стакан.
– Апостолы? Ну это те, кто организует Игру. Слушай… – девица окинула его заинтересованным взглядом и тут же вновь придвинулась вплотную. – Если ты на короткой ноге с Ники-хитрецом, то вполне можешь напроситься на Игру. А возьми меня с собой? Не пожалеешь, – и она шаловливо провела язычком по припухлым губкам. – Я так мечтаю попасть на Игру. А войти в число Игроков вообще мечта всей моей жизни! Возьми, ну пожалуйста…
– Ну, меня ведь еще самого не пригласили, – отшутился Пэрис, решив не расспрашивать про Игру. Девица, конечно, попалась словоохотливая, но у него уже было достаточно информации, чтобы поразмышлять. К тому же про Игру можно будет спросить и у Ники…
– Но, если пригласят, меня не забудешь, честно? – не отставала девица. Пэрис кивнул.
– Класс! – просияла она. – Слушай, а давай после вечеринки поедем к тебе. То есть можно, конечно, и ко мне, но у меня такой бардак. Мы с Лимб и Дади перед вечеринкой немножко расслабились, а служанка придет только утром…
В этот момент музыка внезапно стихла, и над танцполом зазвучали фанфары.
– Bay Сюрприз! – взвизгнула девица, и в ту же секунду ее будто ветром сдуло с табурета.
– Господа, – послышался из динамиков мягко-завораживающий голос Ники, – мы представляем вам наш Сюрприз!
И тут тяжелые занавеси, перекрывавшие пространство между двумя самыми большим стойками динамиков раздвинулись, и на танцпол медленно въехал подиум, на котором была распята обнаженная девочка. Нет, там не было креста. Только четыре стойки по бокам. И ее руки, и ноги не были пробиты гвоздями. Но она была распята. Потому что кожа ее рук, ног, плеч, а также губы, соски и ноздри были пронзены сотнями крючков с маленькими колечками, от которых к четырем столбам по бокам подиума тянулись тонкие, но явно прочные нити. Так что девочка могла стоять только в крайне неудобной позе – сильно согнувшись, как будто приглашая самцов пристроиться сзади и дать волю похоти.
Толпа взревела. Девицы принялись обливать себя коктейлями и срывать с себя одежду, а голос Ники продолжил:
– Ее зовут Лилит. Первая женщина! И как первая женщина она также невинна. И так же как Лилит, она жаждет принять в себя мужское семя. Но не для того, чтобы родить и зачать. А для того чтобы получить наслаждение. И она готова его получать и доставлять.
Толпа заревела сильнее. Кое-где возникли водовороты, вызванные тем, что распаленные всем предыдущим вечером, а также зрелищем и словами Ники, некоторые парочки уже начали удовлетворять себя самыми разными способами. Впрочем, почему парочки…
– Итак, сейчас я назову имя счастливчика. Того, кто первый войдет в розовые ворота Лилит. А может, он захочет сначала попробовать сладость ее рта? Или тугое очарование ее попки? Она вся в его власти!
Толпа уже стонала, все больше и больше погружаясь в оргию, в которой смывались даже уже установившиеся привязанности. Пэрис заметил свою соседку по бару. Ее пользовали сразу трое, и она, закрыв глаза и вцепившись в ноги того, что стоял перед ее лицом, неистово дергалась всем телом.
– Итак, его имя! Это… – Ники сделал паузу, во время которой толпа если не замерала, то явно уменьшила накал и амплитуды движений, а затем закончил: – Мой старый друг и одноклассник Пэрис Сочак!
Пэрис стоял у бара, не совсем понимая, что же ему делать, а затем двинулся вперед, через мешанину сплетенных тел.
Остановившись перед склоненной головой девочки, он присел и тихо спросил:
– Сколько тебе лет?
– Что? – явно удивленная подобным вопросом, переспросила девочка, а затем, облизнув губы (при этом язык задел один из крючков, которые были воткнуты в губу, и она как-то совсем по-детски сморщилась), тихо сказала: – Двенадцать.
– Как ты здесь оказалась?
– Я… абсолютно добровольно, сэр, – испуганно прошептала девочка.
– Я не об этом.
Девочка шмыгнула носом, испуганно зыркнула по сторонам и тихо ответила:
– Они обещали мне десять тысяч кредитов. Моя мать попала в аварию, и ей требуется операция. И они обещали мне деньги.
– Пэрис, ну что же ты? Мы ждем! – разнесся над танцполом голос Ники.
Пэрис выпрямился и, оглянувшись, решительным шагом направился прямо к бару, на этот раз не обращая никакого внимания на синхронно постанывающие парочки и группки. Подойдя к стойке, он перегнулся через нее и выудил из подставки длинный нож. Попробовав лезвие пальцем, он недовольно скривился. Нити, которые тянулись от крючков к столбам, явно были прочными, а нож был туповат. Впрочем, брат Игорь учил их, что главное оружие – это человек, ибо его разум способен обратить в достоинство недостатки любого оружия. Так что и этот нож вполне способен перерезать любые нити. Стоило лишь понять, как…
Вернувшись к подиуму, Пэрис опустился на колено и несколько раз провел лезвием ножа по мраморным плитам танцпола, а затем повернулся к девочке.
– Мне нужны эти деньги, сэр, – тихо, но твердо произнесла она.
– Ну, эту проблему мы решим. Я тебе обещаю, – сказал он и взмахнул ножом…
– Фи, да он моралист!
– Ханжа!
– Какую вечеринку испортил…
– Псих!
– Козел!
– Благопристойное животное!
Он шел к выходу с девочкой на руках, осыпаемый руганью и оскорблениями. Но, похоже, на его лице было написано нечто такое, отчего даже самые смелые не рискнули преградить ему дорогу.
Выйдя за ворота, на стоянку аэролов, Пэрис поставил девочку на ноги и, накинув ей на плечи свою куртку, огляделся в поисках кого-нибудь, к кому можно было обратиться. За прошедшие дни он так и не удосужился восстановить ни карточку, ни личный терминал голосвязи. Неожиданно у одного из аэролов, припаркованных через два ряда, призывно мигнули фары. Пэрис недоуменно покосился в ту сторону, а затем, взяв девочку за руку, направился к аэролу.
– Нужна помощь, сэр? – из приоткрытой двери на него смотрел накачанный крепыш.
– Да, эту девочку надо срочно доставить в больницу… – Он запнулся. – Только у меня сейчас нет денег.
– Не волнуйтесь, сэр. Я – сержант Игли. Комиссар попросил меня присмотреть за вами.
– Вот как? Отлично. Тогда едем. И… я бы хотел воспользоваться вашим терминалом.
– Никаких проблем, сэр.
По дороге он успел переговорить с комиссаром, и тот пообещал прислать в больницу детектива, чтобы снять показания с Пэриса и девочки, а затем, войдя в полицейскую базу данных и уточнив номер управляющего центральным офисом своего банка, набрал его номер.
– Слушаю, – раздраженно отозвался заспанный голос.
– С вами говорит Пэрис Сочак IV, – холодно начал Пэрис, – у меня пропала кредитная карта, а мне срочно необходимы десять тысяч кредитов. Могу я получить их немедленно?
– Вы с ума сошли, – возмущенно ответил динамик, – вы знаете сколько сейчас времени? Два часа ночи!
– Значит, вы рекомендуете мне утром сменить банк? – ледяным голосом высокомерно поинтересовался Пэрис.
Динамик мгновение помолчал, а затем ответил уже совершенно другим тоном:
– Э-э, нет, сэр. Ни в коем случае. Прошу меня извинить. Я немедленно вышлю персонал…
Ники позвонил ему вечером.
– Пэрис, я тебя не узнаю. Что ты устроил на вечеринке? Все просто возмущены!
Пэрис усмехнулся. Еще бы… Но что можно было объяснить Ники? Да и вообще, что можно объяснить животному? К тому же ответы на кое-какие свои  вопросы он собирался получить именно с помощью Ники, поэтому еще рано было выкидывать Ники из своей жизни…
– Знаешь, мне почему-то показалось, что это будет самым  неординарным и неожиданным поступком, – рассмеявшись, произнес он.
– Хм, пожалуй, – после некоторого раздумья отозвался Ники и явно повеселевшим голосом продолжил: – А что, это был хороший плевок в рожу всему этому пресыщенному быдлу. Такой облом! – захохотал он.
– Ники, мне тут рассказали об одной вещи. Она называется Игра. И сказали, что ты один из ее организаторов.
– Да? А кто тебе это сказал?
– Да какая-то девица с волосами, раскрашенными под шкуру леопарда. Я даже не спросил ее имени.
– Очень точное описание, – фыркнул Ники. – Так чего же ты хочешь?
– Посмотреть на то, что такое Игра.
– Посмотреть? – Ники покачал головой. – Это невозможно.
– Почему?
– На Игру допускаются только участники. Так что увидеть, что такое Игра, можно только если ты согласишься стать ее участником.
Пэрис задумался.
– Хорошо.
– Тогда отлично. Но учти, Игра – дело тонкое. Она… как бы это тебе сказать, за гранью. Поэтому сначала тебе придется принять меры предосторожности. Скажем, сообщить окружающим, что ты собираешься куда-то уехать. И очень достоверно сымитировать отъезд. Чтобы, в случае чего, ни на кого из участников не пало никаких подозрений.
– Ну, в моем случае ничего имитировать не придется. Я действительно собираюсь уезжать. Через несколько дней. И надолго. Даже не знаю точно, насколько. Дома все в курсе.
– Тогда все отлично, – возбужденно воскликнул Ники. – Я тебе позвоню.
Следующие несколько дней Пэрис занимался девочкой. Из больницы ее выписали через день. Вопреки его опасению, сотни крючков, которыми она была распята, не причинили ее здоровью особого вреда. Оказалось, любители садо-мазо часто используют такие же в своих игрищах, и без особых проблем для здоровья. Ее мать уже поместили в клинику, готовя к регенерации сустава. Она была танцовщицей и после произошедшей с ней трагедии потеряла работу. Так что за время ее болезни они скатились в абсолютную нищету, и Танта, так девочку звали по-настоящему, вынуждена была бросить школу, в которой училась на круглые «двенадцать», и пойти искать работу. Теперь Пэрису за оставшееся до отлета время надо было не только вновь устроить ее в школу, но и позаботиться о том, чтобы до выздоровления матери, они могли сносно существовать. Нет, он не собирался засыпать Танту и ее мать всеми земными благами. Большие возможности в начале жизненного пути всегда сильно ограничивают развитие. Но позаботиться о том, чтобы Танта и ее мать вновь не оказались в ситуации, приведшей девочку на тот подиум, он считал себя обязанным.
Наконец, когда все дела были уже закончены, и Пэрис посчитал себя полностью готовым к отлету, позвонил Ники.
– Сегодня, – улыбаясь сказал он. – И, я уверен, ты будешь просто поражен. В самое сердце.
– Вот как, – усмехнулся Пэрис. – Жду с нетерпением.
Вечером Ники заехал за ним. Пэрис, который за всей этой суматохой все-таки выбрал время слегка обновить гардероб, уже ждал его.
– Какой дресс-код?
– Это неважно, – загадочно усмехнулся Ники. – Можешь одеваться как тебе угодно.
– Ну… тогда что-нибудь «кэжуал»…
– Отлично!
На этот раз они летели куда дольше, чем на ту вечеринку. И сели где-то далеко в горах, на небольшой поляне, где уже стояло десятка полтора-два роскошных аэролов. Ники выбрался из салона и, повернувшись, указал Пэрису на видневшийся в полусотне шагов провал.
– Прошу.
Пэрис послушно двинулся в указанную сторону. Внутри провала оказался вход в пещеру. Сама пещера была обустроена – в нее был проведен свет, сделан настил, на котором были расставлены с десяток столиков, и устроена барная стойка. Кроме них, в этом экзотическом баре оказалось еще десятка три человек, к удивлению Пэриса, совершенно разных возрастов. От их с Ники ровесников, и даже более молодых, до весьма и весьма в возрасте. Причем среди Игроков оказались и люди весьма известные. Пэрис узнал одного популярного певца, известную телеведущую и светскую львицу, а также пару политиков, известных своим эпатажным поведением, и одного банкира, наоборот, считавшегося крайне консервативным и добропорядочным.
– Это все Игроки? – осведомился Пэрис.
– Ну… почти.
– А когда начнется Игра?
– О-о-о, она уже идет. И давно, – Ники загадочно усмехнулся. – Но самая кульминация сегодня произойдет там, – и он указал на пролом рядом со стойкой, ведущий куда-то вглубь.
– И как скоро?
– Как обычно – в полночь.
– А что делать до этого?
– Развлекайся, – рассмеялся Ники, – ведь предвкушение – не меньшее удовольствие, чем само событие. Поверь мне, я сейчас испытываю непередаваемое наслаждение…
За несколько минут до полуночи Ники подошел к Пэрису и позвал его за собой. Они прошли через пролом и оказались в следующей пещере. Она была даже немного больше той, в которой располагался бар.
– Нам сюда, – сказал Ники, указывая Пэрису на дальнюю стену пещеры, а затем сделал шаг в сторону, пропуская его вперед. Пэрис подошел к стене и остановился, осматриваясь. В стену и пол было вделано несколько колец.
– Раздевайся, – раздалось сзади. И одновременно Пэрис почувствовал, как в его затылок уперлось дуло разрядника.
Пэрис медленно повернулся. Ники, улыбаясь, смотрел на него.
– Неужели ты думаешь, Пэрис, что обманул меня тогда, сказав, что уволок девчонку с вечеринки только потому, что тебе это показалось неординарным и неожиданным ходом? Я – апостол. И у меня есть такие возможности, которые тебе и не снились. Мои люди все это время следили за тобой. И мне прекрасно известно, что ты носился с этой девчонкой и ее матерью, как курица с яйцом! – Он картинно-сожалеющее покачал головой, что, впрочем, не заставило ни на йоту отклониться его руку, державшую разрядник. – Ты стал обычной добропорядочной грязью, Пэрис. Впрочем, – он негромко рассмеялся, – ты никогда и не принадлежал к настоящей элите. Для этого ты всегда был слишком туп и незамысловат. Раздевайся!
– Ники, – прошептал Пэрис, – ты что?
– Ничего особенного, – снова рассмеялся тот. – Я просто выполняю свое обещание. Знаешь, я забыл тебе сказать, что в Игре, кроме Игроков, есть и Игрушка. Каковая из-за того, что мы, Игроки, столь привержены самым сильным страстям и наслаждениям, а в получении их как раз и состоит суть Игры, в конце Игры часто ломается. Раздевайся, я сказал!
– Но это же убийство! – после короткого молчания вновь произнес Пэрис.
– Да, да! – воодушевленно откликнулся Ники. – В этом и состоит основное наслаждение! В преступлении, которое остается безнаказанным. Игроки – люди достаточно обеспеченные, чтобы не идти на преступление всего лишь ради выгоды. Нас интересует преступление ради самого преступления. Убийство – ради самого убийства. И именно в этом и есть наивысшее наслаждение, доступное наиболее развитому и извращенному либертажианцу. И… хватит болтать! Раздевайся!!
Пэрис медленно поднял руки и расстегнул верхнюю пуговицу куртки.
– Знаешь, Ники, – начал он, – а я ведь сильно изменился. – Он стащил куртку с плеч. – Если честно, я уже давно вычислил, что такое твоя Игра.
Он расстегнул брюки и снял их. Пещера понемногу заполнялась народом, но люди пока (люди ли?) толпились в дальнем ее конце, чтобы не мешать апостолу, готовившему для них наиболее сладостное и ожидаемое.
– С помощью Танты… которую ты называл Лилит, – пояснил Пэрис. – Она ведь тоже была Игрушкой. Не так ли? И трагедия с ее матерью вовсе не случайна. Этот мир настолько изуродован Лукавым, что можно было бы найти юную девочку, согласную за деньги удовлетворить любые самые извращенные ваши желания… – Он стянул через голову тенниску, бросил ее на кучу своих вещей и продолжал: – Но вам ведь нужна была именно такая – чистая не только телом, но и душой. Чтобы, насилуя ее, вы насиловали не только тело, но и ее самое. Я ведь прав?
Ники злобно смотрел на него.
– И что? – процедил он, когда Пэрис замолчал.
– Да ничего, – усмехнулся Пэрис. – Я не буду тебе ничего подсказывать. Думай сам. Ведь ты же такой хитрый. Ты же – апостол! – последнее слово Пэрис произнес будто сплюнул. Как же любит Лукавый извращать смыслы и значения…
Лицо Ники злобно скривилось, и он махнул рукой, подзывая помощников. Обнаженного Пэриса быстро привязали к кольцам, а затем один из помощников принялся малевать на его теле круги, будто на мишени. Но, как выяснилось, на этой Игре Игрушка оказалась не одна. Со стороны прохода послышался отчаянный женский визг, и спустя мгновение двое дюжих качков швырнули на пол пещеры рядом со стеной ту самую девицу, которая и рассказала Пэрису об Игре.
– Раздевайся! – грубо приказал Ники.
– Нет… нет… ну пожалуйста, – испуганно забормотала та.
Ники злобно ударил ее ногой. Девица вновь завизжала, но это ей не слишком помогло. Помощники Ники, похоже, обладали немалым опытом, потому что в их руках девица лишилась одежды буквально в течение пары минут. Когда ее, подвывающую, привязали к кольцам рядом и тот же «художник», что рисовал мишень на теле Пэриса, приступил к работе над ее нагим телом, Пэрис повернул голову и тихо спросил:
– Ну что, ты довольна?
Девица на мгновение замолчала и непонимающе уставилась на него.
– Ты же участвуешь в Игре, как и мечтала, – пояснил он.
– Игроком, дурак, а не Игрушкой! – истерически взвизгнула она и вновь завыла. А со стороны толпы послышался голос Ники:
– Итак, господа Игроки, по-моему, вы в нетерпении. Вас мучает любопытство. Вам интересно, во что же мы с вами будем играть сегодня. Что ж, я готов удовлетворить ваше любопытство. Сегодня мы играем… – он сделал картинную паузу и громко закончил: – В дартс!
И толпа восторженно заорала, заревела, заулюлюкала. Пэрис усмехнулся.
– Правила очень просты, – продолжал Ники. – На мишени, – он повернулся к Пэрису и ухмыльнулся ему в лицо, – как это и положено при игре в дартс, нарисованы очковые зоны. И ваша задача попасть стрелкой в точку с наибольшим количеством очков. Но в отличие от обычного дартса, это не только середина, которая в нашем случае располагается прямо на сердце, но и специальные высокоочковые зоны, как-то – гениталии, соски, глаза… – Он отставил руку в сторону, и один из помощников тут же вложил в нее несколько стрелок. Обычных стрелок для игры в дартс. Остальные между тем начали раздавать стрелки в толпе, которая в предвкушении подалась вперед. А Ники сделал пару шагов и, осклабясь, сказал Пэрису:
– Я же обещал тебе, что ты будешь поражен в самое сердце.
– Ничего, – с легкой усмешкой ответил Пэрис, – мне не впервой. Ведь ты же уже играл со мной. Год назад. В моем пентхаусе.
Ники отшатнулся.
– Ты догадался, – зло прошипел он, и в его взгляде мелькнула растерянность. Он все время мучился вопросом, почему Пэрис так спокоен. Почему не визжит, вымаливая пощаду, или не пытается вырваться и бежать. И его постепенно охватило тревожное предчувствие. Похоже, что в Игре с хорошо знакомым и изученным до самый корней волос пентюхом-Пэрисом он где-то совершил ошибку. Чего-то не учел. Но… он не мог остановиться. Ибо зашел уже столь далеко, что пути назад не было.
– Это было нетрудно, – спокойно ответил Пэрис, – после того, что я узнал об Игре.
– Ну что ж, – Ники зло ощерился и поднял вверх руку со стрелкой, – можешь торжествовать по поводу того, что ты уйдешь в небытие, в глину и грязь, зная нечто такое, о чем другие даже не догадываются.
И он метнул стрелку.

8

Они подошли к воротам монастыря все вместе. Но на этот раз это не было похоже на случайность. Ибо все они встретились еще на посадочном поле. Порт на Игил Лайме был только один, поэтому Ирайр, прилетевший первым, не стал слишком удаляться от посадочного поля, а расположился рядышком, у покосившегося ограждения, чтобы дождаться остальных. Конечно, рассуждая здраво, можно было предположить, что кто-то не прилетит, а кто-то уже в монастыре. Но Ирайру не требовалось никаких рассуждений. Он просто знал,  что он – первый, а все остальные уже на подходе. Вскоре появились и остальные. Лигда прилетела в сопровождении высокого красивого молодого мужчины, а Волк – грузного и пожилого.
Они обнялись, потом Лигда повернулась к своему мужчине (а в том, что это был именно ее мужчина, ни у кого не возникло никаких сомнений) и сказала:
– Ну вот и все Грайрг. Здесь мы распрощаемся.
– А можно я… – но она не дала ему договорить, мягко закрыв рукой его рот, а затем заменив руку своими губами.
– Все, Грайрг, иди, – повторила она, отрываясь от него. – Ты и так пропустил показ в «Бич палас» и биеннале на Кардонате. Ты проводил меня до конца, до того самого момента, пока это было возможно. Дальше я пойду сама. Вот с ними. Потому что они, так же как и я, прекрасно знают, куда и зачем идут. А ты – нет.
Он посмотрел на нее глазами побитой собаки. Но Лигда только еще раз поцеловала его и легонько оттолкнула.
– Иди. Я найду тебя, обещаю.
Он повернулся и покорно пошел, опустив плечи потерянно, как ребенок, которому велели немедленно отправляться в свою комнату и ложиться спать. И все проводили его жалостливым взглядом. Но каждый понимал, что иначе нельзя. Он был еще не готов идти с Лигдой, не выдержал бы того, что им предстояло. Ведь он еще не провел года в монастыре, да и неизвестно, захотел бы отдать год своей налаженной устроенной жизни, чтобы стать на шаг ближе к Лигде. До сих пор он не только так и не понял, почему она отказалась от всего, что он бросил к ее ногам, но и даже не попытаться сделать это.
– Ну вот что, парень, – раздался в тишине голос грузного человека, прилетевшего вместе с Волком, – пожалуй, я тоже пойду. Мне ведь еще добираться до Теребины… И вот о чем я тебя попрошу, – продолжал он. – Из-за того, что я не довез тебя до Теребины, у меня, конечно, будут неприятности. Но я с этим справлюсь. А вот ты пообещай мне, что не появишься на Теберине. А то окажется, что я зря влезал во все эти дела.
– Не могу вам этого обещать, сэр, – отозвался Волк. – Я сотворил много зла на Теребине, так что рано или поздно мне все равно придется там появиться, чтобы навести порядок во всех своих делах.
Собеседник недовольно поморщился.
– Ну хотя бы лет пять-шесть ты мне можешь обещать?
– Хорошо, – склонил голову Волк, – пять-шесть могу.
– Ну и ладно… – Пожав Волку руку, человек направился в сторону посадочного терминала. А Волк развернулся к своим товарищам и… улыбнулся. От удивления они онемели – никто раньше не видел, чтобы он улыбался так, во весь рот.
– Ну что уставились? – Волк явно наслаждался произведенным эффектом. – Как же я рад вас всех видеть…
И все четверо обнялись. Они действительно страшно соскучились друг по другу. Ну недаром же Господь привел их одновременно к воротам монастыря…
– Как провели время? – светским тоном поинтересовалась Лигда, когда они оторвались друг от друга, и выразительно посмотрела на залепленную нашлепкой щеку Ирайра и лицо Пэриса, покрытое какими-то странными шрамами, похожими на следы от уколов толстой иглой.
– Бурно, – усмехнулся Ирайр.
– Да уж, – с такой же усмешкой поддакнул Пэрис.
Когда в его тело вонзился первый дартс, он опустил глаза и посмотрел на него. Стрелка торчала чуть выше левого соска. Похоже, Ники метил в сердце, но чуть промахнулся. Было больно. Но у тех, кто прошел монастырь, свои отношения с болью. Они сами управляют ею. И не позволяют ей управлять собой.
– Знаешь, в чем твоя основная ошибка, Ники? – начал он, поднимая глаза, и тут в тело вонзилась следующая стрела. – Ты слишком одержим гордыней…
И еще один дартс вонзился рядом с первым.
– Ты считаешь себя богом, поскольку твердо уверен, что бога нет и богом может стать любой, повелевающий судьбами людей.
Следующий попал ему в щеку. Затем в подбородок и вонзился в кость.
– А Он есть. И в нашем мире, пусть даже и извращенном Врагом, по-прежнему есть люди, которые верны Ему.
Еще один пробил веко и, каким-то чудом не войдя в глаз, повис на тонкой кожице.
– Ты не видишь их в упор, потому что все, даже те, кто сейчас за твоей спиной пускает слюни в предвкушении своей очереди поучаствовать в Игре, для тебя всего лишь пешки, которые ты передвигаешь, как тебе заблагорассудится.
Еще один вонзился в мошонку. И сразу несколько снова в лицо. Рядом взвизгнула девица. Похоже, толпе надоело ждать, и она поторопилась вступить в Игру.
– Но у тех, у кого остался Господь в душе, осталась и воля. И именно они и остановят тебя…
– Да когда же ты заткнешься?! – взбешенно заорал Ники. Но его вопль тут же перекрыл голос, усиленный мегафоном.
– Полиция! Всем оставаться на своих местах!
Толпа изумленно выдохнула и в страхе развернулась. У дальней стены, по обеим сторонам пролома, выстроился одетый в экзоскелетные бронекостюмы полицейский спецназ с парализаторами в руках. А прямо в проломе стоял комиссар Сардоней и смотрел на Пэриса.
– Больно? – спросил он в наступившей ошеломленной тишине.
Пэрис усмехнулся.
– Ш-шерпимо.
Комиссар покачал головой.
– Я же тебе сказал, что присмотрю за тобой.
Пэрис зубом надавил на острие дартса, который пробил верхнюю губу, и когда тот упал на пол пещеры, перестав мешать ему шевелить губами, произнес:
– Я и не сомневался…
До монастыря они добрались около пяти пополудни. На этот раз Ирайр даже не стал предлагать купить в магазинчике у начала тропы горное снаряжение. После всего, чему они научились в монастыре, несколько десятков метров скальной стенки казались пустяком. Они спустились прямо так, и когда подошли к воротам, никто не чувствовал не то что усталости, но даже и легкого напряжения в мышцах.
Ворота распахнулись, и в проеме возник брат Игорь. Он улыбнулся и поклонился им глубоким поклонам.
– Здравствуйте, братья и сестра мои, – громко и звучно произнес он и сделал шаг в сторону, открывая им проход.
Отец Дитер ждал их на том же месте, что и год и месяц назад.
– Дети мои, я рад видеть вас, – осенив их крестным знамением, заговорил он. – Год и месяц назад вы пришли к воротам этого монастыря. Все вместе и каждый в отдельности. Год вы прожили в монастыре, многое осознали и почувствовали. Но Господь дал человеку свободу воли, поэтому месяц назад вы покинули монастырь, дабы сделать свой выбор. Даже после года в монастыре вы уже научились жить верно  и вполне способны вернуться в свой мир и снова стать его частью, но верной  частью. Частью, которая, выполняя волю Творца, удерживала бы этот мир, привносила в него веру и правду. Вы могли бы вести спокойную, вполне обеспеченную жизнь, более полную, чем обычные простые люди, но все же не слишком обременительную. Во всяком случае, по сравнению с той, которая ожидает вас, если вы ступите на Путь Воина. И если бы вы предпочли ее, никто никогда бы не попрекнул вас, – он сделал паузу и окинул их внимательным взглядом. Все четверо молчали, внимая своему Учителю. И преподобный продолжил: – Каждый из вас за этот месяц прошел чрез Испытание. Для кого-то это было искушение, для кого-то схватка, но у каждого благодаря этому испытанию появилась причина оправдать опоздание или вообще невозможность вернуться на Игил Лайм. Но вы здесь. Все. И это означает, что истинно Господь привел вас сюда, к воротам монастыря тогда, год назад. Поэтому я теперь спрашиваю вас, готовы ли вы ступить на Путь Воина и хотите ли вы на него ступить?
И все четверо твердо и спокойно ответили:
– Да.
– В таком случае, – торжественно продолжил отец Дитер, – я готов искренне и честно поручиться за вас перед вашим Учителем.
Они удивленно переглянулись. Учителем?! Но ведь у них уже есть  Учитель. И другого им не надо. Преподобный с ласковой улыбкой наблюдал за их растерянностью.
– Нет, дети мои, – наконец сказал он, – мой урок —  этот монастырь. А он предназначен только для тех, кто лишь ступает на Путь. Вы же продолжите обучение в другом монастыре, который находится на Земле. И там у вас будет другой учитель. Готовы ли вы к тому, чтобы отправиться в путь?
Они снова переглянулись. Это было несколько не то, на что они рассчитывали, возвращаясь в монастырь, но не сам ли отец Дитер говорил им, что главным, что отличает Воина от любого другого, является способность стойко и спокойно встречать все те неожиданности, коими испытывает его этот мир.
– Да.
– Тогда… – отец Дитер вскинул руку из которой снова вырвался яркий луч, – в путь, дети мои, и помните: где бы вы ни были – я всегда рядом с вами…

Часть третья

1

Земля оказалась очень похожа на Игил Лайм. Да и вообще на любой из миров, на котором жили люди. Только, возможно, несколько… спокойнее, что ли? Так, как бывает спокойна мать, когда ее дети не просто живы и здоровы, но и все здесь, при ней, как бы далеко время от времени ни закидывала их жизнь. И каждый нашел себя, и занят не только выгодным и уважаемым, но и нужным и полезным делом… И вообще Земля им нравилась. Впрочем, у них оставалось не слишком много времени на то, чтобы вглядываться в ее красоту. Вечером того же дня, когда они прибыли на Землю, у них началось то, что обычные люди посчитали бы адом…
Их встретил высокий, могучий мужчина.
– Меня зовут Витязь Марат, – низко поклонившись, представился он. – Я буду вашим наставником в этом монастыре. Идемте, я отведу вас в ваши кельи.
В отличие от монастыря на Игил Лайме, этот монастырь оказался полон людей. Если бы не прошедший год на Игил Лайме, прибывшие чувствовали бы себя среди них неуютно, потому что, несмотря на то что большинство встретившихся им людей составляли молодые парни и девушки (хотя были люди всех возрастов), всех их отличал какой-то необычно сосредоточенный вид. Все они не просто куда-то шли, смеясь, болтая, переговариваясь и перешучиваясь друг с другом, как их сверстники в перерывах между лекциями в каком-нибудь университете, а… даже на ходу выполняли какую-то чрезвычайно сложную внутреннюю работу, требовавшую исключительной сосредоточенности. Но при этом прекрасно контролировали все вокруг. Когда Лигда, засмотревшись на купола огромного собора, возвышавшегося прямо в центре этого огромного монастыря, оступилась, проходивший мимо как раз в этот момент парень, мгновенно выбросил руку и поймал ее под локоть.
– Спасибо, – смущенно пробормотала Лигда. Парень на мгновение вынырнул откуда-то изнутри, улыбнулся и тут же опять ушел в себя.
Они дошли до большого здания, к которому примыкал огромный открытый спортивный городок с массой тренажеров, большую часть из которых они никогда раньше не встречали, бассейном и площадками для командных игр, и поднялись на второй этаж.
– Вот ваши кельи, – сказал Витязь Марат, – в шкафу висит форма. Можете переодеться и разложить вещи.
– Вещи? – они удивленно переглянулись. Витязь улыбнулся и понимающе кивнул.
– Вы ничего не взяли с собой. Думали, что и здесь вам придется, как и на Игил Лайме… огнем отгораживаться от прошлой жизни. Нет, здесь у нас не так. Там ваши вещи были соблазном, веревкой, за которую Лукавый мог бы легко выдернуть вас в прошлую жизнь. Сюда же вы пришли, точно зная, зачем вы здесь и что вам предстоит. Так что если вам что-то нужно, отправляйтесь на склад, он в подвале Главного корпуса, у которого я вас и встретил, и возьмите там то, что посчитаете нужным.
– Скажите, Учитель, – начал Пэрис, – а…
– Пока еще нет, – прервал его Витязь Марат. Пэрис недоуменно замолчал, и Витязь пояснил:
– Учитель – слишком высокое звание. И я пока еще не заслужил право на то, чтобы вы именовали меня так. Так что обращайся ко мне просто Витязь или по имени.
Пэрис понимающе кивнул.
– Понятно. Витязь, я хотел спросить, на что мы имеем право в этом монастыре?
– На все, – спокойно ответил Марат, – кроме того, что я запрещу.
Они переглянулись. Да уж, насколько далеко они ушли от «вам будет запрещено все, что не будет прямо разрешено мной или другим вашим наставником». А впрочем, все понятно. Если ты до сих пор не научился отличать верное от неверного или хотя бы спрашивать, если это различие для тебя почему-то не очевидно, то о каком Пути Воина может идти речь?
– А где мы можем узнать расписание занятий? – спросила Лигда.
– У меня. Я буду учить вас так, как посчитаю нужным, и никакого особенного расписания занятий не будет. Вы будете заниматься всегда и везде. Со мной и другими наставниками либо одни. Здесь, в кельях, по дороге в классы и спортгородки или в Храме. Утром, днем, вечером, ночью. За завтраком, обедом и ужином. Ибо таковой теперь будет вся ваша жизнь.
Так оно и оказалось…
Однажды вечером, когда они сидели внизу, в мастерской, занимаясь ремонтом изрядно потрепанных нагрузочных костюмов, Ирайр, как раз закончивший разбираться с воротниковой застежкой, поднял голову и, поймав взгляд наставника, который находился здесь же, внезапно спросил:
– Витязь, а как все происходит?
– Вы хотите знать, как устроен наш мир? – задумчиво переспросил Витязь. – Вряд ли я смогу точно и до конца ответить на ваш вопрос.
– Да нет, – слегка смутился Ирайр, – я не совсем точно сформулировал. Просто мне интересно, как становятся Воинами, Витязями, Светлыми князьями? Кто… их назначает? И по каким критериям?
Марат усмехнулся.
– Я знаю. И единственное, почему я ответил так, это чтобы ты еще раз оценил важность точной формулировки. Что же касается того, кто и как делает человека Воином, Витязем и далее, то… тебе надо понять вот что. Все мы, те, кто избрал Путь Воина, – суть воинство Господне. И наша задача состоит в том, чтобы держать  этот мир. Защищать его. Продлять его существование. Править им. Ибо та часть мира, которая относится к жизни людей, а она, как ты уже понимаешь, лишь часть того мира, который вверен нам в ответственность, – больна и извращена. А исправлять  не правя – невозможно. И именно этим вызвано то, что Государь довел до сведения всех правителей в пока еще очень небольшой, известной нам части вселенной. А именно: что воля Государя, озвученная любым из его поданных, должна быть немедленно исполнена. Даже если она противоречит всем привычкам, традициям и законам. И добился того, чтобы у власть имущих извращенного  мира крайне редко возникала мысль воспротивиться ей.
– Всех  его подданных? – переспросила Лигда.
– Да, – кивнул Витязь, – всех. И то, что до сего момента его волю являли лишь Светлые князья, а не Витязи или даже Воины, это наше  решение, не имеющее никакого отношения к извращенному миру и его правилам и правителям.
Так вот оно что! Значит, и они сами принадлежат к тем, кто уже имеет право повелевать королями, премьерами и президентами…
– Любой из Воинов, – между тем продолжал Витязь Марат, – то есть тех, кто сумел проникнуть в самую суть устройства этого мира, привести душу хотя бы к основам божественной гармонии и этим получить возможность прикоснуться к силе Творца его, уже знает и умеет много больше того, что знает и умеет самый талантливый из тех, кого мы называем обычными людьми. Нет, и у них случаются озарения. Мгновения, когда люди понимают, осознают нечто исключительное, либо совершают то, что потом называют чудом. И не так уж редко. Но это именно озарения, вспышки, мы же способны постоянно пребывать в том состоянии, каковое у обычных людей бывает лишь во время озарения. Но и это состояние далеко не одинаково. И зависит от того, насколько развиты наша душа и наше тело. И сколь далеко каждый из нас прошел по дороге, делающей нас Его образом и подобием. Так вот, ученики, именно это и делает нас Воинами, а затем Витязями и Светлыми князьями. И нет никакой иной градации. И никого, кто бы присваивал эти звания. Ибо как только ты поднимешься по горней  тропе к тому уровню, который сделает тебя Витязем, это сразу станет очевидным  для тех, кто идет той же тропой. Это может произойти чуть раньше или позже, ибо, возможно, к тому моменту, когда ты уже достигнешь этой ступени, Господь не пошлет тебе никакого испытания, чтобы это мгновенно стало понятно всем. Но это все равно произойдет.
– То есть… – задумчиво спросил Волк, – Воинами, Витязями и Светлыми князьями просто становятся? 
– А разве не так же становятся всеми, кто является сколь-нибудь значимым даже там, в извращенном мире? Разве можно назначить  художником или поэтом, вождем или учителем, спасителем или матерью? А скольким из назначенных  очень далеко до того, чтобы стать теми, на должности каковых они вроде бы, назначены, пусть даже самыми важными органами, возглавляемыми самыми важными людьми.
После этого разговора все они долго не могли заснуть и почти полночи ворочались в своих кельях, напряженно размышляя обо всем услышанном.
А на следующий день погиб Ирайр…
Это произошло на большой полосе препятствий. Они впервые вышли на всю длину полосы. Она заканчивалась участком, при взгляде на который Лигду всегда охватывал страх. Ибо он представлял собой свободно провисающую проволоку, над которой, едва не цепляя ее, нависали большие, метра полтора в обхвате, цилиндры, свисающие на длинных, метров пять, рычагах с оси, протянутой над проволокой. Цилиндры примыкали друг к другу практически вплотную, так что когда они просто висели на рычагах, казалось, что над проволокой протянулась толстая блестящая труба. А снизу над проволокой на земле лежала решетка, густо утыканная сотнями шипов, размером сантиметров пятнадцать каждый. Так что падение с проволоки грозило почти неминуемой смертью.
Ирайр шел первым. Он быстро преодолел все предыдущие препятствия и ступил на проволоку, над которой со свистом летали цилиндры. Единственным выходом казалось подгадать момент и просто пробежать по проволоке. И Ирайр бросился вперед именно тогда, когда у него был на это шанс, но… цилиндры внезапно изменили амплитуду и скорость качания, резко ускорившись. Лигда в ужасе оглянулась, рядом с пультом, положив руки на панель управления, стоял наставник… Она несколько мгновений неверяще смотрела на эту невозможную картину, а затем послышался крик. Лигда с содроганием бросила взгляд на полосу. О боже! Ирайр, едва преодолев треть проволоки, полетел вниз, прямо на шипы.
Лигда закричала от ужаса и бросилась бежать к месту падения Ирайра. Он лежал распятый на шипах, на самом краю решетки. Она упала на колени и протянула к нему руки. Ирайр был мертв, один из десятков шипов, пронзивших его тело, пробил ему затылок и теперь торчал из левой глазницы.
– Не-е-ет! – закричала Лигда и, схватив его за плечи, одним рывком вырвала его тело из железных объятий шипов, а затем прижала его голову к свой груди.
– Ирайр, брат… – зашептала она. – Нет, ты не умрешь! – И начала стремительно погружаться в молитву. Сейчас ничто не имело значения – ни предательство наставника, ни ярко обозначенная этим невозможность дальше идти по оказавшемуся ложным пути, ни она сама. Только Ирайр и… внезапно с жуткой, до ломоты в зубах и костях осознанная ею необходимость не опускать его туда, во тьму, в смерть. Лигда закрыла глаза и…
– Кха… кххх… кха… вот демоны Игура, – прозвучало у ее груди. И Лигда изумленно вынырнула из молитвы.
– Не останавливайся! – послышался над ухом властный голос наставника. – Продолжай! А вы двое – помогите ей, ну же!
И Лигда вновь поспешно ушла туда, откуда была способна дотянуться до того, что вытаскивало Ирайра из тьмы. Возвращало его обратно, к ним…
Когда она наконец открыла глаза, Ирайр осторожно отстранился и провел рукой по своему лицу.
– Лигда, что ты сделала с моим шрамом? – удивленно воскликнул он.
Лигда, у которой, похоже, не осталось сил, чтобы даже пошевелить пальцами, скосила глаза. Щека Ирайра стала совершенно гладкой, исчез уродливый шрам, оставшийся от пробившего щеку разряда. В этот момент Лигде на лоб легла чья-то рука, и спустя несколько мгновений она почувствовала, как чудовищная опустошенность и обессиленность начинают потихоньку проходить.
– Молодец, девочка, – раздался над ухом голос наставника.
Лигда подняла голову и с вызовом уставилась в эти предательские глаза.
– Зачем вы это сделали? Я же видела, вы нарочно сбили его вниз!
Наставник усмехнулся.
– Но разве не главным, что отличает Воина от любого другого, является способность стойко и спокойно встречать все те неожиданности, коими испытывает его этот мир.
– Но этот участок так пройти невозможно! 
– Вот как? – мягко спросил наставник, а затем протянул руку и, ухватив ее за плечо, увлек за собой к пульту.
– Сбей меня, – сказал он, положив ее руки на панель.
Лигда замерла – такого поворота она не ожидала. Но наставник уже развернулся и бегом направился к началу полосы…
Достигнув начала проволоки, он на мгновение задержался, а затем… просто пошел по ней, словно не было никаких цилиндров со свистом проносящихся мимо него. Он дошел почти до середины проволоки, прежде чем Лигда, с каким-то даже скрипом внутри, заставила себя резко изменить апмлитуду и скорость движения цилиндров. Наставник остановился и, когда прямо на него понеслось сразу шесть выстроившихся в ряд цилиндров… высоко подпрыгнул, взмыв над  цилиндрами и проскользнув между  рычагами. Опустившись на проволоку за унесшимися в другую сторону цилиндрами, он развернулся и пошел назад, а затем, вновь проделав кульбит над цилиндрами, опять развернулся и так же, не торопясь, двинулся к концу.
Когда он, спрыгнув с проволоки, неторопливо подошел к Лигде и стоявшим рядом с ней Пэрисом, Волком и Ирайром, Лигда опустилась на колени и, склонив голову, тихо произнесла:
– Простите меня, наставник. Я была не права.
– Не во всем, – качнул головой Витязь. – Я действительно нарочно сбил Ирайра вниз. И, могу сказать вам откровенно, что если бы Ирайру удалось пройти этот участок, то я бы попытался сбросить вниз следующего. И пытался бы до тех пор, пока мне не удалось бы проделать это с кем-нибудь из вас. И… я спрашиваю вас, зачем  мне это было необходимо?
Все четверо переглянулись. Потом Лигда, поскольку именно на ней лежала большая часть вины, которую они все только что осознали, тихо ответила:
– Чтобы заставить нас  заглянуть в глаза смерти и… заставить ее  испугаться нас.
Наставник поочередно заглянул в глаза каждому из них, а затем молча кивнул, как бы подтверждая, что они на правильном пути, и сказал:
– Ты станешь очень сильной целительницей, Лигда. В принципе, это не такая уж большая редкость среди выходцев из вашего мира, поскольку вы намного сильнее привязаны к жизни, чем те, кто живет на мирах Пути, но сейчас… – он сделал паузу, – я налагаю на вас епитимью. Эту неделю вы будете проводить ночь в Храме. В молитве. Всем понятно за что?
– За недоверие наставнику, – отозвался Волк.
– Но ведь это только я… – возразила Лигда, но ее прервал Пэрис.
– Неужели ты думаешь, что мы подумали  что-то отличное от того, что ты сказала.  А если все мы думали одинаково, так ли уж важно, что кто-то успел, а кто-то не успел озвучить свои мысли. Ведь Он все равно знает все.
– И разве мы, – улыбнувшись, добавил уже окончательно оправившийся Ирайр, – разве мы не одно целое?
Марат удовлетворенно кивнул, а затем шагнул вперед и положил руки на панель управления.
– Ирайр – вперед, на исходную, к началу полосы. За ним – Лигда…
Через две недели, когда они снова сидели в мастерской, Лигда, закончив зашивать комбинезон и откусив нитку, задумчиво спросила наставника:
– Учитель, а знаете, над чем я уже давно размышляю? Одним из самых важных умений, которое вы неуклонно воспитываете в нас, является умение контролировать свои эмоции. Но ведь я совершенно точно смогла тогда вытащить Ирайра только потому, что в тот момент полностью отдалась одной бушевавшей во мне эмоции. Я всеми своими силами не захотела  позволить ему умирать. Я помню, как меня просто затопило это чувство нежелания, невозможности его потерять.
Витязь ответил не сразу.
– Спасибо, Лигда, – мягко произнес он, и до всех внезапно дошло, что она впервые, после той его отповеди, назвала его Учителем, но это не вызвало у них удивления, как будто каждый в душе уже давно называл его именно так. Впрочем, так оно и было…
– А что касается эмоций, то контроль над ними – одно из ключевых умений. И практически все школы Пути, начиная с самых древних, утверждают это. Но ведь ни я, ни кто-либо другой никогда не призывали вас полностью отринуть их, избавиться от них. Потому что чувства – это мощнейший ресурс, позволяющий многократно усилить ваши умения и способности. И ты права, без  той волны чувств – любви, горечи от потери, упрямого нежелания мириться с нею, ты никогда не смогла бы прорвать стену своего неверия в то, что ты способна на это, – он замолчал, давая им время хоть немного осмыслить услышанное, а затем продолжил: – Но… если эмоции, страсти овладевают человеком, подчиняют его себе – это верный путь сделать из него животное. Именно эмоциями Враг извратил мир. И продолжает это делать. Посмотрите как просто – вот реклама, которой буквально забит ваш мир, что она говорит человеку? Съешь это – и испытаешь непередаваемое наслаждение. Брызни на себя вот этим лосьоном – и тебя буквально захлестнет океан страсти. Воспользуйся ватным тампоном «Ампакс» – и сможешь погрузиться в мир радости и счастья. То есть приобрети  вещь и отдайся  на волю эмоции, которая и есть счастье. – Витязь усмехнулся. – Животное в человеке так легко поймать на крючок. И хотя многих, в глубине естества которых еще сохранился свет Творца, хотя они, возможно, даже и не думают об этом, подобная реклама инстинктивно раздражает, но даже они в основном настроены против приобрети,  а не против отдайся.  А ведь реклама – это просто один из наиболее ярких примеров. Ибо стремлением раствориться в некой сильной и всепоглощающей эмоции, буквально пропитан весь тот мир… Так то, что дано было человеку Господом, чтобы возвыситься, стало средством его падения. Но вы же знаете, это обычный прием Лукавого – взять дар и, извратив его, сотворить из него вериги, путы, узды. И разве не так поступают те, кто следует путем Врага, пусть чаще всего даже и не догадываясь об этом, а просто считая только себя главной ценностью и единственным средоточием всего, что имеет смысл в этой жизни.
– Значит… чувство достойно и допустимо, если оно контролируется душой и разумом, и именно им принадлежит последнее слово? – задумчиво спросил Ирайр.
– Да, – кивнул наставник и улыбнулся. – Но до того, чтобы это стало так всегда и везде, нам еще очень и очень далеко. Даже я, Витязь, не могу поручиться, что всегда и при любых обстоятельствах контролирую свои чувства. С моей профессией это вообще довольно тяжело.
– А… какая у вас профессия? – удивилась Лигда. В их представлении не было человека более соответствующего Пути Воина, чем их Учитель. Витязь усмехнулся.
– Я – художник. И вашим наставником стал потому, что меня призвал  Светлый князь Дитер и обрек этим долгом… Мне довольно часто приходится… отпускать свои чувства. Ибо творчество без чувств немыслимо. И в этом одна из моих слабостей. Нет, вряд ли Лукавый, воспользовавшись ею, сумеет захватить мою душу и оскопить ее, но вот подтолкнуть меня к ошибке возможно…
– То есть… – недоуменно начала Лигда.
– Закончим пока на этом, дети, – мягко прервал ее Марат. – Вы еще не готовы обсуждать дальше. Обдумайте все, обратитесь к своей душе, попробуйте себя в чувствах теперь, после  того, что вы узнали. Тогда и продолжим разговор.
А потом они внезапно обнаружили, что пролетел еще год.
В тот день Учитель поднял их довольно поздно. Вернее, все они проснулись сами и лежали, наслаждаясь удивительной возможностью проснуться не по команде, да еще и поваляться в постели, наблюдая, как по высветившемуся на стене яркому солнечному прямоугольнику бегают тени от ветвей. А затем в коридоре послышался голос Учителя. И все они привычно вскочили из кроватей…
После завтрака он повел их в Храм. Войдя внутрь, они с удивлением обнаружили, что в Храме довольно много людей. Нет, на заутрене и вечерне, а также литургиях по праздникам и всенощной народу собиралось еще больше. Но в обычные часы Храм, как правило, пустовал. Витязь, не обращая внимания на остальных, подвел их к алтарю и велел опуститься на левое колено. У Ирайра екнуло сердце, да и все остальные, судя по всему, тоже слегка напряглись. Что-то должно было произойти, что-то важное…
– Дети мои, – голос наставника гулко разнесся под сводами Храма, – исполнился ровно год с того самого дня, как вы вступили на Путь Воина. И я привел вас сюда, чтобы здесь, перед моими братьями, заявить, что вы были достойны этого Пути.
Ирайр оглянулся назад. Все присутствующие в Храме выстроились в шеренгу прямо за их спинами и торжественно внимали их Учителю.
– И потому сегодня я заявляю, что вы готовы принести клятву Воина, клятву служить и защищать, и тем принять на себя бремя держателей, катехонов этого мира. И потому я спрашиваю вас, хотите ли вы принести это клятву?
И в гулкой тишине, которая повисла в Храме после того, как Учитель произнес последнее слово, четыре раза громко и четко прозвучало:
– Да.

2

– Привет, Танта!
Девочка настороженно обернулась, но в следующее мгновение в ее глазах вспыхнули счастливые искорки, и она бросилась к обратившемуся к ней на шею, с радостным криком:
– Пэрис, ты вернулся!
Он подхватил ее под мышки и закружил.
– Да, как видишь! Я же обещал. Как твои дела?
Личико девочки слегка помрачнело.
– Нормально. Учусь отлично. У мамы тоже все хорошо, работает.
Пэрис кивнул, хотя и не до конца поверил. Очень похоже, что не все в ее жизни было нормально. Об этом говорил и изначально настороженный взгляд, и вот эта тень на лице. Но он пока решил не спрашивать. Обычный человек живет под грузом комплексов, и Танте могло казаться, что она должна сама справиться с этим. Причем, вполне возможно, так оно и было, ибо Господь всегда посылает нам испытание по нашим силам, но, может это было не ее,  а их  испытание. В любом случае сначала следовало узнать, что это за испытание, что можно было сделать тысячами различных способов, не мучая при этом девочку неприятными вопросами.
– А ты надолго?
– На месяц.
– Вот здорово!
Они шли по улице, взявшись за руки, и Танту явно переполнял восторг… до момента, пока они не свернули в переулок, ведущий к ее дому. Пэрис почувствовал, как рука девочки напряглась, и повел глазами, выискивая причину этого. Причина обнаружилась довольно быстро. У входа в ее двор был припаркован роскошный аэрол, а сразу за ним еще один, массивный, с рублеными формами, способный вместить не меньше полудюжины вооруженных охранников. Дверцы первого были распахнуты настежь, и сквозь проемы можно было разглядеть внутри троих парней, возрастом где-то между семнадцатью и двадцатью пятью, развалившихся на мягких подушках. Голомультисистема аэрола была включена на максимум, и окрестности буквально вздрагивали от мощных басов, бьющих, похоже не только по ушам, но и по деревьям, стенам домов и мачтам освещения. Второй был тих и безмолвен. Но от него гораздо больше веяло угрозой, чем от первого.
Когда они подошли поближе, из двери высунулась молодая, но уже несколько одутловатая рожа и, не прекращая работать челюстями, привычно разминая кусочек ароматизированной резины, чуть опустила стильные черные очки и окинула Пэриса презрительным взглядом, а потом повернулась и что-то сказала сидевшим в салоне. Раздался громкий наглый смех, от которого Танта едва заметно вздрогнула. Пэрис усмехнулся. Он был прав, все выяснилось и без расспросов.
Мать Танты была дома. Она по-прежнему работала танцовщицей и потому только собиралась на работу. Она очень обрадовалась Пэрису и усадила его за стол вместе с Тантой, не слушая никаких возражений. Обед у них был скромным, но вполне вкусным – курица с вареной брокколи и свежие овощи. Потом Танта убежала готовить уроки, поскольку Пэрис пообещал ей, что вечером они пойдут гулять. А сам Пэрис напросился проводить мать Танты до работы.
– Ну как у вас дела? – спросил он, когда они уже вышли из дома.
– Да, в общем, все нормально. Спасибо вам.
– На работе никаких осложнений?
– Сейчас нет.
– А были?
Мать Танты замялась, но все же решила рассказать.
– Да, была пара клиентов, настолько влиятельных, что хозяин клуба не решался давить на них слишком сильно.
– И поэтому давил на вас, – понимающе кивнул Пэрис, – с предложением быть попокладистей и не ломаться.
– Что-то вроде того, – рассмеялась мать Танты, – но в моей профессии это обычное дело. Просто я такая… необычная. Мне очень нравится танцевать, и я знаю, что делаю это хорошо. А с остальным у меня проблемы.
– Я знаю.
– Откуда? – удивилась мать Танты.
– Я увидел это по Танте, – пояснил Пэрис, – если бы вы не были такой… необычной, то и она была бы другой.
– А вы внимательны, Пэрис, – помолчав сказала танцовщица.
Пэрис молча кивнул – зачем отрицать очевидное? Хотя этой его внимательности всего пара лет от роду. А раньше ему даже в голову не приходило обращать внимание на что-то, что выходило за пределы его, как он теперь понимал, крошечного круга интересов. Впрочем, за эти два года он научился гораздо большему, чем просто внимательности. Например, сейчас ему не потребовалось бы никакой помощи преподобного, чтобы буквально посекундно восстановить тот злополучный вечер у себя в пентхаусе. И он твердо знал, что все освоенные им умения пока еще только начало…
– И что же с клиентами?
Мать Танты рассмеялась.
– Да все уже в порядке. Просто однажды ко мне домой заехал тот добрый пожилой мужчина, который вместе с вами и Тантой навещал меня в больнице, и отвез меня на работу на своей машине. Хотя мне тут всего двадцать минут пешком. Причем не просто отвез, а еще и вышел, поцеловал в щеку, похлопал по плечу и помахал рукой, когда я входила в двери клуба. После этого все проблемы развеялись как дым.
Пэрис усмехнулся. Похоже, комиссар Сардоней продолжал присматривать за ним, распространив свое внимание и на тех, кто был ему дорог.
– А что за типы сидели в аэроле, который торчал у входа в ваш двор?
– А-а, это… – мать Танты помрачнела. – Они снова там были? Я их не знаю, но они вот уже две недели преследуют Танту. Откуда они взялись – ума не приложу. Девочка не ходит ни в какие злачные места. Только в школу, домой и на музыку. Ну еще иногда в магазины. Но я стараюсь, чтобы она туда ходила только днем, по вечерам в закусочных, которые при супермаркетах, собираются компании, которые не вызывают у меня большого доверия. Здесь не очень-то хороший район…
Пэрис кивнул. Что ж, понятно. Дебильные и развращенные достатком отпрыски богатеньких родителей, неустанно ищущие наслаждений. На него явственно пахнуло вонью Ники и прежнего, теперь уже исчезнувшего Пэриса Сочака IV. А что касается того, откуда взялись… могли просто увидеть Танту на улице. У нее, несмотря на ее юность, такая фигурка, что мужики, заметив ее, выворачивают головы чуть ли не на триста шестьдесят градусов. «Апостол Ники-хитрец» знал, кого выбирать.
– Я говорю ей не обращать на них внимания.
Пэрис усмехнулся. Обычная реакция обычного человека – не замечай, и авось как-нибудь само рассосется. В детстве так прятались от страхов под одеяло. Если бы это помогало со взрослыми проблемами…
– Ну вот мы и пришли, – мать Танты замедлила шаг, – Пэрис… спасибо вам за все, что вы для нас сделали. И делаете. Мы никогда этого не забудем.
Пэрис улыбнулся.
– И это хорошо. Память о том хорошем, что сделали тебе другие люди, заставляет и нас творить хорошее. Так и множится добро в этом мире.
Мать Танты удивленно посмотрела на него.
– Да-а, вы продолжаете меня удивлять. Не ожидала услышать подобные слова от столь молодого человека.
– Разве дело в возрасте?..
С Земли они ушли сами. Когда Марат объявил им о том, что они могут сами отправиться туда, где собираются провести каникулы, Лигда удивленно спросила:
– Но разве не только Светлые князья способны открывать путь сквозь пространство?
– Обычно да, – кивнул Витязь. – Но не на Земле. Здесь нас осеняет могущество Государя. И потому любой из Воинов, не говоря уж о Витязях, способен открыть путь. И даже вернуться обратно через однажды открытую дверь. Поэтому на этот раз у вас будет полный месяц. Несмотря на то что от ваших миров до Земли гораздо дальше, чем до Игил Лайма.
Когда они на следующий день после клятвы стояли на пригорке в полумиле от ворот монастыря, уже одетые в ту одежду, в которой прибыли сюда год назад, Пэрису казалось, что ему чего-то не хватает.
Ирайр посмотрел на рукава и плечи своей крутки и усмехнулся.
– Ну вот, опять покупать одежду.
– Не волнуйся, – отозвалась Лигда, – скорее всего в последний раз. Я говорила с Воинами с других потоков, они утверждают, что так только первые два года. Потом внешние физические параметры устанавливаются и развитие идет только на внутренних уровнях, – она замолчала, а затем окинула их задумчивым взглядом и сказала: – А знаете, ребята, что мне пришло в голову? Почему бы нам не отправиться куда-нибудь вместе? Ну, например… помочь Волку навести порядок в его делах.
Волк покачал головой.
– Нет, пока я сам. Но идея хорошая.
Лигда усмехнулась.
– Вообще-то и я обещала вернуться… ну, ладно, давайте прощаться…
Комиссар Сардоней оказался на работе. И Пэриса пропустили к нему сразу, как только он представился. Когда он, обнявшись с комиссаром, поинтересовался причиной такого уважения, Сардоней усмехнулся:
– Так ведь ты у нас почитай герой, сынок. Обои с тобой, утыканным стрелками от дартс, почти полгода висели на рабочем столе половины здешних мониторов. Женской половины, естественно. Я так думаю оттого, что стрелка в твой мошонке смотрелась очень эротично…
– Вы меня смущаете, комиссар, – усмехнулся Пэрис.
– Как же, смутишь такого, – добродушно отмахнулся комиссар, – ну ладно, выкладывай, зачем пожаловал?
– Во-первых, повидаться.
– Ну повидался. Ставь галочку и переходи к следующему пункту.
Комиссар был в своем репертуаре, все также продолжал разыгрывать из себя старого циника. Но Пэриса он обмануть не мог. Пэрис твердо знал, что у него есть Бог в душе.
– В принципе, можно ограничиться первым пунктом, потому что со всем остальным я справлюсь сам.
– Да что ты говоришь! – поддел его Сардоней.
– Ну… было бы неплохо узнать, кому принадлежит аэрол вот с этим номером… – И Пэрис продиктовал комиссару регистрационный номер аэрола, стоявшего у входа во двор Танты. Запомнить десяток цифр и букв для Воина даже не задача… Пэрис был способен вспомнить регистрационные номера всех  аэролов, которые встретились ему за весь этот день.
– А в чем проблема?
– Танта как-то напрягается, когда видит его на улице, – спокойно пояснил Пэрис.
– И часто она его видит? – нахмурился комиссар.
– Чаще, чем хотелось бы.
Комиссар нажал на кнопку вызова. На пороге его кабинета появился тот самый крепыш, который сидел в аэроле на стоянке клуба, откуда Пэрис вытащил Танту.
– Игли, пробей-ка все, что сможешь по этому номеру.
Игли молча кивнул и прикрыл дверь.
– Ладно, с этим разобрались. А как ты?
– Учусь, комиссар.
– Такой большой и все учишься? – ухмыльнулся тот. – И сколько тебе еще осталось?
– Всю эту жизнь, – улыбнувшись, ответил Пэрис. – И еще немного потом.
– Да уж, серьезный подход к обучению, – расхохотался комиссар.
– А как там дела у моего старого приятеля Ники?
Лицо комиссара тут же приобрело жесткое выражение.
– Ники? Хочется надеяться, что вполне заслуженно. И будут оставаться таковыми еще лет семьдесят. У него, конечно, очень изворотливые адвокаты, но когда тебе дали два пожизненных, это чего-нибудь да стоит. А вообще, мне тут, в твое отсутствие, пришлось поработать суперзвездой. СМИ будто взбесились. Первые показания мы сняли еще там, в пещере, и по пути сюда. Я специально заказал побольше фургонов для перевозки, чтобы, если птички захотят петь, дать им такую возможность.
– А как же адвокаты? Я там что-то не заметил людей, которым требовался бы социальный защитник. В основном клиенты таких монстров, как «Шайман и партнеры» и «Нагери Бадзежуберк».
– Ну… если люди так переживают, что им необходимо выговориться, так полиция для того и предназначена, чтобы помогать людям, не так ли? – хитро прищурившись, ответил Сардоней. – А когда эти стервятники появились в управлении, многим было уже поздно давать задний ход. Ведь если в том сейфе, на который ты указал во время допр… хм, ну то есть разговора с инспектором во время перелета действительно находятся записи других Игр, в которых ты участвовал, сложно утверждать, что тебя, мол, неправильно поняли…
Игли появился через пятнадцать минут. Он молча положил перед комиссаром два листа распечаток, заполненных мелким шрифтом. Комиссар углубился в чтение. Пэрис спокойно ждал.
Закончив, комиссар, нахмурился.
– Да уж, тот еще типчик… Его зовут Эверли Пангейтс. Знаешь, кто такие Пангейтсы?
Пэрис качнул головой.
– О закусочных «Тексти наггетс» слышал? Так вот, Пангейтс-старший владеет 4,7 процентов акций этой сети.
Пэрис понимающе кивнул. Да уж, это не миллиарды, как у его семьи, – триллионы.
– Я думал приволочь его сюда и поговорить, – сказал комиссар, – но пока мне нечем его прижать, он плюнет мне на лысину и мне придется утереться.
– А ждать, когда у вас появится то, чем можно его прижать – тоже нельзя. Ведь это может оказаться Танта… – задумчиво произнес Пэрис.
Комиссар зло скривился.
– Иногда я жалею, что у нас нет ничего такого, как в фантастических романах, – только задумал преступление и раз, ты уже за решеткой.
Пэрис рассмеялся.
– А как же права личности и презумпция невиновности?
– Да пошли они…
– Не волнуйтесь, комиссар, я же сказал, что со всем остальным справлюсь сам, – поднимаясь, успокоил его Пэрис.
Сардоней посмотрел на него долгим взглядом.
– Ты там поосторожней, парень. Папашка нанял своему ублюдку солидную охрану. У нее уже были проблемы с полицией, но, дураку понятно, что дело не в охране, а в том, кого они охраняют. Но эти лбы молчат как рыбы или берут все на себя.
Три-четыре головореза-охранника против Воина? Пэрис не сумел сдержать улыбку.
– Не беспокойтесь, комиссар, я справлюсь. Мне ведь не надо превращать его в отбивную. Ну зачем мне нарываться на статью? Только чуть-чуть припугнуть.
Сардоней внимательно посмотрел на него и тяжело вздохнул…
Вечером они с Тантой пошли на голофильм. Она давно мечтала его посмотреть, но он шел только в вечерние часы, а мать по вечерам старалась не выпускать ее на улицу. Да и она сама, с тех пор как ее начал преследовать этот Эверли Пангейтс, предпочитала оставаться дома. Но с Пэрисом она ничего не боялась. Она так ему и сказала.
Пангейтс-младший появился, когда они уже подходили к дому. Оба аэрола стояли на прежнем месте. И когда они подошли поближе, дверь первого, более роскошного, распахнулась и на тротуар лениво вылез сам Эверли. А вслед за ним выбрались еще двое. Судя по крутым шмоткам, это были приятели-прихлебалы.
– Привет, крошка, – глумливо поздоровался с Тантой Пангейтс-младший, демонстративно не замечая Пэриса. – Не хочешь классно оторваться? В «Кахеди клаб» сегодня отпадная вечеринка.
Танта испуганно съежилась и бросила отчаянный взгляд на Пэриса.
Но его реакция оказалась совершенно не той, которую она ожидала.
– И в самом деле, Танта, – самым дружелюбным тоном заговорил Пэрис, – почему бы не прокатиться на отпадную вечеринку?
– А тебя, чмо, никто не приглашал, – повернулся к нему тип, – так что заткни язык себе в задницу и вали отсюда.
И двое прихлебал за его спиной, радостно заржали.
– Ребята, я не хочу неприятностей, – все так же дружелюбно продолжил Пэрис, – ведь вы же хотите, чтобы Танта спокойно и без истерик села к вам в машину и поехала на вечеринку. Так, может, не стоит быть такими категоричными насчет меня?
Эта фраза придала мыслям Пангейтса-младшего несколько иное направление. Он окинул Пэриса оценивающим взглядом, а затем усмехнулся.
– А ты ничего, соображаешь, чувак. Ну ладно, садись. Только в машину охраны.
Пэрис покачал головой.
– Нет, я не могу. Я должен быть рядом с ней.
– Послушай, – вскинулся Пангейтс-младший, – если ты не будешь слушать, что я тебе говорю, то живо потеряешь работу.
Похоже, он посчитал его кем-то вроде наемного охранника…
В конце концов Пэрису удалось мягко настоять на своем, и они с Тантой забрались на заднее сиденье роскошного аэрола.
Едва машина оторвалась от земли, Эверли, который сел в салон по другую сторону от сжавшейся Танты, распахнул лакированные дверки бара.
– Что мы будем пить, крошка? Да ты не робей, крошка, – с высокомерной усмешкой бросил Пангейтс-младший, – нам предстоит жаркий вечерок. Клянусь, ты запомнишь его на всю свою жизнь!
Он откинулся на спинку дивана и по-хозяйски обхватил Танту за плечи. Та вздрогнула всем телом. Пэрис, выждав мгновение, двумя пальцами взял его руку и легким движением кисти сбросил с плеч девочки ему на колени.
– Послушай, ты, – взвился Пангейтс-младший, – ты, видно, чего-то не понял?! Или ты вообще по жизни тупой?
Но Пэрис только улыбнулся. Он размышлял, как напугать этого урода. Ведь если тот ничего не сделает сам, придется его как-то спровоцировать. А это Пэрису не очень нравилось. Но этот придурок сам подставился…
Когда они приземлились на стояке перед «Кахеди клаб», Эверли первым выскочил из салона и взмахнул рукой. Из второго аэрола тут же выбралось трое громил ростом с баскетболистов. Пангейтс-младший подскочил к ним и что-то зло прорычал, ткнув в Пэриса пальцем. Громилы молча кивнули и двинулись к ним, оттеснив Пэриса от растерянно оглядывающейся Танты.
– Ну что, крошка, пошли, – нагло ухмыляясь, заявил Эверли, обнимая Танту за плечи. Она беспомощно посмотрела на Пэриса. Тот улыбнулся и успокаивающе кивнул ей.
– Не волнуйся, иди, я сейчас.
Пэрис проводил взглядом компанию из троих подонков и Танты, исчезающую в двери клуба, а затем покосился на двух громил, оставшихся на улице рядом с дверями, и… двинулся следом.
Громилы переглянулись, один их них криво усмехнулся и шагнул навстречу Пэрису… чтобы в следующее мгновение взмыть в воздух и, кувыркаясь, отлететь в кусты. Второй, проводив его ошалелым взглядом, взревел:
– Ну все, козел!.. – и улетел, вышибив спиной двери клуба. Пэрис подождал, пока внутри утихнет грохот столов и стульев, опрокидываемых катившимся кубарем охранником и вошел внутрь.
– Добрый день, – негромко произнес он, – я ищу Танту. Может мне кто-нибудь сказать, где она?
Два клубных охранника, выскочивших ему навстречу, остановились, услышав его слова, и закрутили головами, оценивая размеры тела, влетевшего внутрь чуть раньше, и… протяженность траектории, проделанной телом уже после того, как оно выбило входные двери.
– Э-э, прошу прощения, сэр, – сориентировался наиболее понятливый из них, – по-моему, они пошли к бильардным столам.
Вряд ли охранник знал Танту, но он был профессионалом, и ему ничего не стоило сопоставить появление минуту назад в клубе испуганной девочки в явно чуждой ей компании, которая всю дорогу оглядывалась на входную дверь, и столь эффектное появления самого Пэриса.
– Спасибо, – вежливо поблагодарил Пэрис и направился в указанную сторону. Через пару десятков шагов на его пути возник последний, третий из громил-охранников, но Пэрис, не останавливаясь, отправил его уже наружу. Поскольку траектория его полета проходила над  столиками, охранник благополучно достиг проема вынесенных дверей и скрылся из виду. А когда перед Пэрисом выросли двое приятелей-прихлебал, ему оказалось достаточно только улыбнулся и тихо спросить:
– Вас отправить следом?
И обоих будто ветром сдуло.
Танта стояла рядом с бильярдным столом и смотрела на Пэриса восхищенными глазами. Так смотрят принцессы на рыцарей, только что победивших дракона.
– А где наш новый знакомый? – улыбнувшись, светским тоном поинтересовался Пэрис.
Танта скосила глаза на бильярдный стол. Пэрис неодобрительно покачал головой и, повернувшись, спросил у бармена:
– Я посмотрю под бильярдом?
Тот тупо кивнул. Демоны Игура, что можно запретить человеку, вытворяющему такое?  Пэрис размахнулся и ударил ногой. Огромный, весом едва ли не полтонны бильярдный стол, будто легкий табурет, взмыл в воздух и, перекувырнувшись, рухнул на другой, стоявший в паре метров от него. Мелкие щепки и осколки каменных плит разлетелись во все стороны будто шрапнель, заставив плотную толпу, во все глаза пялившуюся на столь захватывающее зрелище, заорать и броситься врассыпную. Человек, совершенно точно, не мог  такого сделать, поэтому спустя несколько мгновений, когда паника чуть утихла, по залу пробежал шепоток:
– Воин… Воин…
А Пэрис, присев перед испуганно сжавшимся в комок сопляком, в которого превратился наглый и уверенный в себе хозяин жизни по имени Эверли Пангейтс-младший, окинул его брезгливым взглядом и тихо сказал:
– У меня для тебя две очень неприятных новости. Во-первых, твои охранники устроили в клубе дебош – выбили двери, поломали несколько столов и стульев, разбили витрину бара, побили бутылки, а также испортили два бильярдных стола. Ведь ты же не будешь этого отрицать?
Сопляк затравленно кивнул.
– И оплатишь ущерб?
Сопляк снова кивнул.
– Ну что ж, хорошо, – удовлетворенно сказал Пэрис – Но другая новость еще хуже, – он сделал паузу, заставив сопляка мгновенно покрыться бисеринками пота, затем проникновенно продолжил: – Понимаешь, ты нас обманул. Привез в дерьмовый клуб и на какую-то отстойную вечеринку. И вот я думаю… может, мне рассердиться?
Сопляк сглотнул, потом еще и только с третьей попытки ему удалось еле слышно выдавить:
– Не надо…
Пэрис покачал головой.
– Не знаю, не знаю… – он выпрямился и повернулся к Танте. – А ты как думаешь?
Она мотнула головой.
– Да ну его…
– Ну если ты так считаешь, – с сомнением произнес Пэрис и вновь повернувшись к скукожившемуся бывшему всевластному хозяину этой жизни, милостиво закончил: – Ну хорошо, не буду. Но только ты больше не серди меня, ладно?
И тот мелко-мелко закивал головой…
Уже в такси Пэрис вновь поймал на себе восхищенный взгляд Танты и мысленно чертыхнулся. Вот незадача. Пытаясь добиться наибольшей убедительности, он, судя по всему, перегнул палку, и, похоже, малышка теперь вбила в голову, что влюбилась в него. И что теперь прикажете ему делать с любовью тринадцатилетней девочки? Но потом, добравшись до ее дома, усмехнулся. Ну и что? Девочка вырастет. И скоро. А ему тоже надо будет когда-нибудь узнать, что такое настоящая семья. Так почему бы не с ней? Ведь ты еще попробуй найти такую…
На следующий день он отправился в родительский дом. Мать встретила его неожиданно приветливо. А отец, приехавший чуть позже, даже сам поднялся в его комнату. Столь разительная перемена в отношении к нему прояснилась позже, за ужином. Когда они только покончили с салатом, мать не выдержала и спросила:
– Где ты делал пластическую операцию, сынок?
Пэрис оторвался от тарелки.
– О чем ты, мама?
– Ну… – мать неуверенно покосилась в сторону отца.
– Мои друзья из полиции передали мне запись того, что случилось в пещере, – вступил в разговор отец, – я вообще не понимаю, как ты смог выдержать все это… – его лицо исказилось страдальческой гримасой, и Пэрис почувствовал, как у него в душе поднимается теплая волна. Он впервые видел, как его родители искренне переживают за него… и это было очень трогательно.
– Так вот, – продолжал отец, – доктор Нанке сказал мне, что после всего этого у тебя на лице непременно останутся шрамы. Я уже даже договорился с ним об операции, как только ты появишься дома.
– Спасибо, папа, – искренне поблагодарил Пэрис, – как видишь, этого не требуется.
Отец и мать переглянулись.
– Сын, мы тут с мамой подумали… помнишь, ты давно просил у меня виллу-астероид? – он усмехнулся. – Знаешь, поскольку за последний год расходы на тебя практически свелись к нулю, а я уже привык закладывать в семейный бюджет на сына довольно крупную сумму, то…
Пэрис тихо рассмеялся.
– Спасибо, папа, – вновь повторил он, – мне пока совершенно точно не нужен астероид. Но… я был бы рад, если бы мы с вами куда-нибудь вместе съездили вечером. В оперу, например… а потом пообедали бы где-нибудь втроем. Семьей.
На этот раз отец и мать переглянулись уже слегка удивленно. Они настолько давно вели совершенно обособленную друг от друга жизнь, что высказанная вслух мысль о том, что они могут совершить, так сказать, «семейный выход», причем не вызванный никакими имиджевыми причинами, повергла их в недоумение. Но… в отличие от предыдущих долгих лет семейной жизни, теперь  у них был опыт совместного переживания, тревоги за сына. И потому мать несмело улыбнулась и, бросив на отца растерянный взгляд, произнесла:
– Ну, если ты так хочешь…
Пэрис улыбнулся в ответ и утвердительно кивнул.
Семейный выход запланировали на субботу. Все дни, оставшиеся до нее, Пэрис проводил то в городе, гуляя с Тантой, которая теперь, после всего произошедшего, принялась изучать ранее недоступную ей жизнь вечернего города, то дома. Иногда они с Тантой заходили к комиссару, чтобы скрасить ему холостяцкий вечерок, и тот, к удивлению Пэриса, довольно увлеченно общался с Тантой. Впрочем, Сардоней, заметив его удивление, пояснил, добродушно усмехаясь:
– Похоже, я дорос до возраста деда. Тянет понянькаться…
Субботний вечер начался с «Кано Нотигбери», заглавную партию в которой пел сам Эжевели. Теперь Пэрис научился не только ценить мастерство, но и видеть, различать  его, и потому обладал гораздо большими возможностями получать искреннее удовольствие. Но, похоже, подобное его отношение к опере оказалось некоторой неожиданностью для родителей, у которых в памяти еще свежи были его прежние дикие выходки…
К исходу вечера, который прошел неожиданно тепло и… как-то совсем по-семейному, Пэрис задумчиво повертел в руках бокал, в котором плескался изумительный «Шато дэлине», и вдруг спросил:
– Мам, пап… а вы никогда не думали о том, чтобы попытаться полюбить друг друга?
Родители озадаченно посмотрели на него.
– Нет, я понимаю, у вас за плечами очень большой опыт иного сосуществования, по большей части равнодушного, а периодами и враждебного. К тому же, наверное, ваш брак построен на… трупах несостоявшейся любви. Ибо тогда, когда ваши родители заставили вас соединиться друг с другом, у вас, наверное, было что-то такое или, хотя бы, столь частое юношеское предвкушение  любви? И все это давит на вас гранитной плитой, – он сделал паузу, давая им привыкнуть к мысли, что все это говорит им их собственный сын, а затем мягко улыбнулся и продолжал. – Но я же вижу, как вам сегодня, когда вы, всего лишь играете  в любовь, хорошо. Причем не только со мной, но и друг с другом.
На какое-то время за столиком повисла тишина, заметная, впрочем, только им троим. Весь остальной зал продолжал жить своей жизнью, наполненной тихой музыкой, приятными беседами и звоном бокалов.
– Если бы все было так просто, Пэрис… – тихо сказал отец.
– Мы уже слишком… давно живем, чтобы надеется на любовь, – вторила ему мать.
– Не просто, – отозвался их сын, – совсем не просто. Но, демоны Игура, разве любовь не стоит того, чтобы постараться. Чего же тогда все поэты тысячелетиями бьются в истерике по ее поводу? А что касается времени, то… я сумел угробить свою жизнь намного глубже и бесповоротней, чем вы оба вместе взятые, всего лишь к первой трети своего третьего десятка. А затем, чтобы полностью ее изменить, мне потребовался всего год. У вас же впереди гораздо больше времени, не так ли? К тому же я совершенно точно  знаю, что любовь не только то, что обрушивается на тебя с мощью водопада и неотвратимостью снежной лавины. Более того, чаще всего это не любовь, а… страсть, наваждение, мара, из которой  потом, при удаче, способна вырасти любовь. Ибо любовь это… цветок, который можно именно вырастить, сотворить,  причем вместе, идя по жизни не только рядом, но и навстречу  друг другу. И я вижу, что вы способны как минимум попытаться…
Когда они возвращались домой, Пэрис сел в переднем, водительском отсеке аэрола, оставив родителей в салоне одних. И всю дорогу размышлял над тем, что, пожалуй, именно сегодняшним вечером был наиболее близок к исполнению того, что может считаться долгом Воина. А вовсе не тогда, когда расшвыривал громил-охранников, вышибал двери и превращал в груду обломков бильярдные столы. Ибо разве долг Воина в первую очередь не состоит в том, чтобы множить в мире любовь и счастье? Что бы там ни думали про них обычные люди…

3

Недис встретил Волка дождями. И, судя по состоянию окружающих домов и тротуаров, стылые ливни были здесь частым явлением. А может, дело было в том, что эти дома, вернее бараки, ни разу не ремонтировались с самого момента своей постройки?..
Волк стоял на углу и смотрел на молодую, но крайне бедно одетую женщину, которая устало шла по тротуару в его сторону. В обеих руках у нее было по здоровенному непромокаемому мешку, которые она тащила с явным трудом.
Когда женщина поравнялась с ним, Волк сделал шаг вперед и, ухватив один из мешков, предложил:
– Я помогу?
Но женщина, вцепившись в мешок, испуганно закричала:
– Нет, нет… там только белье, грязное белье, честное слово!
– Я знаю, сестренка, – тихо ответил Волк. Услышав это слово, женщина вдруг осеклась и подняла на него испуганные глаза. Несколько секунд она молча вглядывалась в него, потом ее лицо дрогнуло, и она с недоверием прошептала:
– Брат?..
– Да, сестренка, – улыбнулся Волк, протягивая руку к мешку. – Так я помогу?
Женщина стояла не двигаясь, а затем, обессилев, отпустила мешки и закрыла лицо ладонями…
Сестра с мужем занимали крохотную комнатку под самой крышей. Мужа сестры звали Нил. Он тоже был из семьи фермера и тоже сирота. Его семья когда-то жила на соседней улице. Разница в их судьбах была только в том, что, когда умер отец Нила, мать последовала за ним не так быстро. Поэтому Нилу удалось избежать сиротского приюта. Но в остальном все было похоже. Мать Нила умерла два года назад, в этой самой крохотной комнатушке под крышей. От туберкулеза. Крыша барака за столько лет стала напоминать дырявое решето, поэтому в комнатке все время стояла невыносимая сырость. Сестра рассказывала, что Нил, когда дожди не прекращались по нескольку дней, пытался хоть как-то подлатать крышу. Но его усилий хватало ненадолго. У Нила не было постоянной работы, и он перебивался случайными заработками, а она подрабатывала стиркой вещей за сущие копейки, поэтому добротных материалов для ремонта купить им было просто не на что. Вот и латали чем бог пошлет – старым куском пластика, почерневшей доской или уже расслоившейся фанерой, всем тем, что другие люди выбросили по причине полной непригодности. Так что когда Волк появился в комнате сестры, в углу стояли таз и большая миска, в которые вовсю капало сверху.
На ужин была похлебка из «радужных бобов» с куском сильно зачерствевшего хлеба (сестра, извиняясь, сказала Волку, что они покупают только такой хлеб, он стоит раза в три дешевле свежего), которую к тому же пришлось делить не на четверых, а на пятерых. Но Волк съел только несколько ложек, сказав, что сыт, потому что перед приходом к ней успел плотно перекусить. И сестра, виновато улыбнувшись, разделила остатки похлебки из его миски между двумя малышами – шести и трех лет, которые мгновенно проглотили свои порции и теперь сидели за столом, блестя голодными глазками. На щеках младшенькой Волк заметил нездоровый румянец и, взяв ее на руки после ужина, сразу же понял, что у нее тоже туберкулез. Впрочем, для Воина это была не проблема. И он, погрузившись на несколько мгновений в молитву, быстро очистил ее кровь и легкие от всяких следов этой болезни, которая в ином случае убила бы девочку за год.
Вечером, уложив детей на узкий самодельный топчан, сестра подсела к нему.
– Вот так мы и живем, – вздохнув, сказала она, но тут же поправилась: – Ну, то есть сейчас чуть похуже, чем обычно. Поздней осенью работы почти нет, а благотворительные раздачи, которые проводит «Интерстеллар агро» перед праздниками, еще не начались. Да и Нил немного приболел, – она замолчала, а потом, после небольшой паузы, тихо спросила: – А ты на Кран Орг надолго?
Волк невесело усмехнулся про себя. В этом вопросе явно звучали как испуг, что так неожиданно вернувшийся брат еще одной гирей повиснет на их шее, так и надежда, что такой крепкий и уверенный в себе мужчина сможет хоть как-то облегчить их беспросветную жизнь.
– На Кран Орг? На месяц. Но не волнуйся, сестренка, завтра я уеду на нашу ферму. Хочу немного пожить там, может, потихоньку приведу в порядок дом.
– На ферму? Но ведь она собственность «Интерстеллар агро»!
– На самом деле нет, – спокойно сказал Волк. У него были все основания утверждать это. Еще на Земле он, путем нескольких «погружений» очень тщательно вспомнил  все, что тогда происходило с отцом и их фермой. И сумел уловить кое-какие нестыковки, причины которых он раскопал уже здесь, два дня проведя в библиотеке местного конгресса. Где раскопал, что еще первые поселенцы, обладавшие, похоже, гораздо большим опытом жизни в извращенном мире,  чем их далекие потомки, приняли закон о том, что земли, на которых были основаны фермы, ни при каких условиях не могут быть отчуждены. Их можно было лишь сдать в аренду за «справедливую цену». Уж непонятно, что под этим понимали первые законодатели Кран Орга… Насчет других территорий тогда еще практически незаселенного Кран Орга, его недр и вод в законе ничего сказано не было. А вот по поводу ферм – было. Видимо, первые поселенцы считали работу на своей земле наиболее богоугодным занятием для человека и позаботились, чтобы на Кран Орге всегда были люди, занимающиеся столь богоугодным делом. Причем данный закон, как оказалось, входил в конституционное уложение планеты, то есть не мог быть изменен без изменения планетарной конституции. О нем забыли довольно быстро, уже спустя несколько десятков лет после заселения. Ибо неотчуждаемая земля в первую очередь ограничивала самого владельца. Ее нельзя было заложить. Под нее нельзя было взять кредит. Да и расчистка лесов и расширение ферм в таких условиях становились затруднительны, в этом случае все расходы по таким делам падали бы на скудные оборотные средства фермеров (а где и когда у фермеров бывает достаточно средств?). Так что об этом законе быстро забыли, как и о множестве других, теперь ставших просто забавными курьезами. Например, о законе, согласно которому в большинстве фермерских городков движение аэролов с пяти до семи утра было строго запрещено. Кранг Орг был буйным девственным миром со своей, не слишком-то любезной к человеку флорой и фауной, поэтому первые поселенцы селились в городках, а не на отдельных фермах, и это время, с пяти до семи утра, было временем, когда как раз гнали скотину на пастбища…
Тем не менее закон, запрещающий отчуждение фермерских земель, продолжал оставаться в числе действующих. Хотя, судя по тому, как сложно было Волку с его-то возможностями в области анализа и поиска, обнаружить его, похоже, кто-то очень сильно постарался, чтобы закон забыли. Даже закон о запрете полетов аэролов отыскался куда проще и быстрее. Но сестре Волк ничего объяснять не стал. Зачем?
– Я хочу вернуть ферму нашей семье, – только сказал он. – Думаю, вы с Нилом не откажетесь вновь поселиться на собственной ферме?
Сестра изумленно посмотрела на него.
– Ну я же уеду через месяц, – пояснил Волк, – так что кому там жить, как не вам?
В глубине глаз сестры мелькнула искорка надежды. Но тут же погасла.
– Не стоит тебе связываться с «Интерстеллар агро», братик, – встревожено сказала она. – Это к добру не приведет.
Но Волк лишь молча обнял ее.
На следующий день, вскоре после того как он выгрузился на их старой ферме, полностью заросшей кустарником, перед домом приземлился аэрол с красно-белой, цветов «Интерстеллар агро», полосой на корпусе. Волк, как раз очищавший крышу от покрывшего ее мха и кустарника, прекратил работу и уставился в сторону машины.
Из аэрола вылезли двое в форме охранников, вооруженные парализаторами и дубинками.
– Чего это ты там делаешь, парень? – крикнул тот, что постарше.
– Расчищаю крышу, – честно признался Волк.
– Зачем?
– Ну так ведь заросла вся!
– А тебе какое до нее дело?
Волк едва заметно усмехнулся. Вот и началось…
– Это мой дом. Я здесь родился. И теперь хочу привести его в порядок.
Охранники переглянулись.
– Парень, эта земля и все, что на ней находится, – собственность «Интерстеллар агро». И для тебя было бы лучше слинять отсюда как можно быстрее.
Волк выпрямился во весь рост и, окинув охранников нарочито удивленным взглядом, произнес:
– Да нет же. Это – мой  дом. И «Интерстеллар агро» может идти куда подальше.
Охранники вновь переглянулись. А потом все тот же, который постарше, спросил с угрозой в голосе:
– То есть ты отказываешься подчиниться нашим требованиям и убраться отсюда?
– С какой стати я должен убираться из своего дома? – упрямо ответил Волк.
– В таком случае мы будем вынуждены применить силу.
Спустя полчаса Волк загрузил вырубленных им охранников в аэрол и, ткнув пальцем в кнопку автопилота, отправил его обратно. Он уже представлял, как они будут рассказывать о туповатом фермерском сынке, настолько здоровом, что его не брали даже разряды парализаторов.
Следующая группа охранников появилась наутро. Причем они прилетели сразу на трех аэролах. Волк решил, что не стоит столь уж наглядно демонстрировать то, насколько Воин в схватке превосходит обычного человека, и ушел в лес, примыкавший к дому с северной стороны, где по одному переловил и обезоружил охранников. А потом перенес их в аэролы и вновь отправил восвояси.
К вечеру на ферму прилетела полиция, вместе с одним лощеным типом, одетым в костюм стоимостью не менее пары тысяч кредитов. Пожилой полицейский сержант в изрядно поношенном мундире, похоже, служивший еще с тех времен, когда здесь стояла их ферма, вылез из аэрола, окинул взглядом Волка, сидевшего на раскладном стульчике на только что очищенной от ветвей и мха террасе дома, и, вздохнув, спросил:
– Я надеюсь, парень, ты не собираешься оказывать сопротивление полиции?
– Нет, сержант, – отозвался Волк, – а что, какие-то проблемы?
– Да, парень. Тебя обвиняют в нарушении границ частного владения…
– А также, оказании сопротивления и препятствовании должностным лицам в выполнении ими своих служебных обязанностей, – встрял в разговор лощеный тип.
– Но это же глупость! – натурально удивился Волк. – Это они нарушили границы частного владения. А я всего лишь их защитил.
– Эта земля вот уже семнадцать лет является собственностью «Интерстеллар агро», – напористо начал лощеный тип, – поэтому…
– Но этого не может быть, – прервал его Волк, – поскольку согласно закону 1-22, являющемуся частью конституционного уложения планеты Кран Орг, земли ферм не подлежат никакому отчуждению. Только аренде. А поскольку ни с моим отцом, ни со мной как его правопреемником, не было заключено никакого договора об аренде, земля – моя. И «Интерстеллар агро» не имеет к ней ни малейшего отношения.
Судя по тому, как перекосилось лицо лощеного, в «Интерстеллар агро» о законе прекрасно знали. Сержант покосился на лощеного, после чего его лицо приняло довольный вид, но затем он вздохнул и произнес:
– Знаешь, парень, может, оно и так, но у меня есть обвинение, есть на руках ордер на твой арест, и тебе придется разбираться со всем этим в суде. Ты готов добровольно подчиниться требованиям полиции и проследовать в Недис?
Волк молча встал, сошел с террасы и подошел к сержанту.
– Конечно, сержант. Надеюсь, вы не будете надевать на меня наручники?
Пока все развивалось в точности так, как он и планировал…
Процесс начался через два дня. Похоже, «Интерстеллар агро» насмерть перепугалось упоминания о законе 1-22 и поспешило как можно быстрее и подальше законопатить того, кто рискнул бросить им вызов. Изначально они озаботились тем, чтобы процесс шел в максимально закрытом режиме. Впрочем, когда после первой недели слушаний выяснилось, что Волк, лишь один раз упомянул о столь неприятном для компании законе, а затем перестал вообще вспоминать о нем, режим слегка ослаб. И в зале заседаний начали постепенно появляться люди. Причем самыми первыми появились его сестра с мужем.
Сам процесс запомнился Волку торжеством лицемерия. Судья являл собой воплощенную неподкупность. Прокурор металл громы и молнии. Адвокат мертвой хваткой вцеплялся в малейшие неточности в аргументации прокурора. А в перерывах слюнявил ему ухо, радостно шепча:
– Все идет отлично! Гарантирую – они не смогут припаять вам больше трех месяцев тюремного заключения…
Его сестра с мужем сидели в первом ряду и, взволнованно стискивая в руке платочек, переживала все перипетии процесса, то бросая на Волка отчаянный взгляд, то улыбаясь ему сквозь слезы… А Нил бережно поддерживал ее за плечи и тоже бросал на шурина ободряющие взгляды…
Волк наблюдал за процессом внимательно, но равнодушно. Ему было интересно, как люди могут затрачивать столько усилий для сокрытия  истины, а не для попыток приблизиться к ней.
С высоты того, что он теперь знал о жизни и человеке, это занятие было сродни измарыванию себя в собственных экскрементах, но все эти люди занимались им истово и с увлеченностью. Неужели только лишь потому, что этот процесс приносил всем участникам «неплохие деньги». Или это был особенный род мазохизма?.. Что же касается результата, то он его абсолютно не интересовал. Ибо Волк знал, что настоящий  суд еще и не начинался.
Когда дело начало близиться к концу, зал, в начале процесса почти пустой, заполнили десятки корреспондентов голоканалов и сетевых новостных порталов. Как видно, невидимые дирижеры процесса превратно поняли равнодушие Волка, решив, что этот полоумный сынок фермера, по недомыслию бросивший вызов могущественнейшей корпорации, окончательно наделал в штаны и смирился со своей судьбой. Так что его можно использовать для того, чтобы преподать показательный урок всем недовольным, которых появление этого бывшего беглого преступника (а прокурор не преминул вытащить наружу факт, что еще не так давно Волк находился в межпланетном розыске первой категории) заставило было поднять голову…
Речи прокурора стали еще более патетическими, атаки адвоката еще более яростными, а судья вообще превратился в монументальную скульптуру. Ибо все трое сейчас остервенело работали на себя…  Вот только оптимизма в речах адвоката, все также забрызгивающего его ухо слюной в коротких перерывах, поубавилось. Теперь он рассчитывал не более чем на «три года орбитальной тюрьмы. Загнать вас на рудники я им не позволю…»
И вот наконец наступил день оглашения приговора. Желающих поприсутствовать на этом заседании оказалось так много, что оглашение перенесли в главный зал, в котором обычно проводились самые громкие процессы.
Зал был забит настолько, что кондиционеры не справлялись, и толпы мужчин и женщин, львиную долю которых составляли корреспонденты важнейших СМИ, а также получившие доступ в зал исключительно по знакомству сливки местного общества (ну как же, ведь существовал шанс попасть на веб-страницы самых престижных изданий), яростно потели. Три дамочки даже упали в обморок, но когда их привели в чувство, они категорически отказались покидать зал. Оказаться за бортом столь гламурного мероприятия? Они не могли себе этого позволить… Сестра Волка истерзала платок, а Нил все время облизывал губы и пытался подбодрить Волка своей кривой улыбкой.
Наконец отгремела яростная речь прокурора и взволнованно-патетическая – адвоката. И Волку предоставили последнее слово.
Он встал, окинул взглядом зал, сверлящий его сотнями любопытных глаз, и спокойно произнес:
– У моей семьи отобрали ферму. Обманом. Нарушив закон. Я решил, что это неверно. И что ее надо вернуть. И попытался это сделать. По-моему, все честно. Ведь во всех проповедях в наших церквях и речах публичных политиков говорится о том, что обман недопустим и должен быть наказан. Я же не требовал наказания. Только восстановления справедливости… – он сделал паузу и закончил: – Я жду решения.
Зал разочарованно выдохнул. Да уж… картинка  не получилась. От него ждали истерики, воинственных воплей либо, наоборот, унизительной мольбы. А тут – банальные и сухие слова. Фи!
– Суд удаляется на совещание…
Пока судья совещался с присяжными, к Волку допустили сестру. Она просунула руки через решетку и, вцепившись ему в одежду, горько заплакала.
– Не волнуйся, маленькая, – сказал он, стараясь не замечать жадных объективов голокамер, уставившихся ему в лицо, – все будет хорошо.
– М-м-м… – тихонько плакала сестра, а ее муж скованно топтался рядом, не зная, куда деть руки…
– Встать, суд идет!
Приговор Волк выслушал стоя. Как и весь зал. Все присяжные признали его виновным. А судья определил ему наказание в виде пяти лет рудников. Это было очень сурово, но ожидаемо. «Интерстеллар агро» решила показать всем, что ожидает покусившихся на ее власть и имущество. Однако публика была разочарована – она ждала нечто интересное, какую-то «изюминку», ради которой большинство и согласилось терпеть тесноту, духоту и вонь. А «изюминки» не случилось…
Волк криво усмехнулся. Да уж, вот ведь как получается… он, вопреки своим намерениям все-таки доставит этому людскому стаду то развлечение, которого они так ждали. И о котором, потом будут рассказывать соседям, друзьям, знакомым, а может даже, если повезет, и миллионам других людей с экранов голоканалов, куда их позовут как очевидцев удивительного происшествия…
Он сделал шаг вперед и, не обращая внимания на несколько десятков корреспондентов, настойчиво тыкающих в него горошинами стереомикрофонов, громко и четко произнес в спины уже проталкивающиеся к выходам из зала:
– Я не согласен с этим решением и требую княжеского суда!
Толпа замерла. Люди недоуменно завертели головами. Его адвокат, окруженный десятком корреспондентов, которым он вещал о чудовищном преступлении против самой идеи правосудия и непременной апелляции, которую он немедленно подает, а также прокурор, тоже окруженный корреспондентами, судья, пристав и все остальные недоуменно уставились на него. Но Волк ждал…
Люди, остановившиеся было в надежде увидеть хоть что-нибудь интересненькое, уже начали разворачиваться обратно к выходу, разочарованно кривясь и пожимая плечами, как вдруг в середине зала, у кафедры с томом Божественного откровения, к которой выходили допрашиваемые свидетели, вспыхнул ослепительный свет и, спустя мгновение, рядом с кафедрой возник человек.
Толпа замерла. По ней пробежал испуганный шепоток:
– Светлый князь… князь… князь…
А в следующее мгновение люди… ринулись на свои места. Как выяснилось, шоу только начинается, и все торопились занять места поближе. В толпе вспыхнуло несколько ссор, кто-то кого-то толкнул… но тут Светлый князь заговорил:
– Мое имя – Пьер. Ты заявлял о княжеском суде, Воин?
Толпа ахнула! Этот фермерский сынок и международный преступник – Воин!! Невероятно!!!
– Да, – ответил Волк и назвал себя.
Князь Пьер склонил голову, приветствуя собрата по Пути, и негромко произнес:
– Изложи свое дело.
Волк подробно рассказал свою историю, ссылаясь на статьи законов и прецеденты по каждому эпизоду, в котором его обвиняли. Он повторил приговор, который судья зачитывал почти сорок минут. И упомянул закон 1-22.
Князь Пьер молча слушал. Толпа зачарованно внимала.
Когда Волк закончил, князь повернулся и смерил взглядом судью, от которого тот съежился и сделал такое движение, словно собирался нырнуть под стол… затем посмотрел на прокурора, мгновенно побагровевшего и нахохлившегося… потом на присяжных, заерзавших на своих местах, как на раскаленных углях… и закончил адвокатом. Тот нервно повел плечами и попытался улыбнуться, но губы его не послушались…
– Изложенное мне ясно, – негромко начал Пьер. – Вынесенный приговор несправедлив ни по законам людей, ни по законам Господа. И люди – как настаивавшие на нем, так и вынесшие его, – пошли против своей совести…
В зале поднялся возбужденный ропот.
– Вын… – начал судья, но у него вдруг пропал голос. Судья откашлялся и начал снова. – Вынужден напомнить, что, согласно уголовно-процессуальному уложению, части первой, лицо, именуемое Светлым князем, не имеет никакого отношения…
– Иногда… – негромко продолжил Светлый князь, не обращая никакого внимания на судью, который, впрочем, мгновенно замолк, – несправедливость приговора по отношению к отдельному человеку может быть оправдана тем, что его несправедливо тяжкое наказание послужит предупреждением другим и таким образом будет способствовать восстановлению справедливости. Но в этом приговоре я не нашел даже такого оправдания. Наоборот. Он служит утверждению еще большей несправедливости и препятствует любым попыткам восстановить справедливость…
– Я бы попросил! – вслед за судьей подал голос прокурор. – Мы действовали в строгом соответствии с законодательством Кран Орга и…
– Поэтому, – не обращая внимания на эти потуги, закончил князь Пьер, – я отменяю этот приговор. И выношу следующее решение. Ферма должна быть возвращена законным владельцам. А ее незаконные пользователи должны возместить ее истинным владельцам все убытки за ее незаконное использование. Величина этих убытков должна быть согласована с законными владельцами и полностью их удовлетворить. Срок – год. Если же мое решение не будет исполнено в указанный срок, то все имущество незаконного владельца, находящееся на этой планете, будет обращено в прах!
Люди недоуменно переглянулись. Что это за формулировка – обращено в прах… прямо какие-то библейские штучки! На лицах появились скептические улыбочки… И в этот момент двери зала распахнулись и на пороге появилось два десятка полицейских с обнаженными разрядниками.
– А ну-ка, парень, – грозно прорычал шериф, наводя разрядник на князя Пьера, – выбрось все эти свои глупые штучки и подними лапы вверх.
Волк удивленно покачал головой. Большинство обычных людей плохо представляют себе возможности Воинов и Витязей, но о Светлых князьях и Государе ходили настоящие легенды. И все должны были понимать, что угрожать оружием Светлому князю абсолютно бессмысленно. Ну не настолько же они тупы?
Оказалось, что настолько…
– Я кому сказал! – угрожающе тряхнув разрядником, взревел шериф. – И не думай! Это ты у себя какой-то там поганый князь, а здесь ты – дерьмо. И я, не задумываясь, продырявлю разрядом твою башку.
Светлый князь взирал на всю эту картину, слегка наклонив голову, а в его глазах явно читалась усмешка. Он медленно сложил руки на груди, а затем повернул голову и посмотрел на судью.
– Я думаю, – спокойно произнес он, – что это можно квалифицировать как противодействие решению княжеского суда.
– Это вы, – взвизгнул судья, – пытаетесь противодействовать вступившему в законную силу решению законного суда, да еще оглашаете здесь, в зале суда, свои бредни, хотя вам никто не давал права…
– В таком случае, – все также спокойно продолжил князь Пьер, – я обращаю в прах все имущество и все здания, где вы пытались противодействовать моему решению. А также наказываю всех, кто принимал в этом участие, немотой  сроком на один год, – и в его руках полыхнул луч Света. 
И тут шериф не выдержал и нажал на спуск разрядника. И вслед за ним то же сделали и остальные полицейские. Зал наполнился треском разрядов. Толпа отшатнулась. Послышался женский визг…
Наконец батареи разрядников опустели, полыхание разрядов утихло, и все ошарашенно уставились на князя Пьера, спокойно стоявшего на том же месте. Он обвел зал взглядом и повернулся к Волку.
– Решение принято, Воин. Жду от тебя доклада о его исполнении.
Последняя фраза была излишней, во всяком случае, для Волка. Светлый князь произнес ее лишь для того, чтобы напомнить о своем решении остальным. Волк молча поклонился. А князь Пьер вновь полыхнул лучом, открывая дверь,  и исчез.
Волк отыскал взглядом сестру и, прикрыв глаза, улыбнулся ей, как бы показывая, что все нормально. На ее лице читалось недоумение. Как? И это – все!  Те же чувства выражали и лица остальных…
И в этот момент огромное, занимавшее почти квартал здание суда, с десятками залов, кабинетов, роскошных холлов и тесных камер, заполненное тысячами, а то и десятками тысяч людей, дрогнуло. Все замерли, не понимая, показалось им или это было на самом деле… Но тут послышался отчаянный женский визг. Люди засуетились, а вокруг визжащей женщины тут же образовалось свободное пространство. И не только те, кто находился рядом с ней в этом зале, но и миллионы людей, застывшие в этот момент у своих головизоров, увидели, как тонкие каблучки ее модных туфель медленно погружаются в пол.
Толпа взревела. Люди бросились к выходам, топча упавших и расталкивая локтями тех, кто был слабее. Волк выбрался из-за ограждения и подошел к сестре, которую Нил пытался хоть как-то оградить от мечущихся людей. Вокруг Волка тут же образовалось свободное пространство. Он обнял сестру и негромко сказал:
– Вот видишь, я же говорил тебе, что все будет хорошо… – а затем, повернувшись, произнес уже громко: – Не бойтесь! Находиться в этом здании будет опасно только минут через двадцать. Вы успеете его спокойно покинуть.
– Что происходит? – прошептала сестра.
– Ну ты же слышала, – ответил Волк, – князь Пьер решил обратить в прах все имущество и все здания, где пытались противодействовать его решению.
Сестра кивнула в ответ, но, судя по ее взгляду, она так ничего и не поняла.
– Полицейское управление тоже рушится! – заорал кто-то. И это лишь добавило паники. Но не всем…
К Волку протолкался какой-то мужичок, чье загорелое лицо и крупные, мозолистые руки явственно показывали, что он не имеет никакого отношения к судопроизводству. И потому бояться воли Светлого князя ему не стоит.
– Слышь, парень, а скажи, к этому твоему княжескому суду могут обращаться только такие, как ты, или все?
– Все, – ответил Волк.
– О! – обрадовался мужик: – Здорово! Я представитель кооператива из южного полушария. По нам «Интерстеллар агро» тоже прошелся дорожным катком. Ты не мог бы снова вызвать князя…
– Нет, – покачал головой Волк, – вызвать его сюда я могу только по своему личному делу. Чтобы он рассмотрел твое дело, ты должен сам найти князя и лично обратиться к нему.
– Да ты что… – пригорюнился фермер, а затем вновь оживился. – Слушай, а ты не мог бы поработать нашим представителем…
– Ты не понял, – мягко прервал его Волк, – княжеский суд только для одного. Никаких коллективных обращений в нем не бывает. Если ты придешь к князю и потребуешь его суда, то он будет рассматривать только твое  дело, а не ваше.  И примет решение. Возможно, в твою пользу, но не обязательно. Причем тебе  придется отвечать ничуть не меньше, чем другой стороне. И если ты не сможешь добиться исполнения решения княжеского суда, то князь тебя накажет,  и в не меньшей степени, чем противную сторону.
– Это что же, мне с самой «Интерстеллар агро» бодаться придется? – озадаченно переспросил мужик.
– Вне всякого сомнения, – кивнул Волк. – Как и мне. Только помни, что в этом случае на твоей стороне окажется Светлый князь…
Мужик хмыкнул, окинул взглядом уже опустевший зал, покачал головой и спросил:
– А где его можно найти-то?
– На Земле, – ответил Волк.
– Ух ты… – озадаченно почесал затылок мужик, – далеко… – и бросил недовольный взгляд на Волка. Его мысли читались на его лице будто в раскрытой книге. К этому, мол, он прямо сюда пришел,  а мне переться на другой конец Галактики… почему такое неравенство? Он, как и всякий простой человек, не понимал, что прежде чем получить  право на что-то, надо доказать,  что ты его достоин. У мужика, как и у любого в этом зале, городе, на этой планете, тоже была возможность прилететь на Игил Лайм, добраться до монастыря и заслужить в числе прочего право обращаться к Светлому князю и быть услышанным им в любой точке вселенной. Но он не использовал ее. Может быть, пока…
Они вышли из уже поплывшего, будто оно было сделано из песка и теперь на него плеснули водой, здания суда самыми последними. Улицы вокруг суда и полицейского управления были забиты огромной толпой народа, сбежавшегося поглядеть на нечто совершенно невиданное и невероятное, в которой совершенно потерялись те, кто покинул эти здания, опасаясь оказаться погребенными под их обломками. Наивные… Обломков не предвиделось, ибо Светлый князь сказал: «В прах». Впрочем, затерялись не все. В самом центре улицы, в плотном кольце журналистов, в несколько карет «скорой помощи» загружали полицейских, ворвавшихся в зал суда во главе с шерифом, а также самого шерифа, адвоката, судью и прокурора. Все они потерянно молчали, лишь прокурор вовсю раскрывал рот, все еще не веря в случившееся и пытаясь выдавить из себя что-то членораздельное. Но из разинутого рта доносилось лишь что-то вроде:
– Ы… ы-ы… ыг… мы-ы…
После этого процесса ему обещали место заместителя генерального прокурора, и всего лишь час назад он был совершенно уверен, что оно у него практически в кармане…
Представители «Интерстеллар агро» появились на ферме вечером следующего дня. Они выбрались из аэрола, на этот раз приземлившегося за  остатками забора, и некоторое время скромно стояли, ожидая, пока Волк обратит на них внимание. Так и не дождавшись, тот, что был помоложе, решился подать голос:
– Э-э, можно нам войти?
Волк развернулся к ним и широко улыбнулся:
– Конечно, всегда рад гостям, которые приходят с миром.
– Разрешите представиться, – затараторил молодой, – я – Ленни Урвиц, представитель юридического отдела, а это – вице-президент «Интерстеллар агро» по…
– А зачем мне это знать, господа? – прервал его Волк.
Молодой растерянно запнулся. Волк, который еще перед началом процесса успел вкопать обрез бревна и прибить к нему найденную в бывшей кухне столешницу их бывшего кухонного стола, придвинул к этому импровизированному столу колоду и указал на нее рукой:
– Присаживайтесь, господа. Я так понял, вы приехали, чтобы попытаться прийти со мной к соглашению относительно возмещения убытков?
– Э-э… да.
– Что ж, – Волк сделал паузу, – я думаю, суммы в… двадцать восемь миллионов кредитов будет достаточно.
– Сколько? – явно обалдев от подобной цифры, переспросил молодой. – Но позвольте, стандартная арендная плата за пользование шестью тысячами акров…
– Мы согласны, – мгновенно согласился второй. Молодой вздрогнул и удивленно уставился на вице-президента «Интерстеллар агро». Но тот проигнорировал его взгляд. – Можем ли мы подписать соглашение прямо сейчас?
– Почему бы и нет? – с некоторой досадой ответил Волк. Он ожидал, что «Интерстеллар агро» клещами вцепиться в свои деньги и ему удастся проторговаться с ними до того момента, как он покинет Кран Орг, так и не заключив соглашения. Неужели они узнали о его скором отъезде?
Спустя полчаса Волк поставил свою роспись на голотерминале в электронном окошке под текстом составленного договора и под тремя распечатками, одна из которых оставалась у него.
– Как быстро вы сможете перечислить деньги?
– Еще до полуночи, – быстро ответил вице-президент. – Продиктуйте мне номер счета, пожалуйста.
– Минуту… – Волк набрал номер сестры.
– Сестренка, какой у тебя номер счета?
– У меня только социальный, – испуганно ответила она.
– Это не важно, – успокоил ее Волк, – господа из «Интерстеллар агро» обещают перевести деньги еще до полуночи. Так что уже завтра можешь нанимать рабочих, чтобы они привели в порядок дом и участок. А уж затем перебирайтесь с Нилом сюда. Вместе с детьми. Здесь им будет гораздо лучше, чем в этом сыром Недисе.
– Но, брат… – неуверенно начала сестра, которую жизнь так долго приучала не верить ни во что хорошее, – а как же школа, и потом, как мы там будем жить? Ведь для того чтобы закупить технику, семена, нужна такая куча денег…
– Не волнуйся, – усмехнулся Волк и развернул в ее сторону распечатку договора, в самом центре которой жирными цифрами стояло 28 000 000. – Деньги – это самое простое среди того, что требуется найти в этом мире. Гораздо сложнее отыскать справедливость…

4

Лигда сидела на балконе «Империал адмирал» и, прихлебывая из чашки ароматный иллой, листала принесенные ей официантом распечатки «Эспесиаль», «Гламур элит», «Принисти» и других гламурных журналов. Ей было интересно, как Грайрг Иммээль провел этот год. А где еще можно узнать о столь гламурном джентльмене, как не из таких журналов? Она уже выборочно просмотрела распечатки за одиннадцать предыдущих месяцев и теперь внимательно изучала последние номера.
Судя по тому, что она прочитала, дела Грайрга Иммээля катились под гору. Причем у Лигды возникло подозрение, что это кому-то выгодно. Уж больно дружно свора так называемых светстких журналистов набрасывалась на своего недавнего кумира.
Отложив последнюю распечатку, Лигда задумчиво поднесла к губам чашку с уже почти остывшим иллоем и сделала глоток. Что ж, общая картина была ясна, теперь ей предстояло понять главное – чьим промыслом бывший любимчик судьбы Грайрг Иммээль катился теперь вниз, да так, что ему, скорее всего, придется в скором будущем изменить свою жизнь. Одно дело, если это испытание Господне.  Обычный человек не властен над своей жизнью и часто надеется, что если он ведет жизнь, как ему кажется, вполне достойную, то Господь непременно вознаградит его. И действительно, так бывает. Но чаще всего обычный человек воспринимает в качестве награды вещи очень банальные, житейские, например, достаток, спокойную жизнь без проблем и забот или же то, что служит целям не Господа, но Врага Его – известность, пусть и скандальную, успех, пусть и любой ценой. А то, что составляет истинную награду Господню – возможность спасения, воспринимает как беду или наказание, горестно восклицая: «За что?» Ибо человеческая природа такова, что никто не может прийти к спасению, минуя испытание. 
Другое дело, если это промысел Лукавого. Ведь любое испытание можно превратить в новый шанс, в ступеньку к изменению, к шагу вверх. Испытание Господне, хоть и требует от нас максимального напряжения всех сил и способностей, оно всегда нам по силам. А Враг насылает беды и проблемы, чтобы сломать. Растоптать. Изничтожить. Сотворить из человека пустую и мертвую облочку глядя на которую иные устрашились бы выходить за пределы установленных Врагом правил.
И здесь главное – не ошибиться. Лигда чуть прикрыла глаза, погружаясь в молитву, взывая к Господу и прося его об откровении, способном помочь ей увидеть истину, или хотя бы о знаке, который оградил бы ее от ошибки…
Карен Иллигоси последние несколько месяцев был крайне доволен собой. И было от чего. Ибо за последний год он последовательно и неуклонно поднимался на самую вершину гламурной и светской журналистики, с каждой статьей, с каждой публикацией приобретая все больше и больше известности, а вместе с ней – веса и влияния. Да что там говорить, последние его статьи редакторы «Эспесиаль», «Принсипи» или «Вог» просто рвали друг у друга из рук. И – он знал это совершенно точно – ему оставался всего один шаг для того, чтобы стать настоящей легендой гламурной журналистики.
Нет, он и раньше считался вполне успешным и влиятельным журналистом, но, как бы это сказать… одним из.  Не успешнее, чем Партерон, не влиятельней, чем Гудрид, не известнее, чем Тоннэ Гамаль. А некоторые вообще полагали, что он не дотягивает до этих троих, и отводили ему место где-то во втором десятке. Хотя это уже, пожалуй, было просто завистью… Но вот прошел всего один год, и Карен Иллигоси превратился в звезду первой величины, которая одиноко сияет на небосклоне. Причем всего этого Карен добился сам, собственными руками… ну, возможно, с некоторой помощью того наваждения, которое внезапно (но так кстати) охватило его старого друга Грайрга Иммээля.
Иммээль мог бы считаться благодетелем Карена, ибо именно с ним и его Домом моды было связано все то, что позволило Иллигоси вознестись столь высоко. На первый взгляд это произошло совершенно случайно.
Впрочем, шанс подняться на вершину успеха очень часто появляется у людей совершенно случайно. Но только на первый взгляд. На самом деле это происходит регулярно. Просто большинство людей не готовы к тому, чтобы использовать свой шанс. Человек в метро помог иностранке, с растерянным видом крутящей схему, добраться до всемирно известного музея… и вот он уже женат на наследнице миллиардного состояния. Случайность? Да, несомненно. Но… мимо той девушки прошли десятки, если не сотни молодых людей, для которых это не стало их  шансом лишь потому, что они не знали языка. И кого им винить кроме самих себя? Другая пришла на кастинг в новый проект успешного продюсера – и спустя полгода толпа штурмует кассы стадионов, чтобы купить билет на ее концерт. Случайность? Несомненно. Но ведь никто не обращает внимания на то, что пока большинство ее подруг торчало в каких-нибудь «Тексти наггетс» или отрывалось «по полной» на отпадных вечеринках, она, отработав в той же закусочной полную смену, ломала и крутила свое тело в школе танцев, а затем мчалась на занятия по вокалу и сольфеджио. Ну и в оставшиееся время, которое лишь в насмешку можно назвать свободным, мчалась на очередной кастинг. А потом репортеры напишут: «Она пришла по привычке, совершенно не рассчитывая на то, что ее отберут… и вот оно чудо». А почему не рассчитывая? Да потому что до этого десятки таких же кастингов уже закончились ничем. И она почти потеряла надежду. Но, слава богу, почти…
Впрочем, бывают и другие пути. Так сказать, с заднего крыльца… Но и здесь от человека требуется быть готовым не упустить свой шанс. Просто… шансы здесь несколько другие, но и они с тем же свистом пролетают мимо неготовых…
Поэтому молодой Иллигоси страстно и неустанно работал над тем, чтобы использовать как можно больше шансов. Впервые он появился в Доме моды тогда еще молодого, но уже заставившегося всех говорить о себе кутюрье на кастинге, поскольку страстно мечтал стать манекенщиком. Он уже работал стриптизером в одном из баров на окраине Карова Божнека. А еще брал уроки танцев и вокала. Ну и еще он был готов на многое. Очень. Во всяком случае, в понимании обитателей того маленького городка, из которого он был родом. Поэтому, несмотря на патриархальные традиции его семьи, он, едва появившись в столице и, слегка обжившись, принялся активно посещать различные гей-бары. Нет, не потому, что испытывал тягу к людям своего пола или, как это любят говорить представители данного сексуального меньшинства (хотя уж меньшинства ли?), «чувствовал себя женщиной, запертой в теле мужчины», а исключительно с целью установления полезных знакомств. Вскоре эта стратегия принесла свои плоды. Так, например, место стриптизера он получил как раз благодаря одному из таких знакомств…
В Доме моде Грайрга Иммээля, тогда еще только набирающим обороты и потому активно подыскивающем персонал, он появился именно на кастинге. И в тот раз пролетел. Как он теперь понимал, только благодаря неверно избранной стратегии. Ибо, наслушавшись рассказов о том, что все известные кутюрье сплошь «голубые», он при просмотре сделал акцент именно на это. И прогадал. Поскольку Грайрг Иммээль оказался стопроцентным гетеросексуалом. Но спустя несколько месяцев, в течение которых новый Дом моды еще более преуспел, Иллигоси сумел-таки прорваться на вожделенный подиум. Однако, как выяснилось, стать звездой подиума в качестве манекенщика ему не светило. У него был довольно распространенный типаж: смуглый, стройный мальчик с чувственным ртом и черными, влажными глазами. Таких было много, и среди них уже определились свои любимчики. В том числе и в Доме моды Грайрга Иммээля. Через полгода, поняв, что на пути к следующей вершине перед ним маячит три-четыре препятствия, Карен попытался уменьшить их число, подбросив перед чрезвычайно важным показом одному из тех, кто был более популярным, чем он, в ботинки толченого стекла, перемешанного с сухой соляной кислотой. Однако, к его удивлению, парень отработал показ на все сто. И лишь закончив последний выход, рухнул на пол и застонал от боли.
Расследование по горячим следам ничего не дало. Карен тщательно подготовился к своей акции. Но Грайрг Иммээль тогда пришел в бешенство и едва не уволил всех манекенщиков, кроме пострадавшего, что заставило Иллигоси отказаться от дальнейших подобных попыток. Да и вообще, как выяснилось, карьера манекенщика не столь уж соответствует тем мечтам о богатстве и славе, которыми он жил.
Настоящий шанс ему подвернулся спустя полгода, когда на него вышел репортер, сотрудничающий с одним из гламурных журналов второго слоя, ну тех, что практически совершенно желтые (а не «с налетом» желтизны, как более солидные издания), с предложением продать кое-какую информацию о новой коллекции Иммээля. И вот здесь Карен использовал свой шанс на полную катушку. Во-первых, он совершил, с точки зрения любого практичного человека, несусветную глупость. Он отказался от гонорара, взамен потребовав устроить ему публикацию в одном из журналов. И четко определил круг тех журналов, которые его устраивают, заявив, что совсем уж «дно» ему не нужно. А во-вторых, согласился стать постоянным информатором этого репортера, на тех же условиях. Почему? Да просто увидел в этом свой шанс.  И не прогадал. Конечно, у человека далекого от мира моды могло бы сложиться впечатление, что он излишне все усложнил. Ведь можно же было просто написать приличный материал и прийти с ним в редакцию. И пусть не с первого раза, но с третьего или с десятого его бы взяли – хороший текст всегда пробьет себе дорогу. Но в таком подходе был один очень серьезный изъян, который Иллигоси и собирался обойти подобным «усложнением», поскольку к тому моменту уже поднабрался опыта и больше не допускал проколов, подобных первому кастингу в Доме моды Грайрга Иммээля. И теперь он точно знал, что в той картине мира, которая прочно сидит в голове у любого  редактора журнала о мире моды, манекенщики не умеют  писать. Ибо они всего лишь тело,  с помощью которого кутюрье демонстрирует свои таланты, с ними иногда спят либо «подкладывают» влиятельным клиенткам и клиентам. И больше ни для чего они не пригодны. А редкие исключения всего лишь подтверждают правило. В этом был некоторый парадокс, но… где и когда в этом мире хоть что-то происходит по законам логики?
Принимая его первый материал, редактор едва не скрежетал зубами, однако договор есть договор. К тому же и журнал был далеко не «Гламур элит», и среди прочей чуши, которая заполняла его страницы, вполне могла бы затеряться любая мура. Но, к его удивлению, материалец, принесенный телом,  оказался вполне читабелен. Конечно, это еще ни о чем не говорило. Сколько читабельных материалов проходило незамеченными. Но Карен теперь ничего не собирался пускать на самотек. И перед выходом первого материала задействовал все свои знакомства, приобретенные в гей-клубах, чтобы его материал заметили.  И второй. И третий. Ведь человек – сам кузнец своего счастья, не так ли?
Спустя полгода Карен смог уйти с подиума на куда более скромную ставку репортера одного из журналов второго слоя. Но теперь он был твердо уверен, что это всего лишь стартовая площадка. Ибо теперь он прекрасно представлял, каким образом делаются дела в мире глянца, и знал, что они ему по силам. Тем более что у него был столь выгодный козырь, как личное знакомство с самим Грайргом Иммээлем…
– О-о, госпожа Эсмерина, если не ошибаюсь?..
Лигда открыла глаза. Перед ней, со слащавой улыбкой, высился тип, с которым Грайрг сидел в тот самый вечер, когда они с ним встретились (позже, уже в монастыре, она специально провела «погружение», чтобы максимально вспомнить все, относящееся к тому вечеру). Правда, его имени она не знала.
Иллигоси окинул сидевшую за столиком женщину с легкой и изящной улыбкой на губах, в глубине которой, однако, таились насмешка и презрение. После того вечера он разузнал о ней все, под предлогом помощи Грайргу в поисках. Именно он посоветовал Иммээлю выйти на того типа, который узнал ее на глазах Грайрга, сам лично поехал с ним, а затем, когда Иммээль умчался на дальнейшие поиски, тщательно порасспрашивал господина Гржыжека. Ибо он сразу почуял, что судьба посылает ему очередной, немыслимый, невероятный шанс раздуть такой громкий и шикарный скандал, какого в мире гламура не было уже как минимум лет пять-шесть. С того самого момента, когда выяснилось, что исполнительница песен в стиле кантри Парелия Нейсмит, добропорядочная жена и мать четверых детей, спит с собственным сыном.
Все эти месяцы Карен тщательно собирал информацию. И постепенно до него начало доходить, что он едва не упустил блестящий шанс. Грайрг Иммээль по-настоящему, искренне втрескавшийся в профессиональную шлюху (пусть и, как ему удалось выяснилось, слегка съехавшую на почве религии), – это сенсация. Несомненно. Особенно если умело подать все это с теми подробностями, которые Иллигоси накопал за прошедший год. О-о, это была непростая работа, потребовавшая и времени, и умения. Он встретился с большинством из ее любовников. Даже с директором закусочной «Тексти наггетс», в которой она начинала карьеру в столице. А также отыскал пару ее близких подруг, одна из которых теперь работала «плечевой» у дальнобойщиков, а вторая уехала к себе домой, где готовилась выйти замуж и старалась изо всех сил забыть обо всем случившемся. Но… он внезапно понял, что это все мелочи. Ну, будет еще один крупный скандал. Ну, вполне возможно, некоторое время Иллигоси на все лады начнут именовать «мастером скандалов». Ну и что? Не-ет. Карен понял, что ему этого мало. Ему выпал шанс стать… богом журналистики! Тем, кто повелевает жизнью мелких людишек, суетящихся у его ног. И для этого надо всего-навсего обрушить карьеру одного из наиболее успешных кутюрье современности. Причем сделать это так, чтобы ни у кого не возникло и тени сомнений, что это именно его работа…
– Лигда, если можно, – с легкой улыбкой ответила женщина. – С кем имею честь?
– Карен Иллигоси, журналист, с вашего позволения, – Карен элегантно приложился к ручке. Вот демоны Игура, а кожа у нее действительно великолепна. Да и вообще, сейчас, стоя рядом, он вполне понимал, почему Иммээль так на нее запал. Эта сучка была чудо как хороша, даже его возбуждала, несмотря на его вполне устоявшиеся «гомо» предпочтения. Чего уж говорить о таком абсолютном гетеросексуале, как Грайрг? Впрочем, возможно его возбуждала не только ее красота, но и собственное знание. Знание о том, что он держит в своих руках нити жизни этой красавицы и ее бестолкового любовника и способен в любой момент втоптать их обоих в грязь. И это ощущение власти над ней приятно щекотало самолюбие.
– Иллигоси? Вот как… – женщина вдруг бесцеремонно выдернула свою руку из его ладони и, откинувшись на спинку стула, окинула его оценивающим и… каким-то странным взглядом. Карену он более всего напомнил презрительный…
А Лигда молча разглядывала стоявшего перед ней человека. Карен Иллигоси… Она прочитала в распечатках несколько его статей. И они оставили у нее впечатление чего-то крайне… гнусного. Иллигоси постоянно подчеркивал, что они с Иммээлем старые друзья, что их многое связывает и что он всегда будет благодарен Грайргу за то, что тот поддержал его, начинающего молодого журналиста. И всегда относился к нему благожелательно. Но все это писалось только для того, чтобы в следующих строках начать лить на Грайрга грязь, временами разбавляя ее лицемерными вздохами, лишь подчеркивающими его манерные сентенции о маэстро, выходящих в тираж по причине утраты вкуса, чувства стиля и умения чувствовать перспективные тенденции современной моды.
Подобные статьи начали появляться где-то полгода назад. И хотя сначала Иллигоси был едва ли не единственным, кто позволял себе так пройтись по суперпопулярному курюрье, в распечатках последнего месяца эта тема звучала уже в целом хоре.
– Вот как… – Лигда усмехнулась.
Похоже, это и есть тот самый знак, о котором она просила. И она получила ответ на свой основной вопрос. Впрочем, не стоило торопиться. Господь столь могущественен, что иногда даже прислужники Врага в конечном счете становятся исполнителями Его воли.
– Присядете?
– С удовольствием, – Карен занял соседний стул. – Я слышал, год назад вы отправились в какой-то окраинный монастырь? – светским тоном начал он. – И давно вернулись?
– Сегодня.
– Вот как? Грайрг уже в курсе? Или вы решили сначала навестить кого-нибудь из старых друзей? Например, – он фамильярно подмигнул ей, – Ирви Холчека? Или господина Дитриха?
В этот момент Лигда как раз потянулась за своей чашечкой, и если бы она вовремя почти на автомате, не включилась в то, что они между собой называли «режимом атаки», в котором Воин, как говорил Учитель, способен стойко и спокойно встречать все неожиданности, коими испытывает его этот мир, ее рука точно бы дрогнула. Ибо господин Дитрих был директором той самой закусочной «Текста наггетс», с которой она начинала свое восхождение в Карове Божнеке. И этой фразой Иллигоси давал ей понять, что знает о ней все  и что она в полной его власти. Глупец, он даже не подозревал, что бросает вызов Воину…
– Странно, – нейтральным тоном произнесла она, – мне казалось, что вы с Грайргом друзья.
– Да, – усмехнулся Карен, – многие считают так же. – Он чувствовал себя в полнейшей безопасности, считая, что только что взял эту сучку на короткий поводок, показав, насколько много знает о ней. Поэтому его вдруг потянуло на философию. – Но дружба, любовь – слишком большая роскошь в этом мире. Они делают человека уязвимым, слабым. А мир жесток. Слишком жесток, дорогая, чтобы любой из нас мог позволить себе расслабиться, – тут Карен весьма тонко (как ему показалось) улыбнулся и, подмигнув Лигде, произнес довольно развязанным тоном: – Ну да не мне тебя учить. Не так ли, Эсмерина?
Лигда сидела, прикрыв глаза и изо всех сил сдерживая охватившую ее ярость. Нет, еще не время было отпускать эту ярость на волю. Наоборот, сейчас следовало задавить ее, скрутить, загнать как можно глубже, потому что теперь ей требовалась ясная и холодная голова. Теперь все стало на свои места. Грайрг совершил то, что в этом мире хуже, гораздо хуже, чем преступление, – ошибку. Он позволил себе искреннее человеческое чувство. И Лукавый решил наказать его, ибо он стремился навсегда изгнать из этого мира это волшебное и могучее чувство, окончательно заменив его грязными и низкими страстями – похотью, сластолюбием и животными позывами тела. Что ж, он в этом преуспел. И немало. Но иногда любовь все-таки прорывалась в этот мир, и это приводило Врага в такое бешенство, что он готов был сказочно вознаградить того, кто втаптывал это чувство в грязь, измарывал его в блевотине и… убивал. И это орудие Лукавого сейчас сидело перед Лигдой, причем даже не догадываясь, что он – всего лишь орудие…
– Впрочем, моя дорогая, – неверно истолковав ее молчание, Карен наклонился к ней, перегнувшись через столик, и развязано взял ее за руку, – ты же все понимаешь лучше меня. С твоим-то опытом… – и он протянул другую руку, собираясь покровительственно потрепать ее по щечке.
Это было ошибкой. Не такой уж страшной, далеко не первой в череде его ошибок, но… наверное, первой за которую последовала немедленная расплата. Захват рукой обратной стороны кисти, поворот… и руку Карена Иллигоси внезапно пронзила такая боль, что он буквально завизжал. Но Лигда не собиралась на этом останавливаться. Она встала со стула, болевым приемом приподняв за собой Иллигоси, и, боковым зрением зафиксировав, как люди за соседними столиками схватились за личные голотерминалы со встроенными голокамерами, точным движением колена превратила его яйца в сплошную болтунью, заставив его отчаянный визг прерваться и перейти в мучительный стон, а затем громко и четко произнесла:
– Похотливый козел…
Покидая зал, она бросила взгляд в зеркальную стену, отгораживающую балкон ресторана от лифтового холла. Люди за несколькими столиками уже увлеченно набирали номера, спеша сбросить в сеть столь потрясные снимки. Что ж, Лукавый, ты сделал этот мир таким, что в нем лучше всего срабатывают грязь и страсти. Так получи. Завтра твой слуга будет сам измаран в такой грязи, что многое из того, что он заготовил для Грайрга, окажется холостым выстрелом. Многое, но не все. И это означало, что у нее еще много работы…
Грайрг встретил ее в полном восторге. После первых коротких, но весьма бурных объятий он тут же поволок Лигду в мастерские, на ходу взахлеб рассказывая, как путешествие с ней полностью изменило его взгляд на современную женщину. И весь этот год он упорно работал, собираясь поведать миру, кто она есть на самом деле. Сейчас его новая коллекция, которая почти ничем не напоминает большинство его прежних работ, уже практически готова. И он собирается показать ее на большом биеннале, которое состоится через неделю. Его устраивает сам маэстро Пантенойо, таким образом отмечая свой юбилей. Поговаривают, что он вообще собирается на нем объявить, что совсем уходит из моды. Подавляющее большинство самых известных кутюрье уже подтвердили свое участие.
А Лигда ходила по его мастерской, рассматривая модели Иммээля, и до нее постепенно доходило, не только что  собирался сделать этот подонок Иллигоси, но и как  он готовил это. Пользуясь тем, что Грайрг считал его своим близким другом… ну или как минимум человеком, играющем на его стороне, он был в курсе подготовки новой коллекции Грайрга и регулярно, из статьи в статью, готовил почву, чтобы показ новой коллекции ознаменовался грандиозным провалом. Журналисты часто говорят, что их долг нести людям полную и достоверную информацию. Но на самом деле это утверждение имеет такое же отношение к действительности, как, скажем, утверждение, что любой судебный процесс всегда оканчивается установлением истины и справедливым приговором. Пожалуй, даже еще и меньшее, поскольку цель суда все-таки в первую очередь состоит именно в установлении истины и вынесении справедливого приговора, а работа журналиста имеет целью не столько донести до читателя, слушателя, зрителя полную и достоверную информацию – ибо в этом случае журналисты были бы на глубоких задворках после информационных телеграфных и телетайпных агентств, – сколько внести в подачу этой информации некую личностную составляющую. Ведь именно она и составляет основную ценность, определяющую стоимость журналиста на рынке. Поэтому журналист никогда  не бывает совершенно объективным. Он всегда  как-то воздействует на читателя, слушателя, зрителя, заставляя его сопереживатъ, верить, восторгаться, негодовать вместе с собой. И Карен Иллигоси в полной мере воспользовался этой своей возможностью, готовя тех, кто читал его статьи, к тому, что новая коллекция Грайрга Иммээля – полное дерьмо, а знаменитый кутюрье окончательно впал в маразм. Все самые яркие жемчужины коллекции уже были вываляны им в грязи, и каждой подобран соответствующий уничижительный эпитет или образ. Например, очаровательное черное платье с жемчугом было названо «жалким подобием крестьянского сарафана». И хотя пока еще никто, кроме самого Иллигоси, не видел ни одной вещи из новой коллекции, этот негативный стереотип уже был вбит в голову большинства тех, кто должен сидеть в первых рядах у подиума. Да… Карен Иллигоси проделал отличную работу, сполна воспользовавшись как представившимися ему возможностями, так и отпущенным ему временем. А вот у нее времени почти не осталось. Лигда вздохнула, а потом зло ухмыльнулась. Но ведь она же была Воином! А это чего-то да стоило.
На следующий день они с Грайргом поехали на пафосный и роскошный прием, который устраивал Пантенойо по случаю своего юбилея. Лигда несколькими умелыми взглядами и вздохами устроила так, что Грайрг сам предложил ей выбрать платье из своей новой коллекции, а затем полчаса примеряла то одно, то другое, и не потому что не могла выбрать (а каждое из них действительно было великолепно, ибо он творил их именно для нее), а для того, чтобы потом иметь возможность сказать правду. Наконец она остановила свой выбор на жемчужно-серебристом, украшенном мелкими сапфирами и изумрудами.
В зале ресторана они появились одними из последних. Маэстро снял для торжества все тот же зал-балкон «Империал адмирала», ибо ни один ресторан города не мог предложить столь впечатляющего вида. Грайрг немного нервничал, опасаясь, что старый маэстро обидится на них за опоздание. Но Лигда была совершенно спокойна. Она знала, что оправданий не потребуется.
– Не волнуйся, милый, – усмехнувшись, успокоила она Грайрга, – можешь все валить на меня. Мужчины же уверены, что ни одна женщина не способна одеться вовремя.
Когда они вышли из лифта, она остановилась.
– Милый, ты иди в зал, а мне надо на минутку в дамскую комнату.
– Я лучше подожду тебя здесь… – начал было Грайрг.
– Нет, – Лигда взяла его за руку и слегка подтолкнула к дверям, – не спорь. Иди. Только не подходи сразу к маэстро, дождись меня, ладно?
– Ну конечно…
Лигда зашла в дамскую комнату и еще раз окинула себя критическим взглядом. По всем меркам она выглядела блестяще. Но сегодня этого было мало – сегодня она должна была произвести настоящий фурор, навсегда остаться в памяти всех собравшихся здесь мужчин, чтобы та грязь, которую собирался вылить на нее Иллигоси, что, несомненно, являлось важнейшей составляющей его планов, отлетала бы от этого образа, как скорлупа от орехов в лущильной машине. И для этого ей надо было, чтобы Ирайр появился в зале без нее. Хотя бы несколько мгновений она должна идти по ярко натертому паркету в одиночестве, чтобы в мужских сердцах отпечатался образ именно одинокой незнакомки, зримо воплотившей самую глубинную и одновременно высокую мечту любого мужчины. А в том, что ей это удастся, она не сомневалась. Ибо привлекательность женщины более всего зависит не от внешности, а от того, как она двигается. И тут у Лигды на сегодняшнем пати просто не было конкурентов. Ни один обычный человек, будь он трижды спортсмен, четырежды танцор и сотню раз одарен от природы, не обладает и десятой долей того уровня координации и культуры движения, которой обладает Воин. И Лигда знала, что может одним движением руки привести всех присутствующих мужчин в состояние нестерпимого сексуального желания. «Эти бы возможности да в прежние времена», – с ироничной усмешкой подумала она, выходя из туалетной комнаты…
Войдя в зал, Лигда на мгновение задержалась в дверях и, дождавшись, когда присутствующие бросят ленивый взгляд в ее сторону, направилась к Грайргу.
Это было нечто. Она буквально физически чувствовала, как равнодушные секунду назад взгляды, вспыхнув, впиваются в нее, как стрелы. Мужчины, словно зачарованные, замирали, опуская руки с зажатыми в них бокалами с вином, забывая о стоявших рядом женщинах и обо всем, о чем они так увлеченно беседовали. И все эти события заняли лишь семь секунд, которые она потратила на то, чтобы подойти к Иммээлю и, мягко улыбнувшись, произнести:
– Вот и я, дорогой, ты не представишь меня маэстро?
– Э-э… да, прости, – Грайрг, на которого, несмотря на их предыдущий опыт общения, она подействовала ничуть не меньше, чем на всех остальных, с трудом вышел из ступора и развернулся к все еще зачарованно смотревшему на нее Пантенойо, который как хозяин вечера был окружен наиболее именитыми гостями.
– Маэстро Пантенойо, разрешите представить вам мою… – он на мгновение запнулся, а затем твердо произнес: – Невесту. Это Лигда.
Маэстро покачал головой.
– Что же вы наделали, Иммээль? Вы только что ввергли в полное отчаяние всю мужскую половину моих гостей. Не исключая и меня самого…
Он царственно опустился на колено и поднес руку Лигды к своим губам. Как потом выяснилось, Лигда оказалась одной из немногих женщин, с кем маэстро вообще соизволил поздороваться, и единственной, с кем он поздоровался так. 
– Грайрг, – обратился он к Иммээлю, – вынужден вас огорчить. Я конфискую вашу невесту на сегодняшний вечер. Сегодня она будет безраздельно принадлежать мне. Она будет королевой бала.
Гарйрг слегка смешался.
– А может быть, кто-нибудь соизволит спросить и саму королеву? – с мягкой улыбкой отозвалась Лигда. – Я обещала этот вечер Грайргу, и, боюсь, маэстро, вам придется остаться с носом. Впрочем, один тур ракота я могу вам обещать.
– Ракота? – Пантенойо изумленно вскинул брови. – Вы танцуете ракот? Какое чудо! Я считал, что современные женщины совершенно не умеют танцевать, а только дергаются, будто припадочные… Вы не просто восхитительная женщина. Вы – волшебница! – Он повернулся к окружающим и громко произнес: – Господа! Я всю жизнь работал для того, чтобы не столько привнести, сколько… удержать в этом мире красоту. И теперь, в конце жизни, с удивлением и радостью увидел, что мои усилия не пропали даром. Потому что я нашел настоящую волшебницу, фею, в образе которой красота пришла сегодня поприветствовать меня в мой праздник!
Пантенойо повернулся к музыкантам и, швырнув об пол бокал с коллекционным шампанским, приказал:
– Господа, ракот!
Следуя за твердой и умелой рукой маэстро, Лигда взглядом отыскала Иллигоси. Ну конечно, он не смог не прийти на это пати. Но для этого ему, несомненно, пришлось раскошелиться на ускоренную регенерацию. Вид у него был крайне кислый. Лигда шаг за шагом выбивала из его рук оружие. Ибо одно дело извалять в грязи бывшую профессиональную шлюху и любовницу неудачливого и уже оскандалившегося кутюрье, к провалу которого к тому же все уже давно были готовы. А другое – сделать это в отношении женщины, которую, как все считают после вчерашнего, он сам домогался и которая его отвергла. Что может быть более жалким, чем месть публично отвергнутого мужчины? А уж теперь, когда сам маэстро Пантенойо объявил ее своей феей красоты… Восстанавливать против себя самого Пантенойо? Он не такой дурак…
Но Карен и не догадывался, что это было еще не все, что она приготовила ему на сегодня.
Лигда специально подгадала так, чтобы музыка закончилась, когда они находились рядом с Иллигоси. И едва утихли последние такты, развернулась к нему.
– А-а, и вы здесь?
Иллигоси, не ожидавший этого, подавился иски и закашлялся – в полном соответствии с ее расчетами.
– Надеюсь, вчерашнее послужит вам уроком, – продолжала Лигда, чуть повысив голос, – но на всякий случай предупреждаю: если ваш поганый рот посмеет произнести обо мне еще какую-нибудь гадость, я вас накажу! – И, не дожидаясь ответа, двинулась в сторону Грайрга, увлекая за собой маэстро, как раз успевшего за время ее тирады перевести дыхание.
– Э-э, этот человек посмел оскорбить вас? Я готов приказать ему немедленно покинуть нас, – озабоченно спросил ее Пантенойо.
– Не стоит торопиться, маэстро. К тому же это произошло не здесь. И вообще я склонна дать ему шанс исправиться, – улыбнулась Лигда, уверенная в том, что он ни за что не воспользуется этим шансом. Слуги Лукавого не способны преодолеть свою лживую и подлую природу, которая столь прочно привязывала их к нему, превращая в его слуг.
Пантенойо молча кивнул, но недобрый взгляд, который он бросил в сторону Иллигоси, Лигду изрядно порадовал.
На следующие полчаса Лигда слегка отошла в тень. Ей надо было, чтобы мужчины и несколько женщин, которые окружили хозяина вечера, немного забыли о ее существовании и втянулись в обсуждение того, что и составляет смысл жизни искренне увлеченных своим делом людей. Она разок протанцевала с Грайргом, выпила пару коктейлей и лишь затем вновь приблизилась к кругу, собравшемуся вокруг маэстро, который стоял с чашкой изумительно ароматного иллоя.
– Чушь, – прервала она какого-то вальяжного мужчину, с чувством разглагольствующего о важности для любого, кто работает в области современной моды, того, что он пафосно назвал «чувством эпатажа».
– М-м… что? – удивленно повернулся он к ней.
– Эпатаж, как правило, служит для сокрытия отсутствия таланта, – жестко произнесла она. – Вот вы, маэстро, – повернулась она к Пантенойо, – сказали, что всю свою жизнь пытались удержать в этом мире красоту. Но почему вы использовали слово удержать? Разве не потому, что красота и гармония все больше и больше оказываются отторгнутыми этим миром, а их место занимает эпатаж, кич, надрыв. И разве не долг любого настоящего художника изо всех сил сопротивляться этому? А не идти на поводу у правящей бал безвкусицы, которую некоторые называют свободой и стиранием границ. Ведь именно этим вы и пытались заниматься всю свою жизнь? – она замолчала и посмотрела маэстро в глаза.
– У вас очень оригинальные мысли, леди, – улыбнулся Пантенойо. – Но, похоже, вы правы. Хотя, – его лицо затуманилось легкой грустью, – я даже не могу представить, кто из наших современных кутюрье готов продолжить мое дело.
– Грайрг, – очаровательно улыбнувшись, сказала Лигда. – Он создал великолепную коллекцию. Прославляющую именно красоту и гармонию. Я не удержалась и выпросила у него разрешение появиться на вашем вечере в одном из его новых платьев, но… они все настолько хороши, что я долго не могла выбрать, какое надеть. Именно из-за этого мы немного опоздали. Уж простите, – чарующе рассмеялась она.
Пантенойо, прикрыв глаза, до конца выслушал волшебную мелодию ее смеха. А затем повернулся к Иммээлю и проникновенно произнес:
– Грайрг, мне уже не терпится дождаться, когда наступит завтра, чтобы увидеть твою новую коллекцию. Впрочем, я даже не сомневаюсь, что она окажется великолепна. Я уже вижу это по тому платью, которое надето на твоей невесте…
Это был триумф! Слова великого маэстро слышали все, кто стоял сейчас рядом с ним. И можно было не сомневаться, что не пройдет и часа, как они окажутся в сети и будут растиражированы сотнями и сотнями порталов и каналов. Так что завтрашний показ уже заранее назовут оглушительным триумфом Грайрга Иммээля. В этом деле можно было поставить точку. Но у Лигды оставался еще один маленький завершающий штрих, который должен был окончательно оставить змею по имени Карен Иллигоси без ядовитого жала.
– Простите, маэстро, вы не могли бы дать мне ваше блюдце?
– Блюдце? – удивленно переспросил Пантенойо. – Пожалуйста, но зачем оно вам?
– Вы помните, я предупреждала одного человека, чтобы он не смел говорить обо мне никаких гадостей.
Лицо Пантенойо мгновенно посуровело.
– Но, как мне кажется, – продолжала Лигда, поворачиваясь в сторону, где в противоположном конце зала Карен Иллигоси что-то говорил какому-то мужчине, злобно кося глазками в сторону Лигды, – сейчас он делает именно это.
И все, стоящие рядом с Лигдой и маэстро, повернулись в ту же сторону, а затем и все остальные. Лигда выждала мгновение, пока большинство присутствующих в зале не развернулось в сторону Иллигоси, а затем… резким движением кисти бросила блюдечко. Оно, стремительно вращаясь, пролетело почти сорок ярдов, чтобы вдребезги разнести фужер в руках Карена Иллигоси, окатив его красным вином с ног до головы. Зал ахнул. А Лигда искривила губы в жесткой усмешке и громко произнесла в наступившей тишине:
– Я же вас предупреждала…

5

У дверей родного дома Ирайра встретил удивленным взглядом какой-то дюжий тип в костюме, под левой подмышкой которого что-то оттопыривалось.
– Э-э… вы к кому, сэр? – озадаченно поинтересовался он, поскольку совершенно не мог понять, откуда тут взялся этот молодой человек. Потому что никаких транспортных средств в ближайшем окружении не наблюдалось вот уже битый час. Его недоумение было настолько забавным и так явственно написано на его лице, что Ирайр невольно улыбнулся, хотя настроение у него было отнюдь не радостным. Что же такое могло приключиться дома, если отец нанял вооруженную охрану?
– К себе. Это мой дом, – ответил он охраннику. Охранник кивнул, сохраняя на лице все то же озадаченное выражение.
– Одну минуту, сэр. Я позову дворецкого…
Мать встретила его крайне встревоженно.
– Ирайр, на чем ты добрался из космопорта?
– А что случилось мама?
Она тяжело вздохнула.
– СИТА объявила, что считает тебя своим личным врагом.
– Ну, – усмехнулся Ирайр, – это не так уж страшно…
– Ты не понимаешь! – взволнованно воскликнула мать. – Они… следили за нашим домом, а аэрол отца несколько раз преследовали какие-то незнакомые аэролы. Мы даже вынуждены были нанять охрану.
– Я видел, – мгновенно посерьезнел Ирайр. Он сам не слишком опасался всяких СИТА, ибо скорее он оказался бы для них неприятным сюрпризом, чем они для него. Но мать и отец…
– Вы вернулись, молодой человек? – послышался за его спиной удивленный голос.
Ирайр обернулся. Рядом с ним стоял тот самый журналист, который брал у него интервью год назад, перед тем как он уехал обратно на Игил Лайм.
– Да, сегодня, – кивнул Ирайр, одновременно косясь на мать и посылая ей несколько удивленный взгляд. Откуда в их доме взялся этот журналист?
– У отца с господином Рагиантом большой проект, – пояснила мать и, повернувшись к Гэйги Рагианту попросила: – Мы были бы благодарны, если бы вы никому не рассказывали о том, что Ирайр вернулся.
– Не беспокойтесь, – уверенно заявил Рагиант, едва сдерживая охватившее его возбуждение и тут же прикидывая, что по пути из космопорта до усадьбы этого впечатляющего молодого человека должны были увидеть минимум сотни людей, поэтому если он сообщит СИТА, что птичка в клетке, установить, кто точно это сделал, будет чрезвычайно затруднительно. – От меня никто ничего не узнает.
Ему и в голову не пришло, что существуют другие возможности добраться до усадьбы. Ведь он даже не подозревал, что вступает в противоборство не с обычным человеком, а с Воином…
Спать Ирайр лег поздно. Отца, похоже, сильно тяготили эти нелепые странности, которые творились вокруг их семьи последнее время, и ему все время хотелось выговориться. Но никого близкого, которому можно доверить все, что накипело на душе, рядом не было. Кроме, конечно, матери. Но мужчина не все может рассказать женщине, пусть даже родной, близкой и любимой. Ибо оказаться в ее глазах слабым и растерянным для него нередко гораздо большая беда и несчастье, чем множество других. Поэтому они с отцом до полуночи просидели на балконе, разговаривая о том, что творилось вокруг их семьи за прошедший год, да и вообще о жизни. Отец ушел в свою спальню более спокойным, чем когда бы то ни было за последние месяцы. А Ирайр, у которого за время разговора с отцом появились кое-какие предположения, спустился в библиотеку и еще часа полтора лазил в сети…
Проснулся он от ощущения, что что-то в мире, в котором он спал, изменилось в неправильную сторону… Вернее, это что-то оставалось непонятным ровно до того момента, как он открыл глаза. Потому что в следующее мгновение он уже твердо знал что.  Но было уже поздно – в ту же секунду на потолке его комнаты вспыхнули сполохи лучей штурмовых лучеметов…
Их собрали в столовой на первом этаже. Всех. И хозяев, и прислугу. Тех, кто остался в живых. Ибо, прорываясь в дом, террористы убили всех троих охранников, а также Крайба и горничную. И ранили личного слугу деда. Сам дед не пострадал, но Ирайр впервые за много-много лет увидел его не у себя наверху, а здесь, на первом этаже.
Главарь, как и в прошлом году, оказался вооружен только разрядником. Но он мало напоминал того опереточного типа, рисующегося своей властью, с которым Ирайру пришлось столкнуться в прошлом году.
Велев подвести к нему Ирайра, он окинул его равнодушным взглядом и без всяких картинных жестов, вроде засовывания ствола в рот, негромко произнес:
– Ты умрешь, парень. Точно. Но, если не станешь делать глупостей, остальные выживут. Ты меня понял?
Ирайр молча кивнул. Никаких глупостей он делать не собирался…
Гэйги Рагиант появился около их дома около одиннадцати утра. Одним из первых. Дом к тому моменту был оцеплен полицией, но зевак или шакалов-репортеров, мгновенно появляющихся там, где запахло кровью и трупами, пока было не слишком много. Он был возбужден, но держал себя в руках. Все разворачивалось в точности по его плану. И он чувствовал, что предстоящий репортаж станет одной из вершин его карьеры.
Осмотрев дом через монитор стационарной голокамеры и уточнив, что уже есть несколько трупов (отлично, отлично, публика любит кровь…), он отправился к растерянному офицеру, командующему полицейским оцеплением, и с огромным нетерпением ожидающему, когда появятся федералы, на которых он мог бы скинуть всю ответственность, и потребовал предоставить ему канал связи с террористами. Еще на этапе установления связи с СИТА Рагиант, естественно, действуя инкогнито, условился, что некоему журналисту, когда он произнесет некий пароль, будет предоставлено право проникнуть внутрь, чтобы встретиться с заложниками и передать требования террористов. И сделал все, чтобы его визави осознали необходимость именно захвата, а не простого убийства. Он не собирался сводить свою  новость к чему-то банальному. Нет, он собирался показать публике глаза  будущих жертв, а также и тех, кто их убьет. Так что спустя полчаса он уже входил в зал столовой…
Ирайр встретил Рагианта взглядом слегка сузившихся глаз. Он по-прежнему торчал рядом с дальним углом стола, у которого сидел главарь, шагах в десяти от остальных заложников. И пока ничего не предпринимал. Ибо ждал гостя,  намереваясь подтвердить или опровергнуть свои подозрения. А для этого гостю следовало задать несколько вопросов, и даже не столько выслушать ответы, сколько посмотреть, как он отреагирует на сами вопросы. И вот гость появился…
Подойдя к отцу Ирайра, журналист покачал головой и самым дружеским жестом обнял его.
– Мне так тяжело… – начал он (не забыв, однако, включить голокамеру), – это… это просто чудовищно.
– Зачем в таком случае вы сообщили СИТА о том, что я вернулся? – послышался сбоку холодный голос. Рагиант резко развернулся и наткнулся на спокойный взгляд молодого героя, предназначенного им на заклание. Это было… не по правилам. Сначала он должен был снять напряженного отца, испуганную мать (которой вскоре предстояло стать безутешной) и лишь затем героя…
– Молодой человек, – начал он, – я понимаю, у вас шок, вы взволнованны и не способны реально оценивать происходящее, но…
– Я абсолютно спокоен, – прервал его Ирайр, – и готов рассмотреть любые ваши версии того, как еще СИТА могла узнать о том, что я вернулся.
Рагиант напрягся. Вот демоны Игура, этот сопляк никак не должен  был задавать подобных вопросов. Все же идет в сеть. Что он творит? Гэйги облизал пот, мгновенно выступивший на губе (это был рефлекторный жест, оставшийся еще со времен его детства – Рагиант тщательно контролировал его, и он прорывался только в моменты сильной растерянности), и слегка севшим голосом начал:
– Поймите, пока вы добирались до дома из космопорта, вас могли видеть сотни…
– Я не добирался до дома из космопорта, – снова прервал его Ирайр, – я появился на планете через дверь  в сотне ярдов от ступеней своего дома. Охранники мертвы, следовательно, у них вряд ли был сговор с террористами, а слуги работают в этом доме уже десятки лет и практически стали членами семьи, а не наемными работниками. Из посторонних вы один знали, что я вернулся. Так что кроме вас сделать это было некому. Какие еще есть версии?
– Но… но… – забормотал Гэйги Рагиант, чувствуя, что весь его тщательно разработанный план окончательно катится ко всем чертям, но не зная, что говорить, бросил отчаянный взгляд на главаря, сидевшего рядом с этим сопляком. Почему он молчит? Почему позволяет сопляку говорить? В панике у него вылетело из головы, что сейчас рушился именно его  план, в который главарь террористов никак не был посвящен. Рагиант всегда предпочитал использовать все, даже самые ключевые фигуры своих тщательно разработанных планов втемную, справедливо полагая, что так будет безопаснее…
– Значит, новых версий нет, – по-прежнему спокойно произнес Ирайр. – Посмотрев вчера ваши репортажи о прошлогоднем происшествии, в которых вы развиваете мысль, что СИТА вряд ли может считаться серьезной организацией, если с ее обученными боевиками столь просто расправляется какой-то уволенный с флота сопляк, я окончательно утвердился в своем предположении, что именно вы и являетесь одним из основных инициаторов всего, что сегодня здесь происходит. Вам есть что возразить?
Рагиант с ненавистью уставился в лицо человеку, который, несомненно, должен был сегодня превратиться в персонаж,  и красиво умереть, во славу бога журналистики и репортеров великого Гэйги Рагианта, но который сумел нанести ему непоправимый удар. «И какого дьявола я сразу же включил голокамеру?» – с сожалением подумал Рагиант, переводя взгляд на главаря и раздумывая, а не получится ли хоть немного купировать  слова этого сопляка, ушедшие в сеть, если не только он, но и все остальные заложники станут трупами. А сам Рагиант получит какую-нибудь не слишком тяжелую рану. И вдруг его будто током ударило. Дверь! О боже, ведь означало, что этот сопляк…
Ирайр усмехнулся. Ну наконец-то…
– Да, я – Воин, – спокойно сказал он и, повернувшись к мгновенно побледневшему главарю, продолжил: – И вас слишком много, а я всего лишь Воин, чтобы убить только тех, кого невозможно не убить.  Поэтому я буду вынужден убить вас всех…
Главарь несколько мгновений смотрел в его холодные безжалостные глаза, а затем потянул из-за пояса разрядник и осторожно положил его на стол перед Воином. Он действительно ничем  не напоминал того самоуверенного придурка, с которым Ирайр столкнулся в прошлом году…
В пятницу, когда шум, поднятый СМИ в связи со столь неожиданно закончившейся попыткой захвата заложников, если и не утих, то слегка отдалился, Ирайра вызвал дед.
Сразу после того, как террористы сдались, и полицейские сняли первоначальные показания, дед вновь удалился на свой этаж. И несколько дней никак не давал о себе знать. А в пятницу, когда у него вновь собрались друзья, дворецкий отыскал Ирайра в библиотеке и передал ему, что дед просит его подняться к нему наверх.
Когда Ирайр вошел в каминную, дед, как обычно, сидел в своем любимом кресле. А вокруг него, в креслах и на диванах, устроились еще несколько джентльменов. Прямо перед ними, напротив камина, стояло еще одно кресло, предназначенное скорее всего для Ирайра.
– Здравствуй, – дед поприветствовал его довольно холодно. – Несмотря на то что ты дважды отверг мои советы, все, что произошло три дня назад, возбудило во мне надежду, что в тебе сохранилась и сильна наша порода. Порода стойких и свободных людей. И она оберегла тебя от участи быть затянутым в сети лжи и обмана, в которые попали те, кто, подобно тебе, уже рискнул отправиться в монастырь, чтобы узнать нашего врага изнутри. Сядь.
Ирайр послушно сел.
– Я хочу спросить тебя, готов ли ты присоединиться к нам, сообществу людей, чьей единственной целью является желание сбросить с трона тирана и узурпатора и вернуть людям надежду на будущее?
Ирайр посмотрел на деда долгим взглядом, а затем перевел его на всех остальных. Этот клуб пожилых людей и есть то сообщество революционеров, которые собираются бросить вызов Государю? В его понимании это могло вызвать только легкую улыбку. Нет, все они явно принадлежали к самому высшему слою государственной элиты, и каждый из них обладал и большими возможностями, и немалым влиянием, и гигантским практическим опытом. Ирайр узнал здесь как минимум одного генерального прокурора, а вот тот джентльмен в углу, несомненно, занимал когда-то (а возможно, и сейчас) должность начальника разведывательного управления флота. Бывший энсин вспомнил его лицо. Но ведь они даже не представляли, с чем собираются бороться. Впрочем, вполне возможно, Господь избрал именно его для того, чтобы попытаться открыть им глаза…
– Но зачем вы хотите, как вы это называете, «сбросить тирана и узурпатора»?
– А разве это требует объяснений? – вскипел дед, но его тут же прервал один из гостей.
– Подожди, старина, – и, повернувшись к Ирайру, спросил: – Прости, я не понял, ты действительно не понимаешь, зачем сбрасывают тиранов и узурпаторов?
Ирайр откинулся на спинку стула и окинул взглядом шестерых пожилых джентльменов.
– А давайте предположим, что это действительно так. И как в таком случае вы сформулируете ответ?
Джентльмен, прервавший деда, усмехнулся.
– Ну… этот ответ прост, чтобы вернуть людям свободу.
– Свободу… – задумчиво повторил Ирайр. – А что это такое?
– Ну-у – протянул джентльмен, – по-моему, молодой человек, вы хотите затянуть нас в тенета демагогии.
– Не торопитесь, – произнес в ответ Ирайр, – возможно, вы в одном шаге от того, чтобы обратить меня в свою веру. Свобода – слишком расхожее слово, чтобы ограничиться только им. Убедите меня в том, что ваша  свобода и есть та самая истина. И я – ваш.
Присутствующие переглянулись. Никто из них, конечно, не рассчитывал на то, что все будет просто, но в конце концов здесь собрались люди, умудренные опытом и десятками лет политических баталий. Молодой человек хочет поиграть в слова? Ну что ж, почему бы и нет.
– Хорошо, давайте попробуем, – согласился джентльмен (похоже, именно он был здесь за главного). – Понимаете, молодой человек, Господь рождает человека свободным…
– Нет! – резко прервал его Ирайр, внутренне злясь на то, сколь просто и привычно-небрежно эти люди поминают всуе имя Его. – Господь рождает человека максимально зависимым. В отличие от животного, у человека изначально присутствуют лишь два врожденных инстинкта – хватательный и сосательный рефлексы. При рождении человек ничего  не способен делать самостоятельно, даже есть и успешно избавляться от испражнений. И буквально во всем зависим. От того, есть молоко у матери или его искусственный заменитель. От того, будет ли рядом кто-то, кто научит его говорить, ходить, пользоваться горшком и всему остальному. И если у человека сразу после рождения по каким-то причинам происходит замена матери на, скажем, медведицу или олениху, которая вскормит его своим молоком, то он никогда не сможет вырасти человеком. Мы знаем этому множество примеров… – Ирайр замолчал и, окинув присутствующих спокойным взглядом, подытожил: – Господь не  рождает человека свободным. Свобода есть то, что человек потом может обрести.
Некоторое время все молчали, слегка сбитые с толку не только резкостью отповеди, но и стройностью аргументов. И впервые в головы некоторых присутствующих закралась мысль, что этот с виду столь молодой человек на самом деле нечто гораздо большее, чем кажется…
– Ну хорошо, допустим, – уже с некоторой осторожностью начал джентльмен, – допустим, свобода – это то, что человек может потом приобрести. Но вы же не станете отрицать, что свобода сама по себе для любого человека есть величайшая ценность?
– Да, – кивнул Ирайр, – несомненно. Но я возвращаю вас к своему вопросу – что есть ваша свобода?
– Свобода – это возможность каждого поступать по своей воле, – твердо отчеканил один из гостей.
– И все? – мягко спросил Ирайр.
– А что еще вы хотите услышать? – сердито вмешался третий.
– Ну что ж, – усмехнулся Ирайр, – давайте пойдем привычным путем. А если у меня появится воля лишить вас, ну например, наручных часов.
– Не занимайтесь демагогией, молодой человек, – строго прервал второй. – Вы передергиваете, пытаясь подменить свободу вседозволенностью.
– Я? – артистично изумился Ирайр. – Но позвольте, я всего лишь твердо следую вашему определению, прилагая его к конкретному обстоятельству. Так что либо ваша свобода есть именно вседозволенность, либо ваше определение неполно. Так уточните же его!
– Нет нужды ни в каких уточнениях, молодой человек, – вновь вступил в разговор первый джентльмен, – они уже давно сделаны до нас. Как вам такое – ваша свобода заканчивается там, где начинается моя.
– Значит, все-таки мою свободу и возможность поступать по своей воле что-то ограничивает? – задумчиво произнес Ирайр. – И вы все-таки некоторым образом обманываете меня, заявляя, что когда я свободен, то могу поступать по своей воле. То есть, чтобы не быть ни чем ограниченным или отодвинуть эти ограничения и стать таким образом предельно свободным, в вашем, естественно, понимании, я должен буду максимально отдалиться от других людей либо… максимально ограничить их свободу? То есть моя свобода в обществе  будет максимальной, если все остальные будут лишены ее вовсе? Либо я должен буду согласиться на куцую и ублюдочную свободу, ограниченную… чем? – Он окинул присутствующих ироничным взглядом. Да, эти люди были неплохими политическими бойцами. Они умели произнести пафосные речи, подловить соперника на оговорке, привести хлесткую цитату, втянув в спор на своей стороне признанный авторитет, но, как выяснилось, почему-то обладали чрезвычайно слабым системным мышлением…
– По-моему, мы все-таки скатились к демагогии, – после некоторого молчания язвительно проговорил джентльмен, начавший разговор.
– Да нет, – усмехнулся Ирайр. – Напротив. Мы пытаемся от нее уйти. И разобраться, что же такое ваша свобода. И знаете, что я вижу? Как только мы берем ваш болтающийся в воздухе концепт свободы за штаны и насильно притягиваем его к человеку, так тут же обнаруживаем, что это не свобода, а нечто совершенно противоположное. Причем это противоположное у всех разное. Ибо один силен, а другой слаб, один богат, а другой беден, один образован и развит, а другой до седых волос расписывается крестом. И разве не первое, что учится делать человек, в нашем таком свободном и демократическом мире, как не определять… стены, границы, рвы, ограничивающие его свободу в виде законов, приличий, финансовых возможностей, а также прав и обязанностей избирателя и налогоплательщика? Причем, даже и тот, кто изо всех сил эпатирует добропорядочную публику своим отрицанием всех и всяческих границ. Ибо даже они, эти отрицатели, кто сознательно, кто инстинктивно, выстраивают свои эскапады против «искусственных границ, установленных закоснелым и ханжеским обществом» таким образом, чтобы потом получить за это некие, чаще всего финансовые дивиденды. И что тогда остается от этого гордого слова?..
В каминной повисла тяжелая тишина. Ирайр ждал, а джентльмены молчали, старательно отводя глаза. Впрочем, во взгляде деда ему почудилась веселая искорка. Но, наверное, он ошибался…
– Молодой человек, – вновь попытался развернуть беседу один из джентльменов, – но всем же известно, что обратной стороной свободы является ответственность.
– Перед кем?
– Перед другими людьми!
– Перед людьми? – Ирайр усмехнулся. – Или перед институтами,  которые как раз и предназначены, для того чтобы вырабатывать и как псы охранять границы нашей… я бы скорее назвал это несвободой. Перед законом, судебной процедурой и полицией. Ибо граждане нашего демократического общества чрезвычайно редко прикладывают усилия к тому, чтобы самим  призвать к ответственности тех, кто посягает на их свободу, а чаще даже не на нее, а на их собственность или личное спокойствие, предпочитая тут же обращаться именно к этим институтам. И правящие  этого общества всеми силами поощряют подобный подход, ибо он в лучшем виде оправдывает существование этих стражей несвободы. –  Он замолчал, предоставляя им право сделать следующий ход. Но на этот раз никто не рискнул вызвать огонь на себя.
– Ну хорошо, – сказал Ирайр, когда пауза несколько затянулась. – Давайте оставим в стороне свободу. В конце концов тема действительно скользкая. Давайте поговорим о демократии. Чем она так важна для человека, что вы готовы положить все свои силы на то, чтобы вернуть ее на самый высший пьедестал? Ведь она и сейчас ничем особенно не ограничена. Как часто Государь вмешивается в решения, принимаемые нашим парламентом, правительством или судом?
– Вы не понимаете, молодой человек, – возразил джентльмен, призывавший не заниматься демагогией. – Здесь важен сам принцип. Одно дело, если нашим обществом управляют люди, избранные свобод… – он на мгновение запнулся, но затем упрямо продолжил: – Да, именно свободным волеизъявлением граждан и на основании этого так же абсолютно свободные в своих решениях и поступках. И совсем другое, если над ними существует некто, кто, не обладая никакой демократически подтвержденной легитимностью, может в любой, я подчеркиваю, в любой момент  вмешаться в свободный демократический процесс. И перевернуть все как ему заблагорассудится, совершенно не считаясь с желаниями людей и волей их избранников. Как можно считать себя свободным, зная, что есть некто, чья свобода настолько велика, что вторгается в пределы моей?
– И потому надо сделать его столь же ограниченно свободным, как и все остальные, – задумчиво резюмировал Ирайр. – Странно, мне казалось, что люди, ратующие за расширение свободы, должны стремиться не к ограничению свободы одного, уже достигшего ее максимума в вашем понимании, а к расширению свободы остальных до сходных пределов. Даже… – он сделал паузу, – если вам для этого придется изменить привычный и удобный взгляд на мир.
И в каминной вновь повисло напряженное молчание. Пауза так затянулась, что Ирайру, вновь пришлось брать на себя инициативу в продолжении беседы.
– Понимаете, насколько я смог понять, большинство обычных людей во все времена волновали в основном простые и понятные вещи – безопасность, пища, наличие жилища, комфорт в нем, доступность образования и много чего похожего. Им не очень интересно лично разбираться с тем, сколько амфор с зерном и оливками заложено на хранение в акрополь на случай осады или как с имеющимся бюджетом не только заасфальтировать улицы, но и отремонтировать ветшающий мост через реку. Если, – тут Ирайр усмехнулся, – они, конечно, не рассчитывают слегка пополнить свой кошель на этих подрядах…
И все это получалось ими тем легче, чем лучше управляли тем социумом, к которому они принадлежали. Концептов, на основе которых были разработаны те или иные системы управления, по существу, всего два. И ни один из них полностью не противоречит другому, отличаясь лишь тем, в сторону какого из предпочтений сдвинута, так сказать, разделительная планка. Один гласит, что главным в управлении является выделение тем или иным образом лучших людей общества, на которых затем и будет возложена задача управлять этим обществом наилучшим образом. Возможность ограничения доступа к управлению худших в этом концепте ослаблена, затруднена, ибо по самой своей идеологии все усилия общества в этом концепте направлены на то, чтобы стимулировать развитие человека, его лучших качеств и способностей. Хотя не ликвидирована вовсе. Даже  в самых предельных вариантах. Ибо ни один тиран, как бы он ни укреплял свою власть, не смог найти механизма, защитившего бы его от народного бунта либо шпаги или яда обиженных им аристократов. Согласно другому концепту, куда более важно не допускать к управлению худших. Либо, если уж они хитростью или злой волей прорвались таки во власть, иметь возможность изъять их оттуда без потрясений вроде народного бунта или дворцового переворота. Ведь не раз случалось, что те, кого считали лучшими, причем вроде как по совершенно объективным показателям – мы ведь так любим объективность и не слишком доверяем субъективности, – таким, как родовитость и кровь, имущественный ценз или уровень образования и подготовки, дорвавшись до власти, оказывались гораздо беспомощнее объективно худших. Или с воодушевлением начинали применять свои лучшие способности ради своекорыстных целей.
Некоторое время оба концепта вполне успешно конкурировали между собой на исторической арене, более того, первый из них в абсолютном временном выражении оказался даже более эффективным. Но не так давно, я имею в виду в историческом масштабе, наступил период, когда по тем или иным причинам, не всегда связанным с конкурентным преимуществом второго концепта, но, следует быть честным, и по этой причине тоже, государства с таким устройством стали играть на мировой, а затем и межзвездной арене все более и более влиятельную роль. И второй концепт, как казалось, окончательно утвердился в качестве единственно верного, – он обвел благородное собрание внимательным и несколько насмешливым взглядом, а затем продолжил: – Более того, как я уже говорил, оба концепта не противоречили друг другу, различаясь лишь соотношениями. Поэтому утвердившийся вариант концепта не слишком мешал тем, кто, а таковые находятся во все временами, считал себя и свой род лучшим. Да, имелись некоторые трудности, но они были вполне устранимыми. Сколько раз мы меняли две правящие партии? Сначала, на протяжении почти двухсот лет, у кормила демократической власти друг друга сменяли республиканцы и демократы. Затем, после чудовищного преступления Итакской войны, демократы практически исчезли с политической арены, а вместо них в нескончаемый хоровод выборов вступили лигисты. Как гласит официальный исторический миф, Лига свободы была создана пятью жителями маленького городка на Западе, которые были возмущенны преступлениями и продажностью политиков. Они не побоялись бросить вызов коррумпированной власти, за что двое из них поплатились своими жизнями, но через три года Лига превратилась в общенациональное движение, которое смело коррумпированную и продажную клику, увязшую в Итаке. Но никто отчего-то не обратил внимания, что не прошло и пяти лет, как в списках сенаторов и конгрессменов от этой партии, а также губернаторов, прокуроров, судей и так далее от них же снова появились фамилии Грегов, Интиати, Кеннеди, Тоблейров, Жосеперов, чьи родовые истории были прочно переплетены с вроде бы выброшенными на свалку демократами. Затем лигистов сменили либералы, и надо ли мне говорить, кого мы вновь обнаруживаем в их рядах? Так что все было в порядке – и со свободой, и демократией, и с истинным правлением. И, как казалось, эти люди полностью обезопасили себя от совершенно обычной и не раз происходившей в истории рокировки концептов, при этом совершенно свободно  продолжая заниматься тем, чем занимались до этого всякие несвободные и тиранические режимы. Просто они… бомбили, высаживали десанты либо меняли власть в других странах незаметными и изощренными способами – не как агрессоры, а как благодетели, несущие народам тех стран свободу и процветание. Впрочем, не делать  этого они не могли. Потому что, исходя из вполне прагматических интересов, они должны были все дальше и дальше продвигать наиболее удобную  для них систему организации социума, в управлении которой они уже стали настоящими доками, одним этим  решая вопросы обеспечения конкурентоспособности своего собственного социума. Ибо любой социум всегда конкурирует с другими за множество различных ресурсов, и это непреложный закон этого мира…
Но главным для них все-таки оставалось всемерное поддержание на троне главного и единственного возможного этого своего концепта управления социумом. Ибо если бы произошла исторически обоснованная  смена господствующего концепта, это не только заставило бы их сильнее напрячься, приспосабливаясь  к ситуации, но еще и без гарантии выигрыша. Ведь, как мы знаем из истории, подобные рокировки происходили, как правило, еще и одновременно со сменой государства-лидера. А эти  люди уже привыкли считать себя неизменной элитой раз и навсегда установленного государства-лидера галактики. – Тут Ирайр сделал паузу и снова окинул сидящих перед ним уже откровенно насмешливым взглядом. – И вдруг в этот отработанный механизм, исправно действующий на протяжении сотен лет, вклинились какие-то непонятные люди, каким-то образом возродившие у себя что-то вроде первого концепта…
Сначала это не вызвало у лидеров свободного мира  никаких опасений, поскольку их пропаганда своей системы как предела, вершины развития, лучше которого ничего придумано быть не может, оказалась настолько эффективной, что они за столько лет даже себя сумели убедить, что это действительно так. Плюс, как подтверждение этому – несравненная военная и экономическая мощь. Но затем внезапно выяснилось, что те, кого они серьезно не принимали во внимание сумели решить ключевой вопрос эффективности первого концепта, а именно допуск к управлению объективно лучших. Причем выдвинутая в качестве приоритетной задача предельного развития способностей и возможностей граждан этого общества, на основе чего и был организован отбор лучших, привела к тому, что даже обычный рядовой гражданин выглядел развитее, талантливее, этичнее и, как ни странно, свободнее, чем представители элиты свободного и демократического общества. А уж заботливо взращиваемый в этом государстве тип простого, недалекого и в общем-то не сильно желающего развиваться, ставящего превыше всего свои специально сформированные животные  желания и потребности и потому прекрасно контролируемого обычного гражданина вообще смотрелся на их фоне этаким дрессированным животным.
Казалось бы – что ж, обычное дело. Концепты вновь поменялись местами. Тем более что тем, кто собирался и дальше тешить себя иллюзиями, оставили все возможности играть в своей песочнице – все эти партии, регулярные и как бы свободные и независимые выборы, парламенты и президентов. А тем, кто действительно хотел стать лучшим, был открыт Путь, позволяющий гражданам того нового общества развиваться и действительно становиться лучшими. Этим ситуация разительно отличалась от всех предыдущих случаев воплощения первого концепта. Но нет… отдельные представители элиты бывшего государства-лидера решили, что то, что произошло с ними, – несправедливо и неправильно. Ведь у них не только отняли возможность привычно «оседлать» новую волну изменений и перескочить  в следующую партию, лигу или альянс, никак не изменившись ни по сути, ни по возможностям. Поэтому они, воздев на свои знамена уже давно набившие оскомину лозунги о свободе и демократии, пошли крестовым походом против тех, кто, с их точки зрения, нагло узурпировал их право быть первыми и единственными. Причем, совершенно не считаясь при этом ни с волей народов, ни с демократией, ни даже с законами собственной страны… Вот так, приблизительно, я все это вижу…
В кабинете вновь, в который уже раз, повисла напряженная тишина. Ирайр перевел взгляд на деда.
– Прости, дед, – Ирайр вздохнул, – я не буду участвовать в этом, – после чего встал и покинул каминную…
Спустя три с половиной недели, когда Ирайр в своей комнате уже завязывал мешок с вещами, которые собирался взять в монастырь, дверь комнаты внезапно распахнулась, и на пороге возник дед.
– Собираешься? – тихо спросит он. Ирайр кивнул.
Дед усмехнулся, а затем вдруг сказал:
– Они будут полными идиотами, если не сделают тебя Светлым князем.
Ирайр изумленно вытаращил глаза. Такого  он не ожидал. Да уж, вот тебе и Воин, способный стойко и спокойно встречать все те неожиданности, коими испытывает его этот мир.
– Дед… ты, – он широко улыбнулся и уверенным голосом сказал: – Меня никто не может сделать  Светлым князем. Я могу лишь стать  им. Сам. Если сумею.
Дед улыбнулся в ответ.
– Ну, тогда я спокоен. Наша порода всегда пробивалась…

Эпилог

Где-то через месяц после возвращения в монастырь, когда уже прошло достаточно времени для осмысления  всего того, что случилось с ними за стенами монастыря и постепенно начало наступать понимание,  они все вместе сидели внизу, в мастерской.
– Знаете, – вдруг сказала Лигда, – а до меня только сейчас дошло, чем  мы занимаемся там, за пределами монастыря.
Все оставили свои дела и повернулись к ней.
– И чем же? – поинтересовался Пэрис.
– Учимся быть Воинами.
Волк хмыкнул.
– А чем мы занимаемся здесь?
Лигда замотала головой.
– Да нет же, услышьте разницу! Здесь мы учимся  быть Воинами, а там мы учимся быть  ими.
И все трое ее братьев по Пути переглянулись и медленно кивнули. Все именно так… Причем и здесь, и там им приходится очень нелегко. Но разве это не великое счастье – быть Воином в этом мире?..

Роман Злотников
Путь князя. Испытание

1

— …И тогда они произвели эксперимент, внеся в генетическую матрицу протообезьян свой собственный генетический материал!
Сидевший перед Даниилом человек вскочил на ноги и, возбужденно размахивая руками, прошелся по комнате.
— Именно так и появились мы, гомо сапиенс, кроманьонцы. Но сами атланты никуда не исчезли. Сначала они продолжали учить и оберегать нашу, тогда еще очень неустойчивую популяцию. И даже, совокупляясь с нашими самыми красивыми женщинами, регулярно производить, так сказать, улучшение породы. Поэтому все истории о древних богах и героях, о Ра, Озирисе, Кетцалькоатле, олимпийцах — правда. Хотя, конечно, искаженные множеством пересказов. Но под всеми этими позднейшими наслоениями можно разглядеть истину. Вы посмотрите, они же совершенно живые, эти древние боги. Да, они мудры и могущественны, но точно так же гневаются и страдают, завидуют и любят, как и мы.
Человек остановился и, похлопав себя по карманам, вытащил пачку сигарет. Но отчего-то не стал закуривать, а снова заговорил:
— Но атланты никуда не исчезли. Мулдашев — просто выдумщик. Он ничего  не понимает. Они не стали удаляться ни в какие пещеры и засыпать там вечным сном. Зачем им это? Это же полная чушь и ерунда! Они здесь, среди нас! — Человек яростно потряс рукой, в которой была зажата пачка сигарет. — Они точно так же продолжают жить, любить и заботиться о нас, своих детях. Да, мы стали слишком самостоятельны и сильны, чтобы наши детские глупости иногда приводили к огромным трагедиям. Я, например, считаю, что две мировые войны, как и множество войн до этого, пришлись на моменты, когда атланты по тем или иным причинам теряли возможность наиболее эффективно влиять на жизнь человечества. Но я не сомневаюсь, что именно они удержали нас от самой страшной — третьей мировой. Ну кто еще смог бы заставить Кеннеди и Хрущева сесть за стол переговоров? Ведь изначально оба были настроены на жесткую конфронтацию!..
— Я понимаю, — кивнул Данька, — но что именно давало атлантам силы и возможности выступать в качестве богов древних или… убеждать современных лидеров в необходимости согласиться с их волей?
Собеседник удивленно воззрился на Даньку.
— Как, вы еще не поняли? Да их кровь, конечно! То есть я, естественно, немножко утрирую, не столько кровь, сколько их уникальный генетический код, который они так щедро разбрасывали по человечеству. И продолжают делать это до сих пор. Ну неужели вы считаете, что они изменились с тех времен, когда были богами? Вы почитайте мифы, почитайте. Один Зевс чего стоил. Стоило только в подконтрольной ему части мира появиться более-менее симпатичной даме, как — раз! Он тут как тут. То в образе быка, то в образе лебедя, то вообще золотым дождем прикинулся… Поэтому, по моим расчетам, сейчас в жилах едва ли не всего человечества имеется не просто капля крови атлантов… то есть частичка их генетического кода, ибо, как я уже говорил, она имелась изначально в каждом из нас, а теперь ее уже так много, что мы вполне способны овладеть их возможностями. Просто мы еще не научились этому. Не разбудили в себе их.
— А на чем основывались их возможности?
— Но это же понятно, — вновь удивленно уставился на Даньку хозяин квартиры. — На прямом информационном воздействии на торсионные поля. На возможности напрямую черпать энергию из суперструн, пронизывающих всю нашу вселенную.
Данька напрягся. Не то чтобы все это так уж сильно напоминало Рата, но… ведь человек говорит на том языке, которым владеет. А вдруг…
— А что нужно, — с замиранием сердца от ожидания чуда спросил он, — чтобы научиться?
— Во-от, — удовлетворенно протянул человек и, выудив из пачки, которую держал в руке, сигарету, наконец-то прикурил ее. — Вопрос, да? — Он глубоко затянулся и выпустил в потолок струю дыма. — Ладно, идемте.
— Куда? — настороженно спросил Данька, поднимаясь на ноги.
— Вот сюда! — и собеседник картинным жестом отдернул занавеску, отгораживающую закуток старой двухкомнатной хрущебы, в которой и происходил разговор.
— Что это? — удивленно спросил Данька, разглядывая странный аппарат, стоявший на столе.
— Это? Мой прибор. Такого больше нет нигде на планете. Даже в Академии наук. И знаете почему?
— Почему? — послушно спросил Данька.
— Потому что у них нет самого главного, что необходимо, для его создания! Знаете чего?
— Чего? — снова послушно спросил Данька.
— А вот этого! — человек откинул блестящую крышечку и с торжеством указал на кусок какого-то полупрозрачного коричневого минерала, зажатого между двумя пластинами, к которым были припаяны два провода. Больше всего он напоминал обыкновенное (или чудодейственное — уж как кому нравится) мумие.
— А что это?
— Это? — человек снова глубоко затянулся. — Я назвал этот минерал «друзкий». Кстати, моя фамилия Друзков.
— Очень приятно, — вежливо вставил Данька, но его слова были пропущены мимо ушей.
— …на самом деле это не совсем минерал. Мне удалось установить, что это — окаменевшая кровь атлантов. Я нашел его во время своей экспедиции на Кавказ. Ведь именно там был прикован атлант Прометей, который на протяжении многих лет, пока его не освободил другой атлант… ну, или, вернее, сын атланта Зевса и женщины-кроманьонки Геракл, постоянно подвергался физическим мучениям. Ну вы же помните — прилетал орел и выклевывал ему печень. На самом деле все было, конечно, совершенно не так. Но для нас главным остается именно стопроцентно установленный факт физических мучений. Потому что он доказывает, что на Кавказе непременно должны были оказаться образцы чистой крови атлантов. И я нашел их! — он снова затянулся сигаретой и еще раз повторил, причем не менее торжествующе. — Никто не нашел, а я нашел!
— Поздравляю, — осторожно порадовался за собеседника Данька.
— Спасибо, — гордо ответил тот.
— А… для чего этот аппарат?
— Этот аппарат поможет человечеству овладеть всеми способностями атлантов.
— Как?
— Все просто. Вы надеваете вот этот шлем и вот эти браслеты, и ваш мозг и, соответственно, кровь начинают подвергаться воздействию токов определенной частоты. Вернее, не совсем токов, я назвал их так для большей понятности, но чего-то похожего.
— А зачем?
— Чтобы те частички генотипа атлантов, которые находятся в вашей ДНК, а ведь я уже говорил, что практически все мы, люди, являемся обладателями генотипа атлантов, вошли в резонанс с друзкием, то есть с окаменевшей кровью атлантов.
— И что?
— И тогда вы сможете овладеть их силой, — убежденно закончил изобретатель. — Видите, как все просто… то есть, конечно, не совсем, — поспешно поправился он, — надо будет поработать над подбором гармоник, поэкспериментировать с интенсивностью облучения, но это все недели, может быть, месяцы. Зато потом — невиданное могущество!
Данька осторожно кивнул.
— Хорошо, а что требуется от меня?
— Ничего! — убежденно произнес хозяин квартиры. — То есть нет, конечно, кое-что потребуется. Нужны будут некоторые расходные материалы. Но все это ерунда, копейки… понимаете?
Данька кивнул. Он понял. Все. Но на всякий случай решил еще раз уточнить:
— То есть я вообще никак не буду… напрягаться?
— Ну конечно же, нет! — возмутился изобретатель. — Я же вам объяснил — все дело в генетическом коде, которым обладает любой человек…
Выйдя из квартиры, Данька горько вздохнул. Опять — мимо! Он нашел этого изобретателя и непризнанного гения по публикации в одной из желтых газеток. И уловил в его запутанных объяснениях отголоски того, что им когда-то рассказывал Рат. Во всяком случае, когда он показал ребятам ту публикацию, все согласились, что да, что-то такое имеется и стоит попробовать… И вот снова облом! При более подробном ознакомлении теория этого Друзкова не просто ничем не напоминала то, о чем им рассказывал Рат, а прямо ему противоречила, скорее напоминая неуклюжие завязки дешевых фантастических романов — ну нашел, к примеру, человек супергиперпупершлем, или ударила человека молния, или, в рот залетела зеленая субстанция — и все, ты уже гений и супергерой. Никакого труда, пота и вывернутых жил. Само случилось…
Данька еще раз вздохнул и двинулся вниз по лестнице, на ходу доставая мобильник. Надо было позвонить Коту и сообщить, что и на этот раз все впустую…

2 

— …Вы только вслушайтесь, Катя, только вслушайтесь. Бог Сын, Бог Отец, Бог Дух Святой… Слышите? Дух Святой, — сидевший перед Катей человек, одетый в длинную белую рясу, похожую на балахон, расшитый крестами, рунами и иероглифами и с крестом, украшенным в центре кусочком то ли стекла, то ли какого-то полудрагоценного камня на груди, на мгновение замер, вдохновенно прикрыв глаза, а затем нараспев повторил: — Дух Святой… Дух света! Вот имя Того, кому единственному и стоит поклоняться и возносить молитвы. И первые христиане прекрасно понимали это. Они молились чистому кресту, без всякого изображения человеческого тела. Ибо Христос был всего лишь учителем, посланником, но отнюдь не богом. И лишь затем церковные иерархи извратили суть чистого и светлого учения. Вы меня понимаете?
Катя кивнула, ибо сидящий перед ней человек ожидал от нее именно согласия. А она еще не была готова прервать разговор.
— Все пространство вокруг нас буквально пронизано светом — то есть мельчайшими частицами этого самого духа, и лишь присоединившись, соединившись с ними душой, мы сможем ощутить все великую мощь сил космоса, о которых пытались поведать людям великие Учителя прошлого — Будда, Моисей, Христос, Мухаммед. Но люди, не соединившиеся душой с этими частицами света, не только явного нашему глазу, но и наоборот, во многом незримого, никогда не смогут ощутить благодати истинного знания. Вы меня понимаете?
— Да, — снова кивнула Катя и покосилась в сторону чуть приоткрытой двери, из-за которой неслась торжественная музыка. Сквозь щель были видны люди в белых одеждах, стоявшие с поднятыми руками в потоках яркого света, бьющего на них из установленных со всех четырех сторон театральных рамп. Вот люди, повинуясь жесту какого-то невидимого с Катиного места режиссера, резко опустили руки, а затем взявшись за руки, снова воздели их и, раскачивая руками из стороны в сторону, дружно затянули какой-то гимн. В звонких голосах явно были слышны этакие истерически-восторженные нотки, а лица людей были влажными то ли от пота, выступившего из-за пышущих жаром огней рамп, то ли от слез, вызванных молитвенным экстазом.
— Но для того чтобы суметь соединиться с Духом света, Катя, — проникновенно начал Старший адепт Церкви Истинного Пути, — вам придется пойти на большие жертвы. И подвергнуть себя немалым испытаниям.
— Да, я понимаю, — Катя слегка напряглась. Это было похоже на то, что говорил им Рат.
— Ибо ничего в этом мире не дается просто так, — продолжал тем временем Старший адепт. — Более того, этот лишенный света мир изо всех сил будет тянуть вас обратно. Причем, используя для этого самое дорогое, что у вас есть, — любовь и дружбу близких вам людей. Близких, — Старший адепт сокрушенно вздохнул, — но пока слепых. Не способных узреть Духа света. И Сатана начнет подталкивать их к оказанию вам так называемой помощи. Пытаясь всеми силами отвратить вас присоединиться к лону единственно верной и праведной церкви. Да-да, — Старший адепт сокрушенно покачал головой, — ваши родные и близкие бросятся отговаривать вас, стараясь вновь затянуть в эти унылые и мрачные жилища, завлечь мирскими соблазнами, совратить привычкой к немудреным мирским удовольствиям. Но не поддавайтесь им! Ибо, узрев свет истины и соединившись с ним, вы сами сможете стать проводником для ваших близких. И даже если сейчас на какое-то время ваши отношения с близкими могут оказаться испорченными — потом вы предстанете перед ними во всем блеске и силе Духа света и поведете их за собой. Вы понимаете меня?
— Да, — опять кивнула Катя. — Но что я для этого должна делать? Что от меня требуется?
— Ничего, — развел руками Старший адепт. — Только ваше желание. Ваше мужество и стойкость к соблазнам. И доверие к нам, вашим учителям и проводникам по путям Истины.
Катя понимающе кивнула.
— Мне сказали, у вас отдельная квартира? — тон Старшего адепта тут же стал чуть более деловым.
— Да, — с готовностью кивнула Катя.
— Вы там живете одна? Она полностью ваша?
— Да, — Катя слегка насторожилась. Похоже, Старший адепт заметил это. И, улыбнувшись, успокаивающе заговорил:
— Не волнуйтесь, мы не имеем никакого отношения к тем мошенникам, которые пытаются втереться в доверие к человеку, а затем завладеть его имуществом. Просто вводные ритуалы Духа света лучше всего проводить в небольшом коллективе. Три-четыре человека. А небольшой коллектив требует и небольшого помещения. К тому же не хотелось бы, чтобы введению вас в лоно нашей церкви в самый неподходящий момент помешали ваши домашние или близкие друзья. Ритуал — это такое дело, которое требует максимальной сосредоточенности.
— Я понимаю, — снова кивнула Катя. — Нет, у меня есть квартира, в которой никто не живет. Она досталась мне в наследство от бабушки.
— Вы ее не сдаете? — несколько удивился Старший адепт.
— Сдавала, но… теперь уже некоторое время — нет.
— И где она расположена? Катя ответила.
— Отлично, — отчего-то обрадовался Старший адепт. — Если можно, подождите меня одну минуточку. — Он вскочил на ноги и быстро вышел в ту самую дверь, из которой бил свет рампы и доносились песнопения.
Катя проводила его взглядом и тяжело вздохнула. Похоже, снова пустышка. Голоса людей за дверью внезапно взмыли на невероятную высоту, а затем затихли. Катя невольно покосилась в ту сторону. Уж неясно, насколько эти ритуалы действительно помогали соединиться с Духом света или еще чем-то таким, но пели красиво. Не откажешь.
— Вот, Просветленный, — радостно произнес Старший адепт, входя в комнату вместе с человеком, одетым в такой же, как у него, балахон, только чуть более богато украшенный и с более массивным крестом и камнем на груди. — Эта светлая душа жаждет соединиться с нами во Свете.
Просветленный важно кивнул и осенил ее каким-то непонятным движением руки — по четырем точкам, как и крестное знамение, но не крест-накрест, а по очереди кругом — верх-лево-низ-право.
— Как тебя зовут, дитя мое?
— Катя.
Просветленный присел на стул, который до этого занимал Старший адепт, и, протянув руку, возложил ее на Катину голову. После чего замер, закрыв глаза. Катя тоже замерла. Рука Просветленного была теплой и влажной от пота. Похоже, рампы действительно здорово грели.
— Есть, — внезапно глубоким, мощным голосом произнес Просветленный, — есть, есть в ней Свет! И да исполнится воля того, кто властвует над этим миром! — Он открыл глаза. — Ты освещена силой Духа света, дитя мое. — Просветленный повернулся к Старшему адепту. — Спасибо тебе, брат, ибо ты открыл Свету ту, которая изначально была предназначена ему.
Старший адепт воссиял и радостно захлопал в ладоши. А Просветленный повернулся к Кате и одарил ее ласковой улыбкой (просто никак иначе это называться не могло, именно так — снизошел и одарил).
— Готовься, дитя мое. Мы проведем ритуал в эту субботу. Нам редко встречаются на нашем пути столь одаренные к свету люди, поэтому душа моя возрадуется, когда ты присоединишься к нам. Тебе понятно?
Катя кивнула.
Просветленный повернулся к Старшему адепту.
— Брат, расскажи нашей будущей сестре, как необходимо подготовиться к ритуалу. А я вернусь к пастве…

3 

Дверь Даньке открыла мать Гаджета. Она выглядела очень взволнованно. Увидев Даньку, она всплеснула руками и трагическим голосом произнесла:
— О боже, Даниил, ну хоть ты ему скажи.
— О чем? — удивленно спросил Данька, слегка ошеломленный подобным приемом.
— Борис собирается уйти из института и пойти в армию!
— Что? — Данька изумленно покачал головой. Да уж, ну Гаджет и отмочил…
Гаджет валялся на кровати с наушниками на голове. Когда Данька вошел к нему в комнату, он стянул с головы наушники и сел на кровати.
— Привет, как дела?
Данька только молча махнул рукой.
— Понятно… — Гаджет вздохнул. — Впрочем, вполне ожидаемо.
— Это правда? — спросил Данька.
— Что?
— Ну тут твоя мать сказала, что ты собираешься бросать институт и идти в армию.
— И ничего я не собираюсь, — буркнул Гаджет, — академку хочу взять. Сейчас же служить всего год. Как раз академки хватит.
— А зачем? — недоуменно переспросил Данька.
— А-а-а, надоело все, — сокрушенно вздохнул Гаджет. — Ну что мы как дети, у которых пропал мячик. Мечемся, ищем чего-то. А чего — непонятно. Сначала по батюшкам бегали. Все искали какого-нибудь, как Рат. Теперь вон по сектам всяким, магам, экстрасенсам и уфологам ходим. Нет, все это не то!
— А что то? — уныло спросил Данька. — Кот же прав. Что толку что-то рассказывать,  если мы не можем ничего показать.  Кто нам поверит? Вот мы и должны вновь научиться хотя бы чему-то из того, что уже умели. Ведь умели же! А потом уже идти к людям. Или у тебя есть другие варианты?
— Да не знаю я… — вздохнул Гаджет. — Потому в армию и собираюсь. Помнишь, нам Рат рассказывал, что есть такие деятельности,  которые сжимают, сокращают время. Позволяют за год понять то, что иначе бы ты понял лет за пять-десять. А может, и вообще не понял бы.
— И что?
— Так армия и есть это самое. Я у него потом, после этого спрашивал. Специально. Поскольку еще тогда начал понимать, что того… слегка отстал, задержался в буйном и бескомпромиссном подростковом возрасте. Вот он мне тогда и сказал.
— Что сказал? — переспросил Данька, слегка ошарашенный таким признанием обычно всегда уверенного в себе и своей неоспоримой правоте Гаджета.
— Что в наше время такая вот сжимающая время вещь — служба. Армия. Вот я и хочу слегка сжать время. Подумать, помыслить, елы-палы. Разобраться в себе и вообще в том, что мне в этой жизни надо. А тратить на это пять-восемь лет своей жизни как-то не хочется…
В этот момент дверь комнаты Гаджета чуть приоткрылась и внутрь просунулась голова его отца.
— Боря, можно…
— Да, папа, — отозвался Гаджет.
Отец вошел и осторожно присел на краешек кровати.
— Добрый день, Даниил, — поздоровался он с Данькой и повернулся к Гаджету. — Борис, я бы хотел поговорить с тобой о принятом тобой решении.
— Да, папа, — покорно отозвался Гаджет, в очередной раз удивив Даньку не свойственной ему покладистостью. Раньше он бы мгновенно закусил удила и принялся доказывать, что это его и только его дело. Впрочем, раньше тому, прежнему, Гаджету никогда бы не пришла в голову мысль уйти в армию, чтобы что-то лучше понять про себя и про жизнь…
— Мне кажется, что ты собираешься сделать большую ошибку.
— Почему? — спросил Гаджет, поднимая глаза на отца. — Вот ты же служил?
— Я — да, но это совсем другое дело. Во-первых, тогда была совершенно другая армия. Во-вторых, в мое время практически не было возможности не служить. Я пошел служить со второго курса университета…
— Ну вот и я пойду. Только не со второго, а с третьего.
— Зачем?
— Пап, мне надо. Поверь. Отец горестно всплеснул руками.
— Борис, пойми, я не против службы как таковой. Хочешь — иди. Но потом, когда окончишь институт. Зачем бросать все и…
— Я не бросаю, пап, — пояснил Гаджет, — я хочу взять академку…
Когда отец вышел из комнаты, Данька тихо переспросил:
— А ты с академкой серьезно? Гаджет кивнул, а потом пояснил:
— Ну Рат же нас учил, что не стоит бросать недоделанные дела. Так что раз уж поступил и окончил два курса — добью. Только после армии.
— А может, действительно подождать до окончания?
Гаджет мотнул головой.
— До окончания я либо тронусь, либо повешусь. Да ты и сам понимаешь…
Данька тяжело вздохнул. Это точно…
— Ты к Коту пойдешь?
— Не знаю, — уныло ответил Гаджет, — а смысл?
— Ну… сегодня Маша из монастыря приезжает. Может чего получилось?
— И ты в это веришь? — вздохнул Гаджет. Данька промолчал.
— А-а-а, ладно, пошли, чего дома сидеть, — внезапно переменил решение Гаджет и, вскочив с кровати, раскрыл шкаф.
В этот момент в дверь просунулась голова гаджетовой матери.
— Боря, — трагическим голосом начала она, — можно тебя на минутку?
Даньке с его места было видно, как Гаджет стиснул зубы, но, когда он повернулся к матери, его лицо уже снова было спокойным. Ну почти…
— Мам, мы сейчас с Даниилом быстро сбегаем в одно место, а потом я в твоем распоряжении, ладно?..

4 

Когда они появились у Кота, у него сидела только одна Немоляева. Согласно распорядку, который железной рукой ввел Кот, она в их маленькой группе выполняла обязанности кого-то вроде аналитика-архивариуса, постоянно рылась в журналах и Интернете и отыскивала там какие-нибудь факты, которые могли бы натолкнуть их на то, в каком направлении искать. Вот и сейчас она сидела в комнате Кота и рыскала по Интернету… Впрочем, этим по мере сил занимались и сам Кот и все остальные, но меньше, поскольку в основном проверяли нарытое.
— Привет, — поздоровался с ними Кот, — проходите. Сейчас появится Катя, а Маша уже звонила с вокзала. Тоже едет.
Не успели они пройти в комнату, как раздался звонок и спустя пару мгновений в прихожей послышался голос Кати.
— Привет, мальчики, — поздоровалась она, входя в комнату, и, повернувшись к Даньке спросила: — Ну как?
— Пусто, — отозвался он. — А у тебя?
— Аналогично, — хмыкнула Катя. — В субботу меня собираются провести через ритуал прихода в лоно Церкви Истинного Пути. Но я склоняюсь к тому, чтобы отказаться. И так уже все ясно.
— Понятно, — протянул Гаджет.
— А у тебя какие новости? — повернулась к нему Катя.
— В армию он собрался, — буркнул Данька.
— В армию? — удивленно переспросила Катя. — А институт?
— Академку возьму, — огрызнулся Гаджет и сердито покосился на Даньку. Ну надо было сдавать? А еще друг называется…
— А может, и правильно, — внезапно задумчиво сказала Катя. — Мне вот тоже иногда хочется отодвинуть куда-нибудь подальше всю эту суету и привести мысли в порядок. А то какой-то бег по кругу получается — носимся, носимся и никакого толку…
В этот момент в прихожей вновь раздался звонок. Все напряглись — наверняка явилась Барабанщица. Так оно и оказалось.
— Всем привет, — бросила она, бухаясь в кресло, — а чаю в этом доме дают?
Кот молча встал и принес ей чашку чаю.
— Ну, что скажешь? — первым не выдержал Кот.
— Пока не знаю, — Барабанщица отставила чашку. — Вроде и похоже, но… все время что-то ускользает. Не получается. Может, если побыть там подольше. Или вообще пойти в послушницы… Хотя бы на время.
— Ну вот, еще одна, — буркнула Катя.
— Что значит еще?
— Да у нас тут Гаджет в армию собрался.
Все посмотрели на Гаджета. Тот сердито нахмурился.
— Разобраться хочешь? — внезапно спросила Барабанщица, а затем почти в точности повторила мысли Кати. — Мне вот тоже иногда хочется притормозить и задуматься… может, что умное в голову придет.
И все замолчали.
— Так, ладно, подведем итог, — нарушил молчание Кот. — Все версии, которые на сегодняшний день казались хоть мало-мальски перспективными, мы отработали. Результат пока — ноль. Еще предложения будут?
Ответом ему была тишина.
— Ну чего головы повесили? — бодрым голосом сказал Кот. — Сами же знаете — отрицательный результат не менее важен, чем положительный. Главное — не терять присутствия духа.
— А вот я еще читала, — задумчиво произнесла Немоляева, — что в Индии есть такой учитель Сатья Саи Баба. Так он даже умеет летать. И не только он, но и его ученики.
— В Индии? — переспросил Кот. — Ладно, на будущее лето запланируем поездку в Индию. Главное — не сдаваться, — снова жестко повторил он, — и у нас все получится. Вот увидите!
— Нет! — вдруг воскликнула Барабанщица.
— Что нет? — удивился Гаджет.
— Все не так, — Барабанщица не обратила внимания на реплику Гаджета, полностью занятая пришедшей ей в голову мыслью. — Мы — идиоты! Ну что мы ведем себя как какие-то… маги-инвалиды. Что  мы ищем? Магию? Возможность вновь совершать то, что всем, и в первую очередь нам самим, кажется чудом? А ведь Рат учил нас совершенно не этому!!! 
В комнате воцарилась тишина.
— А ведь она права, — тихо прошептпл Данька. — Рат… он в первую очередь учил нас совершать верные поступки. И различать верное и горнее и… сиюминутное и тварное. А мы точно идиоты…
И все остро осознали, что вся их суматошная жизнь последних месяцев была совершенно бесполезна, более того, вредна, поскольку их отчаянные поиски возможностей чуда отвлекали их от главного — от умения жить верно. 
— И… что же нам теперь делать? — растерянно спросила Катя.
— Исправлять, — мрачно ответила Барабанщица.
— Как?
— А вот так, — тихо ответил Данька, — начать жить верно. Мы думали, что вот-вот вернем себе способности творить нечто невероятное и тут же явимся миру в блеске и славе, а от нас требовалось совершенно другое — просто жить. Спокойно и незаметно. Но совершая верные поступки и не позволяя рядом, на расстоянии вытянутой руки, в своем дворе, в подземном переходе, через который ты идешь, твориться злу. — Он вздохнул и как-то очень по-простому буркнул: — Вот зараза…
А ведь действительно, то, что им предстояло, было гораздо сложнее, чем остановить ту стену пламени, от которой они отшатнулись там, в Сибири, и которую остановил Рат. Или даже тот пузырь небытия, пустоты, который им все-таки удалось остановить и отбросить здесь, в Москве. Ибо просто жить, вот так, день за днем, без славы и блеска, тихо, но неуклонно множа в мире веру и верность, это же… это же…
— Испытание, — тихо сказала Немоляева, найдя верное слово. — И гораздо более тяжелое, чем то, через которое мы уже прошли и которым гордимся.
И все молча кивнули, соглашаясь с ней.
— Но если мы его выдержим, — продолжил Данька, — то тогда на Земле когда-нибудь точно появятся и Воины, и Витязи, и Светлые князья. И пророчество исполнится.
Они переглянулись и… поежились, потому что от немыслимой тяжести предстоявшего как-то сразу заломило плечи.
— А если нет? — очень шепотом спросила Катя…

Одинокий рыцарь

1 

ОГОНЬ! Жар, проникающий не просто в плоть, а в самую сердцевину костей и глубже, туда, где уже, кажется, нет никакой плоти. И нечему гореть. Но и это ничто тоже горит и корчится в этом всепроникающем и очищающем пламени. Очищающем от всего – от горечи поражения, от грехов, от бренных мыслей и забот, еще так недавно казавшихся важными и нужными, от самой жизни… но только не от боли. Боль была, как и при любом аутодафе, непременной спутницей огня. Боль корчила и выворачивала еще сильнее, чем огонь. Потому что тот нес в себе хотя бы очищающее начало, а боль просто тупо грызла и грызла каждую клеточку измученного тела… И ее еще только предстояло сделать очищающей и возрождающей. Если найти в себе для этого силы…
Когда Всеслав вынырнул из омута небытия, он еще некоторое время лежал, не шевелясь и не открывая глаз. Он проиграл… И не имело никакого значения, что он и не мог выиграть. Ибо Враг был слишком силен. И даже лучший из них не смог бы победить его. Он – проиграл! И горечь этого поражения останется теперь с ним навсегда. И только от него, от Всеслава, зависело теперь, чем она станет для него – всего лишь болью, выгрызающей его изнутри, лишающей сил, застилающей мутной пеленой взгляд, или… той же болью, но заставляющей с еще большей яростью истязать свое тело, свой разум и свою душу в попытке стать еще сильнее, еще крепче, еще выносливее, чтобы следующая схватка обошлась бы Врагу гораздо дороже. Если Господь пошлет ему новую встречу с ним. Вернее, когда Господь пошлет ему новую встречу…
Всеслав медленно приподнял веки. Прямо в глаза ему рухнула синь небес. Яркая и, как это было сказано у поэта, сосущая… Он чуть повернул голову. Похоже, он врезался в этот мир как яркий болид. Всеслав лежал на дне воронки глубиной метров в сорок и диаметром не менее шестидесяти. Лес за пределами земляного вала, был повален еще метров на сто. И сильно обгорел. Ощущения огня и жара были вызваны не столько завершающим ударом Врага, сколько этим… А впрочем, какая разница. Он давно уже собирался испросить у Собора права на очищение огнем, а получается, получил его без испрашивания. Прямо здесь. Конечно, совершаемое по установленным канонам и с поддержкой молящихся братьев аутодафе дает больше шансов возродиться к жизни, но с тем, что он претерпел, разница не слишком большая… Огонь – он и есть огонь. Огонь фальши не терпит. И если твоя пожранная им плоть возродилась на твоих костях, значит, Господь еще не готов принять твою очищенную душу. Ибо уготовил тебе в этом мире новые испытания…
Всеслав медленно сел и поднес к глазам свою обугленную руку. Да уж, если он весь выглядит так… Кажется, это называется ожогом первой степени. Причем ста процентов поверхности тела. А что творится внутри… Он судорожно вздохнул, и легкие буквально взорвались дикой, острой болью. Нет, лучше пока не дышать… да и вообще не покидать эту воронку. Всеслав попытался улыбнуться, но сгоревшие губы не выдержали и лопнули. По подбородку потекла липкая сукровица…
Из воронки он выбрался только на следующий день. Когда тело немного поджило и посреди одного сплошного ожога, уже слегка подсохшего и кое-где даже покрывшегося струпьями, начали появляться пока лишь только намеки на новую, еще очень тонкую и нежную кожицу.
Первые метров двадцать дались ему достаточно легко (конечно, насколько слово «легко» могло быть применимо в его состоянии). Ибо он прошел их по спекшейся, стекловидной поверхности, в которую превратилась почва после удара. Да уж, удар был неслабым. Страшно было представить, что было бы с этим лесом, если бы энергия удара не саккумулировалась бы своей большей частью внутри тела Всеслава, а оказалась бы вся выброшена в этот мир. Сорокаметровой воронкой дело бы не ограничилось, а лес бы оказался повален на десятки километров в окружности. Да еще скорее всего начался бы жуткий лесной пожар, а не этот легкий пал…
Выбравшись из воронки, Всеслав присел на гребень земляного вала, слегка морщась оттого, что мелкие крупинки почвы больно впиваются в его ожоги, от которых при движении отвалились все засохшие струпья. На самом деле это была не боль, а так, легкое неудобство. Хотя обычный человек, испытывая ее, наверное, орал бы и матерился, а спустя пару минут вообще потерял бы сознание. Но он не был обычным человеком…
Отчего-то всплыло в памяти, что боевые киберы Республики Эхиат, Содружества и Соединенных миров, когда-то создаваемые с отчаянной и страстной надеждой сотворить нечто способное противостоять хотя бы Воинам, были в состоянии отключать излишне сильные болевые ощущения. Скажем, от оторванной руки или ноги… Всеслав улыбнулся. Глупцы. Разве можно, впихивая в человеческое тело сонмы технологических устройств и этим лишь коверкая его, создать кого-то, способного противостоять тем, чья сила в воле, духе и вере. Человеческое тело само по себе уникальный инструмент, позволяющий сотворять с собой и миром все, что доступно разуму человека и воле Его. Нужно только уметь его соответствующим образом настроить, привести в верное соотношение с духом и волей. И тогда не требуется ничего иного… Но те цивилизации, что пошли технологическим путем, наоборот, делали все, чтобы затруднить своим гражданам даже саму возможность подобной настройки. Избавляя их от холода, жары, жажды, страха, боли, то есть от всего того, что можно было бы использовать как камертоны, как… опоры, как рычаги, как раз и помогающие осуществить эту настройку. И превращая такой уникальный инструмент, как человеческое тело, всего лишь в жалкую машинку по подержанию более-менее бесперебойного функционирования крайне ограниченного и тупого сознания, замусоренного оборванными кусочками кусочков, оставшихся от обрывков, оторванных от обломков Великого целого. Ибо технологическая цивилизация способна не только развиваться, совершенствовать свои технологии, но и просто существовать, лишь дробя это самое целое, разделяя его на кусочки, частички, атомы. И, раздуваясь от гордости, все глубже, как это говорится, проникать в тайны органа, клетки, молекулы. Но не замечая при этом, что все более безвозвратно теряет возможность когда-нибудь суметь объять целое… И потому умеет поддерживать лишь такой, дробный тип сознания.
Причем эта машинка оказывается крайне убогой, способной без поддержки технологий существовать не во всей огромной Вселенной, созданной волей Отца всего сущего, а лишь в крайне узком диапазоне высот, давлений и температур, каковые требовалось воссоздавать везде, где бы ни появлялось это примитивное ограниченное существо, воспроизводимое все новыми и новыми технологическими цивилизациями. Впрочем, и они когда-то шли этим путем…
И тут Всеслав услышал соловья. Вообще-то он уже давно слышал этот мир. Но не ушами. И вот теперь тонкие барабанные перепонки наконец обрели необходимую целостность и упругость, добавив восприятию этого мира еще толику восхитительного разнообразия. И полноты… Всеслав улыбнулся. Этот мир ему нравился. А присутствие соловья доказывало, что в нем живут люди. Соловьи существуют только там, где живут люди. Это незыблемый закон мироздания…

2 

– Чумной… чумной!
Дети, игравшие на околице деревни, завидя его, бросились по грязной улице, оглушительно вопя. Всеслав остановился. Негоже было входить в деревню, сопровождаемым такой нелестной характеристикой. В этом случае взрослые обитатели сего населенного пункта вполне могли попытаться его прикончить, прежде чем им пришло бы в голову разобраться, насколько верным является это утверждение…
Взрослые появились на околице спустя минут десять. Полностью подтверждая его предположения. Поскольку все они были мужчинами, и каждый был вооружен вилами, оглоблей или дубьем.
Всеслав мог бы попытаться улыбнуться, но его губы все еще не восстановились в достаточной степени, чтобы исключить риск, что они могут опять лопнуть. А созерцание существа, обнажающего в улыбке зубы сквозь распавшуюся на кусочки верхнюю губу, никак не способствует установлению взаимопонимания…
– Ну ты, чумной… – недобро начал дюжий чернявый мужик, нервно сжимающий в своих лопатообразных лапищах черенок огромных, как раз по нему, вил. – Шел бы ты отсюда… Пока не прибили.
Всеслав вслушался в незнакомый язык. Тот был звонким, почти без шипящих, зато с явно различимыми отличиями по тону. С пониманием у него проблем не было. Все, кто шел Путем воли, духа и веры, на определенном этапе обучались слышать не звуки, а смыслы сказанного. И тогда мир наполнялся сонмом речей, извлекаемых не только языком и гортанью, но и… треском погремушки на хвосте, жужжанием крылышек, фигурами танца над цветком, свистом вздыбленных перьев, испускаемыми флюидами, либо зашифрованных в частоте радио– и рентгеновских лучей, а также во многом, многом другом… Но вот так сразу воспроизвести звуки незнакомой речи, да еще в его нынешнем состоянии, было еще той задачей.
– Тебя что, подогнать? – вновь подал голос дюжий и угрожающе взмахнул вилами.
Всеслав вздохнул. Да, самое время вступать в диалог, но как же тяжело, что он, в нынешнем состоянии, не обладает и тысячной долей своих обычных возможностей… Впрочем, Господь ВСЕГДА посылает нам испытания по нашим силам. И только ты сам виноват, если не сумел их преодолеть. Значит, где-то поленился, недостарался, недопонял, чего-то недоучил, кого-то недооценил…
– Я… не чумной.
Слова дались ему нелегко. Что, впрочем, при его нынешнем внешнем виде должно было быть вполне объяснимым.
– Поговори еще! – прорычал дюжий и вновь угрожающе махнул вилами.
– Не чумной… Огонь. Пожар.
Последние два слова были новыми, еще им не слышанными, но он сумел сконструировать их возможное звучание, исходя из нащупанных им правил соотношения уже слышанных слов и уловленных смыслов.
– А ведь и правда, Убол… Помнишь, той неделей, когда тушили Баглодов овин, Игай сильно руки пожег. Так у него, ежели тряпицы размотать, так все так же…
– Поговори еще! – вновь рыкнул дюжий, но уже на встрявшего и гораздо менее грозно. А затем всмотрелся в лицо Всеслава. После чего опустил вилы остриями вниз, воткнул их в землю и оперся локтем на черенок. – Огонь, говоришь? И где ты такой огонь нашел-то?
Всеслав махнул рукой назад.
– Там. Шел. Лес. Потом – бах! И все гореть. Больно, – закончил он, чуть добавив в голос жалостливых ноток. Обычный человек боится боли. Он бежит от нее, даже не подозревая, что боль – это важнейший ресурс, немыслимая драгоценность, урановая руда истинного человека. Лишь боль дает возможность воспитать, выковать в себе две благодати, позволяющие сформировать и отшлифовать множество важнейших граней духа человеческого, а именно: смирение и терпение. И закалить волю. А без них истинный человек вообще невозможен…
Крестьяне переглянулись. В деревне все слышали, как третьего дня где-то на востоке сильно грохнуло. А затем оттуда сильно тянуло гарью. Так сильно, что староста даже велел наполнить водой все свободные бадьи и бочки и выставить пожарную стражу.
– Зовут-то тебя как? – уже почти добродушно спросил дюжий.
– Всеслав.
– Всеслав? – удивленно повторил мужик, удивляясь даже не столько звукам незнакомого имени, сколько тому, что сам сумел произнести его верно и точно с первого раза. Он даже не подозревал, что Всеслав одновременно со звуками собственного имени послал ему и его смысл. Поэтому у дюжего не было ни малейшего шанса произнести его неверно. Он ведь действительно узнал, кто такой Всеслав на самом деле. Ну, в той мере, в которой был способен узнать и понять.
– Чужак! – несколько настороженно произнес кто-то за спиной дюжего. Но тот не обратил на этот возглас никакого внимания.
– Меня зовут Убол, Всеслав, – негромко произнес он и решительным жестом протянул ему руку. – Буду рад видеть тебя своим гостем.
Народ замер. Вот так, с бухты-барахты, зазывать в гости чужака было в этой деревне отнюдь не в обычае. Максимум, на что мог рассчитывать усталый путник, это дозволение провести ночь в заброшенном покосившимся овине, что стоял сразу за околицей. А что – трактиров у них нет и отродясь не бывало, а в избах и самим тесновато. Ну, может, если кто из путников слишком стар либо, наоборот, ребенок, вынесет какая сердобольная селянка краюху хлеба и кружку молока. И все… Но спорить с Уболом никто не решился. Как-никак самый сильный мужик в деревне.
Так что когда Всеслав протянул руку и слегка сжал в своей, еще сочащейся сукровицей ладони протянутую ему ладонь Убола, этот символический жест состоявшегося контакта людей двух миров был встречен полным молчанием. Крайне неодобрительным молчанием, кстати…

3 

– А потом они сказали, что никакого Господа нашего Светозарного нет. И это все обман и это… как его… суетверие. Во! Суетверие, значить. А потому церкву закроють. А заместо нее будет этот… как его… Храм наук и искусства… А батюшку увели в Грыран. Чтобы, значить, судить его там по всей строгости… А за что судить? Батюшка у нас был добрый. И грехи отпускал. И требы служил. И ежели исповедать кого, так он завсегда и в дождь, и в снег…
Всеслав лежал в сене и лишь самым краешком сознания впитывал все, что говорил ему старик, сидящий на доске в передней части телеги. Остальная часть его сознания была занята другим…
Он прожил в этой деревне почти две недели. В семье Убола, занимавшего большую хату у околицы деревни, противоположной той, где Всеслав появился, было шестнадцать человек. Сам Убол. Его жена Играя, все еще статная и крепкая, несмотря на двенадцать рожденных детей, десять из которых выжили. Эти самые десять детей: от старшей, восемнадцатилетней Ирги, пошедшей в мать статью и красотой и сейчас являющейся предметом воздыхания всех деревенских парней, и до младшего Гая, весело пускающего слюни в своей деревянной колыбели. А также его отец, мать, дед, все еще крепкий восьмидесятилетний старик, тянущий нелегкую крестьянскую долю наравне со своим сыном и внуком, и мать Играи. В отличие от своего ровесника деда Убола (Убол был в семье старшим, первенцем, в отличие от Играи, бывшей в своей семье последкой) мать Играи была уже совсем дряхлой, способной только сидеть на завалинке, греясь на ласковом весеннем солнышке и ворчать на внучат, возящихся во дворе.
И несмотря на то, что с деньгами у Убола всегда было неважно, Всеслав знал, что это богатая семья. Богатая дружбой, любовью и возможностями взрослых умножать эти богатства, собственным примером и всем укладом семейной жизни воспитывая в младших любовь и уважение к старшим. И потому имеющих право рассчитывать на подобное отношение детей и внуков уже к себе самим.
В мирах, уже далеко ушедших путем развития технологий, практически нигде не встречаются такие богатые семьи. Там семьи бедны и скудны. Впрочем, чего еще можно ждать от людей, вообще не способных жить в мире и потому отгораживающихся от него толстыми стенами домов, асфальтом дорог, герметичными капсулами самолетов, автомобилей и даже искусственным климатом кондиционеров… Те миры были наполнены испуганными, издерганными и по большей части несчастными людьми. Эти люди пытались спрятаться от своего одиночества в толпе, забивающей грохочущие чрева ночных клубов и дискотек, площадок рок-кон–цертов и светских тусовок, элитных пати и ревущих чаш стадионов. И многим из них казалось, что им это удается, что именно там, в клубах, на тусовках и стадионах, и проходит их настоящая жизнь. А все остальное – постылая работа, убогий быт, склоки с приятелями, родителями или детьми – лишь промежутки между настоящей жизнью. И если бы у них было чуть больше чего-нибудь – денег, возможностей, связей, свободного времени, либо они жили бы не в этом, а в другом городе, стране, на другом континенте, – все непременно было бы иначе. По-настоящему… Они даже не понимали, что у человека уже есть все, чтобы быть счастливым. Как этого не понимают дети, у которых тоже есть все, чтобы быть счастливыми, но они страшно, до слез, огорчаются, что мама не купила им именно вот эту куклу или машинку… Впрочем, чего можно было ожидать от тех, кто до самой гробовой доски так и не сумел вырваться из собственной инфантильности. Ведь можно быть модно одетым, разбирающимся в винах, архитектуре, тенденциях современной музыки или литературы либо просто напивающимся до чертиков по пятницам и официальным праздникам, но… всего лишь ребенком. Ибо женщина, например, даже физиологически завершается только после того, как родит ребенка. А в тех мирах многие женщины так и проживали всю свою долгую жизнь, ни разу не рожав. Ну а психологически человек получает шанс сформироваться не тогда, когда станет богатым или знаменитым. Ведь могут же люди зарабатывать большие деньги и быть знаменитыми, всего лишь используя свой слишком малый для взрослого человека рост или, скажем, возникшую в результате какого-то генетического сбоя третью руку либо вторую голову… То есть то, что большинство других людей считает уродством. Вот так же можно разбогатеть или попасть на первые полосы газет и журналов, используя иное уродство, не видимое глазом. Но стать человеком это никак не помогает. Как видимое отличие, считаемое иными уродством, не может помешать это сделать. Шанс стать обычный человек получает гораздо ближе, чем возможность обрести такой призрачный, но такой манящий и застилающий глаза блескучей мишурой сиюминутный вариант успеха. (В разные времена имеющий разные формы воплощения: гражданство богатого города, дворянство, владение землей, фабрикой или банком, известность…) В семье. Взрастив, взлелеяв ее. Перенеся ради нее и бессонные ночи, и период временной материальной скудости, но… создав, построив ее. Свое лучшее возможное творение! А не убогий суррогат, которым в технологических мирах все время придумывают разные название: гражданский брак, гостевой брак, пробный брак… Ну а семья получает шанс на завершение, только когда в ней появляются дети. Причем не один и даже не два.
Всеслав как-то читал работу одного, способного к озарению (что вообще-то большая редкость среди обычных людей) человека из технологического мира. Он там считался психологом. Так вот он писал, что человек способен завершиться психологически только в семье, причем имеющей не менее троих детей. Что означает не только присутствие в семье бурно формирующихся и развивающихся особей обоих полов, но и сдваивание, дублирование одного из них. Ибо лишь практические навыки и умения по построению подобных разновозрастных и разнополовых взаимоотношений, в пределе выстраивающиеся уже в самофункционирующую и самоподдерживающуюся, взаимно развивающую коммуникационную машину, способны доформировать человека до его зрелости.
Забавный язык… Но в главном он, пожалуй, прав. Настолько, насколько вообще способен быть прав человек технологического мира…
– …и вот даже и не знаю, как быть, – уныло закончил старик.
– И что, в округе никакого священника не осталось? – вступил в разговор Всеслав.
– Так ить откуда им быть-то? Ежели сам епископ ныне в етом самом Комитете. Он же всех своих наперечет знал. Вот всех и подгребли. Сказывают, в Мугоне-то шибко хотели своего сохранить. Делегацию в Грыран посылали с просьбой оставить батюшку. Просили поспособствовать. Чтоб остался. Пусть и не при церкви. Но там не позволили. Да еще и церкву спалили. Ох, времена…
Всеслав молча кивнул, соглашаясь. Этот мир вступал… а скорее уж сваливался на путь развития технологии. И эти люди вот-вот должны были уйти из мира лесов, полей, поющих птиц и оленей, продирающихся сквозь чащу, в темные, дымные, наполненные гарью, окалиной или взвесями чеса корпуса мануфактур. Удержать людей в которых могли только солдаты. Во многом именно поэтому армии мануфактурных и начально-индустриаль–ных эпох из сословных становились массовыми. Нужно было слишком много таких солдат, которые бы не ставили честь выше повиновения…
– Значит, говорите, никак нельзя ребенку без первого причастия?
Старик вздохнул.
– Новая власть говорит, что так оно вполне… только как же это можно-то? – недоуменно закончил он.
– Ну что ж, – задумчиво ответил Всеслав, – в этом я постараюсь вам поспособствовать…

4 

С телеги старика он слез еще перед городскими воротами. По его просьбе. Ибо с каждого ехавшего на телеге или ином транспорте за вход в городские ворота стража брала по медяку. А пешие могли следовать бесплатно. И если прежняя власть спрашивала за это не слишком шибко, позволяя слезать с телеги прямо перед воротами, то нынешние стражники следили за этим куда как бдительнее. И требовали плату даже с тех, кого заметили слезающими с телеги еще за милю от ворот. Деньги любят счет! А деньги становились для новых властей новым божеством. Как и в любом мире, поворачивающем на технологический путь…
Пройдя ворота, Всеслав вышел на привратную площадь и остановился, оглядываясь. В двух шагах от вратной башни находилась небольшая часовенка. Сейчас превращенная в конюшню стражи. Да… здешние революционеры начали гораздо раньше, чем в его мире. И сразу радикально. На его родине сначала усовершенствовали веру. Так, чтобы она не мешала поклоняться новому идолу – золотому тельцу. Хотя, впрочем, все новое – хорошо забытое старое. Ибо еще Христос предостерегал от поклонения ему. Но те, кого потом начнут именовать протестантами, сделали вид, что ничего такого не было. Наоборот, Господь отмечает избранных Им именно богатством… Так что все началось как раз с усовершенствования веры. А уж потом разучили человека верить вообще. Солгав, что вера запрещает и ограничивает что-то знать и что-то уметь. А вера всего лишь требует от человека сначала стать достойным следующего шага познания. Чтобы у того, кто получит в руки, скажем, разрушительную силу атома или всепожирающее пламя аннигиляции, не могло возникнуть и мысли обрушить их на мирные города. Причем всего лишь потому, что это «очень удобные для данной технологии цели». Куцый осколочек веры по имени протестантизм уже не смог бы исполнить эту задачу. И он не смог…
Но здесь новые власти пошли по еще более радикальному пути. Сразу отринув всякий намек на пусть и куцее, но все же допустимое существование Господа. И отдав трон «человеческому разуму». Именно поэтому священники здесь объявлялись тунеядцами, жирующими на человеческих суевериях, а церкви подлежали преобразованию в хлевы, склады, цеха и… Храмы наук и искусства. Так, пожалуй, вскоре дойдет и до некоего варианта социализма. Национал или интернационал… А там уже придумают ГУЛАГ, высшую форму мануфактур, или Освенцим, с максимальной утилизацией «биологического материала». Золотые зубы пойдут на переплавку и затем – в госрезерв, волосы – на ткацкие фабрики, кожа – на портмоне и абажуры, а кости – на муку.
Всеслав помрачнел и двинулся вперед.
Выйдя на центральную площадь, он ничуть не удивился той картине, которую обнаружил. Революции везде и всегда одинаковы. Начиная с лозунгов добра и справедливости, они быстро устанавливают виселицы и гильотины. В этом мире столь сложное техническое устройство, как гильотина, изобрести еще не успели…
Всеслав вздохнул, покачал головой и, сопровождаемый настороженными взглядами трех дюжих охранников, облаченных в кожаные куртки, стальные шлемы и держащих щиты, на которых красовался девиз новой власти: «Наносить пользу и причинять добро», проследовал в кабачок, как обычно притаившийся на углу.
– Чего изволите?
– Арчаты… – негромко бросил он. Служанка тут же поскучнела. Посетитель, начинающий с безалкогольного напитка, не слишком перспективен… Но серебряный, подброшенный и тут же пойманный ловкой рукой, заметно поднял ее настроение. Это были все деньги Всеслава, да и те вручил ему Убол. От общества. За помощь в заготовке леса. Раны Всеслава затянулись еще к исходу первой недели, породив подозрительность селян. Всех, кроме Убола. Тот и сам не мог понять, почему этот чужеземец вызывает у него такое доверие. А дело было лишь в том, что только он один действительно знал Всеслава. Всем остальным не удалось даже научиться правильно произносить его имя. Они его звали Эслау. Косые взгляды селян он отвел, объяснив, что еще в утробе матери получил благословение святой девы-непорочницы Идары, к которой его мать совершила паломничество будучи беременной. Это объяснение хоть и не развеяло недоверие, но градус настороженности снизило сильно. Ибо было привычно. Новая власть существовала еще слишком недолго. И пока не успела пропустить массы молодежи через идеологические машины типа всеобщего среднего образования, университетов Лиги плюща, молодежных или партийных организаций либо призывной армии… А после того как он славно поработал на лесоповале, в одиночку таская бревна, которые из всех деревенских были под силу разве что Уболу, недовольство так и вообще сошло на нет. Наоборот, некоторые «справные хозяева» начали исподтишка заводить с ним разговор о своим дочерях, явно лелея мысль заполучить в хозяйство столь могучего работника…
– А скажи-ка, милая девушка, – заговорил он, когда служанка поставила перед ним запотевший, только что с ледника, стакан, – кто это вон там, на площади?
– Это-то… – лицо служанки брезгливо скривилось, – Гуг-насильник да двое его дружков – Грам и Агорб. Раньше по подворотням кошельки отбирали да девок насильничали, а теперь гляньте – власть.
Всеслав понимающе кивнул. Все верно. Революции нужны слуги, отринувшие всю прежнюю мораль. Либо… никогда ее не принимавшие. Эти не станут думать и рассуждать, а будут лишь повиноваться и действовать. Особенно если им прикажут творить то, что и раньше они проделывали с удовольствием. Правда, тогда это считалось преступлением…
– Понятно. Но я спрашивал не об этих… А о том, кто висит на виселице.
– Да кто ж его знает, госп… то есть соратник, – едва не оговорилась она. И тут же бросила на Всеслава испуганный взгляд. Но он ничем не выдал, что заметил ее прокол. – Их, почитай, тут кажную неделю вешают, – слегка успокоившись, поведала она. – Вообще удивительно, что ноне один висит. А то – сразу по пятерке.
– А в чем была его вина-то? Неужто не огласили?
– Так это… знамо дело – рыцарь, – равнодушно бросила она и, окинув его вопрошающим взглядом, не нужно ли еще чего, повернулась и двинулась к другому столику.
Всеслав сделал глоток арчаты и задумчиво уставился на виселицу. Пожалуй… этому миру надо было немного помочь. Тем более что до того, как Всеслав окончательно восстановится и сможет его покинуть, у него еще было некоторое время. Ну и… он обещал старику разобраться с его проблемой. А ни в этом, ни в каком ином мире не было человека, который мог бы сказать, что Всеслав не сдержал своего слова. Ибо истинный человек не способен ни на какую ложь…

5 

– Эй, ты чего это делаешь?
Рев, раздавшийся за его спиной, прозвучал на пару мгновений позже, чем он рассчитывал. Однако такое отступление от расчетов не имело для его планов никакого значения. Поэтому Всеслав не обернулся, продолжая упорно резать веревку, на которой висело уже начавшее вонять мертвое тело. А чего еще ожидать? Трупный запах – запах любой революции…
– Эй, тебе говорят!
В этот момент труп с жутким грохотом рухнул на помост.
– Это вы мне, уважаемый? – произнес Всеслав, опуская руки с тупым обломком кухонного ножа, который получасом ранее потребовал и получил в кабачке. Причем демонстративно. Показав всем, кто в тот момент там находился, что собирается есть свиную отбивную ножом и вилкой.
В технологических мирах многие, кто считает себя историками, любят описывать, как пировала в своих замках знать – обжираясь жареной дичью, разрываемой сальными пальцами, и бросая под стол обглоданные кости. Забывая при этом, что именно знать и создала то, что впоследствии назвали хорошими манерами. Каковые лишь заметно позже переняли и все остальные… Как, впрочем, и то, что пиры знати были делом не слишком частым. Ибо в те времена считалось недопустимым кормить гостей дичью, не добытой лично. И царские, королевские, княжеские охоты были не только развлечением, но и заготовкой продуктов для пира. А также проверкой и тренировкой воинского мастерства и умения управляться с лошадью. Самыми главными занятиями той знати, чьим долгом, зафиксированным и в обете, даваемом как при посвящении в рыцари, так и при вступлении в права владетеля домена или престола, было защищать и оберегать. И она вполне справлялась с этим. Не требуя для сего миллионных армий…
Но здесь пока еще не забыли об этом. И потому уставились на Всеслава со смешанными чувствами. Кто с ужасом. Кто с интересом. А кто и со злорадством. Ибо в то, что среди обслуги и посетителей кабачка не найдется ни одного, кто не бросится к новым хозяевам с доносом, что в таком-то месте появился очередной благородный, который к тому же ведет себя крайне вызывающе, не верил никто.
Но до того момента, как в кабачке должна была появиться стража, все еще оставалось некоторое время. И Всеслав употребил его со всей возможной пользой. Во-первых, съел отличную отбивную, а во-вторых, из непринужденного разговора выяснил кое-что об устройстве нынешней власти…
После революции городом заправлял так называемый Комитет общественного благоденствия. Во главе с бывшим епископом. Что, впрочем, было вполне объяснимо. Никогда революции не совершаются там, где церковь и знать достойно исполняют свое предназначение. А вот там, где люди, властвующие по праву или по духу, мельчают и превращаются в обывателей, просто обладающих большими возможностями потакать своим страстям и мелким желаниям, там жди бури… Вот только ее плодами, как правило, пользуются самые хищные, злобные и беспринципные представители рода человеческого, как раз и выплывающие наверх вот в такие мутные времена.
И этот бывший епископ тоже оказался из таких – обывателей с возможностями. Немало сделавший для того, чтобы при виде клира люди с отвращением отворачивались и плевались втихомолку. Такие в достаточном количестве встречались и в мире Всеслава. Как, например, папа Климент VI, решивший поправить истощенную неуемным сласто– и властолюбием пап казну престола святого Петра торговлей индульгенциями. В прейскуранте, в соответствии с которым и началась торговля, были пункты, просто приведшие в ужас тех, кто верно и честно нес людям слово Божие.
Изнасилование священником девушки – 2 ливра 8 су.
Прелюбодеяние священника с родственницами – 67 ливров 12 су.
Грех монахини с несколькими мужчинами – 131 ливр 15 су.
Разрешение священнику жить с родственницами – 76 ливров 1 су.
Грабеж, кража и поджог всем желающим – 131 ливр 7 су.
Простое убийство – 15 ливров 4 су (если в один день совершено несколько убийств, то оплата взимается лишь за одно)…
Епископ был уже заключен в церковную тюрьму и находился на грани отлучения, но тут удачно подвернулся государственный переворот… и пострадавший от прежнего режима злобных церковников и живодеров-аристократов вновь выплыл на поверхность, вернув себе власть и возможности…
Но сейчас его не было в городе. Что вполне соответствовало планам Всеслава. Впрочем, если бы он и был, то Всеславу требовалось бы просто придумать другой план…
Так что он спокойно доел свою отбивную. И, спокойно подхватив обломок ножа, вышел на площадь с виселицей…
– Тебе, урод! Ты что это такое сделал?
– Я? – Всеслав соскользнул с виселичного столба, на который взобрался, чтобы добраться до веревки. – Я снял это тело, потому что собираюсь похоронить его по-божески, а не оставить гнить здесь, распространяя трупную вонь и служа пищей падальщикам.
– Ах ты, – заорал громила по имени Гуг-насильник (а может, это был Грам или Агорб), вскарабкиваясь на помост, – да кто ты такой, чтобы не повиноваться приказу Комитета общественного благоденствия?
– Я? – вновь переспросил Всеслав и бросил взгляд на толпу, уже собравшуюся на площади для того, чтобы поглазеть на явно намечавшуюся здесь развлекуху. И на стражу, уже нарисовавшуюся у входа в кабачок.
Среди обслуги и посетителей отыскались-таки люди, на наличие которых он так рассчитывал. И по пути в околоток (или как у них тут это называлось) они не преминули сообщить всем повстречавшимся, что тут появился новый кандидат на виселицу…
– Я – рыцарь. И сейчас поступаю согласно своему обету, – спокойно и гордо заявил Всеслав. И это не было неправдой… После чего склонился над лежащим телом, совершенно точно зная, что сейчас произойдет.
– А-а, рыцарь? – глумливо прорычал за его спиной Гуг (или Грам, или Агорб), и в следующее мгновение затылок Всеслава взорвался острой болью…

6 

Очнулся он в камере. Она представляла собой каземат крепости бывшего герцогского замка, перегороженный прочной деревянной решеткой. Всеслав приподнял голову и осмотрелся. Во-первых, он был гол. Вернее, на нем были только кальсоны… В деревне он появился, покрытый лишь ожогами и струпьями. Но потом Убол, с которым они оказались почти одного роста и ширины плеч, отдал ему свои старые башмаки, штаны и крутку. И кальсоны. И вот теперь ни башмаков, ни штанов с курткой на Всеславе не было. Зато они обнаружились на типах, которые вольготно расположились у самой бойницы, собрав туда всю солому, как видно до того застилавшую пол камеры. Типов было пятеро. И выглядели они весьма живописно. Главарь был одет в добротные кожаные сапоги, кожаную же жилетку на голое тело и бархатные штаны. Еще двое были обряжены в дорогие камзолы с вышивкой, правда, ужасно грязные и засаленные, а из двоих оставшихся один надел куртку и башмаки Всеслава, а второй – его штаны, болтавшиеся на них, как отцовская рубаха на ребенке.
– Не стоит сожалеть о своих вещах, добрый человек, – послышался сбоку печальный и тихий голос. – Эти люди готовы прирезать человека просто так, для развлечения, не говоря уж о вещах. Так что я бы не советовал тебе пытаться вернуть свое имущество.
Всеслав повернул голову. Рядом с ним сидели два благообразных старичка, являвших собой прямо-таки зримый образец добропорядочности и благочестия. Старичок был одет в простую рубаху, панталоны и полосатые чулки, а старушка – в плюшевый капор. Сразу видно, что старенький, но чистый и аккуратно заштопанный.
– Тем более, – улыбнулся старичок, – что ты вряд ли успеешь сносить свое имущество.
– Кто они? – спросил Всеслав, садясь.
– Это – шайка Громилы Глуба. Он известен по всему Западному пределу своей жадностью и жестокостью. Рассказывают, что однажды, добиваясь от одного из мельников ответа, где тот спрятал свой кошель, он разрезал живот его беременной жене и, выбросив из него еще нерожденное дитя, хохоча, засунул туда свои ноги в сапогах. А у мельника и не было никакого кошеля. Он только что заплатил за обучение своего старшего сына у благочестивых монахов монастыря Святого Гыгада…
– Странно, – усмехнулся Всеслав, – я считал, что все подобные типы служат новой власти.
– Глуб – извечный конкурент и личный враг Гуга, правой руки бывшего преподобного Игроманга, – пояснил старичок, – нынешнего главы этого непотребного Комитета общественного благоденствия. А то бы он, скорее всего, и действительно… – махнул он рукой.
Всеслав понимающе кивнул. Да уж, скорпионы в одной банке не уживаются.
– А остальные?
– Вон там – отец Заграмиг, священник соседнего с нашим сельского прихода. Почему он здесь, тебе, я думаю, объяснять не надо. Вон тот добрый человек – конюх. Он чем-то не угодил Агробу, подручному уже упомянутого Гуга. А там, – он указал на еще одну семейную пару: худого болезненного мужика среднего возраста и столь же худую женщину с лошадиным лицом землистого цвета, испуганно забившихся в самый темный и дальний угол, – ткач и его жена. А уж они чем провинились перед соратником Игромангом – я не знаю…
– Ну а вы, достойный господин? – спросил Всеслав.
– Я министерий церкви в Мугоне. И пытался защитить мой храм от уничтожения этими нечестивцами.
– А ваша жена?
Старичок повернул голову и окинул свою половину ласковым взглядом, а она в ответ погладила его по руке.
– Она, когда мне стали вязать руки, подхватила ухват и разбила голову одному из стражников.
Всеслав неверяще покачал головой.
– И вас никто не попытался защитить? Даже дети?
Старичок нахмурился.
– Наши дети тут ни при чем. Мы заранее знали, что произойдет, и запретили им вмешиваться.
– И они послушались?
Старичок сердито мотнул головой.
– Наши дети ни в чем не виноваты! – После паузы он попытался пояснить: – Нам уже недолго осталось, и я бы не хотел уходить в могилу, зная, что мог бы воспрепятствовать Злу, но даже не попытался ничего сделать. А им еще жить да жить…
Всеслав промолчал. Бедный старик… Где-то внутри он осознавал, что поступает, может, и правильно (в соответствии с теми правилами, которые были когда-то вбиты в его тогда еще молодую голову), но совершенно неверно. И мучался от этого… Он, считающий невыносимой СМЕРТЬ с грехом на душе, обрек детей на ЖИЗНЬ с еще большим грехом. Ей-богу, одиночная камера на двадцать пять лет была бы для любого, кто хотя бы способен стать человеком, гораздо меньшим наказанием…
– Эй, ты, чухшка, а ну подь сюды! – прервал его размышления зычный голос Громилы Глуба. Всеслав повернулся. Все пятеро бандитов выжидающе смотрели на него. А что? Подойдет – сделаем «шестеркой», нет – изобьем и поглумимся. Опять же развлечение…
Всеслав тихонько вздохнул. Да уж, послал Господь испытание… Но он собирался преподать этому миру урок. А любой урок всегда включает в себя демонстрацию смирения и терпения. Даже если являть их становиться необходимо перед теми, кого хочется раздавить как таракана. Особенно перед такими…
– Ты чего, оглох?
– Иду, господин… – отозвался Всеслав, поднимаясь на ноги. – Что вам будет угодно?
– Понимает, – одобрительно отозвался Глуб. И захохотал. И тут же к его хохоту присоединилось еще четыре голоса. А их новоявленный «шестерка» вновь исподтишка окинул взглядом камеру. Одиннадцать… Не хватало еще одного. Или, если учесть, что кем-то из бандитов в одном из примеров, которые им нужно будет преподать, во время этого урока придется пожертвовать, – двоих. Двенадцать и учитель – классическое соотношение. Конечно, можно обойтись и меньшим количеством, но, учитывая, что он не собирался так уж сильно задерживаться в этом мире, лучше было бы его соблюсти. Ну что ж, подождем. Эти двое обязательно появятся…

7 

– Эх, сейчас бы бабу… – тоскливо протянул Гыгам и почесал мошонку.
– Да вон – бери, – со смехом отозвался Игуб и швырнул обглоданной костью в сторону жены ткача.
– Сам бери, – огрызнулся Гыгам. – От этой зеленой рожи меня только блевать тянет… Эй, как там тебя, Эслау, вот ведь наградил бог имечком… А ну прибери все здесь.
– Да, господин, – отозвался Всеслав.
– О! – вскинулся Игуб, считавшийся среди бандитов самым изощренным шутником. – Мне в обед стражник наплел, что ты вроде как того, – он сделал замысловатый жест рукой, – рыцарь?
– Ры-ыцарь, – оживился главарь. – Вон оно как… – Он окинул взглядом являвшую собой яркий пример смирения фигуру Всеслава и расхохотался. – Да ты хоть меч-то в руках держал, рыцарь?
– Да, господин, – мягко отозвался Всеслав.
– И где ж ты его потерял?
– Нигде, господин. Мой меч всегда со мной.
– Это где, в штанах, что ли? – тут же встрял Игуб. И бандиты дружно расхохотались. Как и предполагал Всеслав, они оказались самыми сложными из его учеников. Они были глупы, развращены насилием и похотью и жутко ленивы. Причем и душой, и телом, и разумом. Они даже еще не догадывались о том, что были его учениками. Между тем как все остальные уже знали или хотя бы предполагали это.
Тюрьма – почти идеальное место для школы. Конечно, не для той, в которой преподают счет, чистописание или интегральное исчисление. А для настоящей… Всеслав провел в этой камере уже неделю. Убираясь за бандитами. Вылечив старику растянутую руку. Излечив ткачу уже давно мучавшие его боли в желудке. Исцелив и успокоив душу Гурада, конюха, который попал сюда за то, что посмел отказать Агробу, пришедшему к нему в дом не просто взять, а просить руки его дочери. И уговорив бандитов позволить священнику вновь служить ежедневную мессу в дальнем закутке их общей камеры…
– Меч – это не сталь. Это – орудие веры и справедливости. И он обнажается лишь тогда, когда наступает для этого время, время укрепить веру и вернуть на трон справедливость…
Бандиты переглянулись и снова расхохотались. Уж больно забавно было слышать столь гордые слова в устах человека, безропотно согласившегося на роль «шестерки». И старательно величающего их «господами». Они не знали, что есть господин и Господин. Тот, кто властвует над тобой сейчас и неправедно, и Тот, кому ты сам, своей волей, вручаешь собственные веру и верность. И между этими двумя нет ничего общего…
– А бабу бы сейчас было бы неплохо, – мечтательно протянул Громила Глуб. И в этот момент загремели ключи. Все повернули голову в сторону открывающейся части решетки. Там в окружении стражи стояли двое – юноша и девушка. На взгляд им было лет по шестнадцать-семнадцать. Юноша, похоже, был сильно избит и еле держался на ногах, и девушка заботливо поддерживала его под руку…
– Баба… – обрадованно прошептал Гыгам, а Глуб восторженно цокнул языком…
– Приляг, Играмник, – со страданием в голосе произнесла девушка, когда их грубо впихнули внутрь.
– Не бойся… за меня… Даграйя… – в ответ просипел юноша. – Со мной… все… будет хорошо…
Всеслав покачал головой. Да уж, парню сильно досталось…
Девушка помогла юноше прилечь у стены и, повернувшись, подошла к бандитам.
– Господа, вы не могли бы дать мне немного соломы. Моему брату… ай! – вскрикнула она, когда Гыгам, пуская слюни, ухватил ее за ягодицу.
– Соломы, – вкрадчиво начал главарь, обнимая ее за талию и притягивая к себе, – дадим, красавица. Обязательно… И с братиком твоим все будет хорошо. Ежели только ты будешь с нами ласковой. А иначе он у нас быстро… – И Глуб мотнул головой. Девушка бросила на него взгляд затравленного зверька. А главарь показательно стиснул свою лапищу перед ее испуганным личиком, как будто обхватывал шею ее брата, и приказал: – Гыгам, Игуб, а ну пощекочите дворянчика…
Девушка тут же вспыхнула.
– Нет! Не надо! Пожалуйста! Я… согласна, согласна!!!
Всеслав смотрел на нее и видел, какой… Великой утешительницей она могла бы стать. Каким образцом милосердия! Пройдя через боль, унижение, насилие и человеческую подлость, она не поддалась бы им, не превратилась бы в замаранную и загаженную ими, а, сделав их топливом для огня своей души, стала бы в этом мире великой Учительницей сострадания и милосердия. Он видел возможность этой судьбы в ее глазах. В ее душе…
– Даграйя… нет… не смей.
Всеслав повернул голову. Юноша, шатаясь, поднимался, опираясь на стену. А его глаза горели ненавистью. Всеслав вздохнул. Что ж, этот мир в этот раз не получит Великой утешительницы. Ибо парень явно не собирался, пока дышал, отдавать сестру на поругание. А она не перенесла бы одновременно и насилия, и его смерти, сломавшись под столь тяжким двойным ударом судьбы. Ну а Глуб совершенно не собирался миндальничать с юношей. Ибо бандитам, по большому счету, было совершенно наплевать, будет ли девушка покорной или нет. Покорная – прикольнее, а будет сопротивляться – так веселее. Насиловать визжащую даже привычнее…
– Оставьте ее, – произнес Всеслав.
Глуб изумленно повернулся.
– Ты гляди, у кого-то прорезался голосок…
Он по-хозяйски облапил грудь девушки и сильно стиснул, от чего она болезненно вскрикнула.
– Эй, Гыгам, Игуб, оставьте этого дохляка и ну-ка покажите нашей «служаночке», где ее место.
Оба громилы, уже забавлявшиеся с едва держащимся на ногах юношей, швырнули его на пол и, глумливо ухмыляясь, двинулись к Всеславу. Всеслав окинул их взглядом и вновь повернул голову к Глубу.
– Помнишь, я говорил, что мой меч всегда со мной?
Главарь продолжал молча насмешливо пялиться на него.
– И что он обнажается лишь тогда, когда наступает время укрепить веру и вернуть на трон справедливость? Так вот это время наступило…
А в следующее мгновение Гыгам дико заорал, опрокидываясь на спину, а Игуб отлетел в глубь камеры и, врезавшись в стену, сполз по ней, как тряпичная кукла. Глуб ошалело блымнул глазами, а затем отшвырнул в сторону девушку и вскочил на ноги.
– А ну, робяты… – кивнул он оставшимся двум бандитам. Но те остались сидеть, испуганно глядя на «шестерку», внезапно оказавшегося столь грозным.
– Ну все, тебе – конец, рыцаренок… – прошипел Глуб, извлекая из-под подошвы сапога короткую заточку. Уж обманывать тюремную стражу он, чай, научился…
– Жаль, – печально качнул головой Всеслав.
Глуб, восприняв это как страх, свирепо захохотал.
– Жаль, – продолжил между тем Всеслав, – мне придется тебя убить. Потому что иначе ты будешь мешать мне учить этих людей. А я не могу этого позволить и… не вижу, как еще воспрепятствовать тебе. И потому вынужден принять этот грех на свою душу…
– На-а-а! – заорал Глуб, резко перехватил заточку другой рукой и выбросил ее вперед. Это был стремительный и подлый удар. Он не раз отправлял им к праотцам людей, поднаторевших в уличной драке куда более, чем этот… рыцарь. Но его крик тут же перешел в хрип, вырывающийся из гортани, разорванной ударом пальцев, согнутых в виде когтей…
Всеслав спокойно дождался, пока дергающееся в конвульсиях тело затихнет, а затем повернулся к четырем парам глаз, испуганно пялившихся на него.
– Уберите труп, – коротко приказал он, – нагребите соломы и перенесите на него юношу. Я посмотрю, чем можно ему помочь.
– Да, хозяин, – подобострастно пробормотал Гыгам.
– Я – не хозяин. Я – Учитель, – поправил его Всеслав.

8 

– Значит, это ты прикончил Глуба? – пренебрежительно кривя губы, спросил его соратник Игроманг. Он только вчера вернулся из инспекционной поездки по провинции, продлившейся почти полтора месяца. В целом все было спокойно. Правда, пришлось повесить человек сорок–пятьдесят, точную цифру знал его секретарь, но больше для профилактики, чем по необходимости. Чтобы люди чувствовали, что новая власть крепко стоит на ногах и недреманным оком выискивает крамолу. Хотя с повешением, пожалуй, пора было кончать. Каменный карьер задыхается от отсутствия рабочих рук. Да еще на востоке заложили две шерстяные мануфактуры… Впрочем, они без рабочих рук не останутся. Овечкам ведь надо где-то пастись? А земли заняты крестьянскими наделами. Так что представляется вполне возможным одним выстрелом решить сразу две задачи: и освободить земли от лишних людишек, и проявить милосердие, предоставив согнанным с отчих земель крестьянам угол в казармах новых мануфактур… даже если они совершенно не хотят туда. А куда деваться, прогресс – это великое создание чистого человеческого разума – требует все новых и новых рабочих рук…
– Да, господин.
– Хм…
Соратник Игроманг окинул стоявшего перед ним заключенного заинтересованным взглядом. Об этом странном чужеземце ему рассказал Гуг. И ему захотелось посмотреть, что же он собой представляет… А из него, похоже, получился бы неплохой стражник. Преданный лично ему. Конечно, у него есть Гуг. Но он невероятно глуп и ограничен. И потому способен только на роль мясника. Да и к тому же верных людей никогда много не бывает. А местные людишки – зашорены и трусоваты. Да еще и повязаны друг с другом всяческими родственными узами и давними отношениями. Так велишь кому вздернуть кого-нибудь, а тот его – давний друг или деверь. А здесь – иноземец. Ни друзей, ни знакомых. Чем не вариант?
– Хочешь выжить?
Всеслав пожал плечами.
– Если Господь еще не готов принять мою душу и собирается вновь подвергнуть ее испытанию…
– А вот этого не надо, – нахмурился глава Комитета, – ты подобные речи брось! Лучше… поступай ко мне на службу. Платить буду щедро – не обижу. И остальное… Я слышал, тебе та баба, что в твою камеру отправили, понравилась, – заберешь ее себе. И других можешь присмотреть… У нас с этим просто. Никакого венчания. Мы – свободные люди.
Всеслав молча смотрел на него. Пожалуй, он переоценил этого главу Комитета. Соратник Игроманг явно был хитер, коварен, но… непроходимо туп. Что, впрочем, было не редкостью среди тех, кто являлся рабом своих страстей. Они считали, что свобода – это избавление от каких-то правил и обременений. И отвергали те, что казались им ограничениями. Но истинная свобода – это не свобода от, а свобода для. Ибо для того, чтобы перестать болтаться в пространстве чужих воль, что на самом деле есть высшая степень не свободы, необходимо обрести свою. А обрести волю можно, лишь обретя цель, нечто, чему ты посвящаешь свое существование в этом тварном мире. Придавая ему смысл. Иначе при внешней видимости свободы ты скатываешься в гораздо большее рабство. Рабство своего брюха, своей похоти, своего сластолюбия и чревоугодия… рабство своего животного…
– Я – рыцарь, господин, – мягко произнес Всеслав. – И послан Им в этот мир, чтобы помогать и защищать. А не удовлетворять свои прихоти и похоти. И лишь Ему я готов служить…
Губы соратника Игроманга сложились в презрительную складку. Нет, ну какой дурак… впрочем, хорошо, что это выяснилось сразу. А то, если бы у этого идиота хватило бы ума держать язык за зубами, он, Игроманг, мог бы попытаться использовать его. И тот, из-за своего скудного умишки, зашоренного дурацкими этическими штампами, вбитыми в его головенку каким-нибудь дремучим приходским священником, не видевшим в своей жизни ничего, кроме задрипанного прихода в дальней деревне, где-нибудь его точно подвел бы… А жаль. Чужеземец мог бы стать очень перспективным вариантом…
Глава Комитета взял со столика колокольчик и позвонил. На звонок в кабинет просунулся стражник.
– Уведи этого… и позови Гуга.
Когда Гуг появился на пороге, Игроманг нахмурился.
– Хорошо же ты исполняешь мои поручения… Я искореняю крамолу в провинции, а она пышным цветом расцветает прямо в городе!
На откормленной роже подручного тут же нарисовался страх.
– Господин, я…
Но Игроманг прервал его небрежным движением руки.
– Готовь казнь, – сурово приказал он. – Пора напомнить этому городу, что власть вправе не только оделять, но и карать!

9 

Их вывели на площадь, заполненную народом.
Прямо перед бывшим Домским собором, ныне ставшим главным Храмом науки и искусств, где юные граждане нового мира постигали механику и лепку, оптику и музыкальные лады, была устроена трибуна, на которой сидел Комитет общественного благоденствия в полном составе. В резных креслах. Наверное, когда-то стоявших в зале герцогского совета. Или городского магистрата. Одно кресло, выдвинутое слегка вперед, было несколько более вычурным. В нем сидел сам соратник Игроманг.
Перед трибуной возвышалась виселица, на помосте которой, именно по случаю присутствия среди приговоренных к назидательной казни Всеслава, назвавшегося рыцарем, возвышалась колода с воткнутым в нее топором палача. Эту привилегию для знати Комитет решил не отменять.
По периметру площадь была оцеплена арбалетчиками. За которыми волновалось людское море. Всеслав улыбнулся уголком рта. Да уж… похоже, слухи о его поступке разошлись далеко за пределы городских стен. И поглазеть на казнь столь наглого… или бесстрашного (уж как кому нравится) рыцаря-чужестранца собрались все, кто смог в этот день оставить дела и добраться до города.
– Подведите его ко мне, – послышался скрипучий голос Игроманга.
Всеслава грубо зацепили за кандалы и подволокли к подножию трибуны, где швырнули наземь рядом с креслом главы Комитета.
Гомон голосов слегка притух. Всеслав вскинул голову и посмотрел на Игроманга. Тот воздел вверх руку, призывая к тишине. А затем властно произнес:
– Ну что, чужеземец, можешь ли ты что-нибудь сказать в свое оправдание?
Вот так, без суда, даже без оглашения приговора. Все и так ясно и понятно…
– Да.
Его голос прозвучал тихо, но отчего-то его слова оказались услышаны всеми, кто стоял на площади. И люди замерли. Игроманг нахмурился и бросил быстрый взгляд исподлобья. Вот черт, этот придурочный чужеземец (а как, скажите, его можно еще охарактеризовать?) несколько сбил сценарий всего представления, которое должно было не только избавить Комитет от еще нескольких… нет, не опасных, но неприятных личностей, но и послужить еще большему укреплению авторитета и Комитета, и его главы.
– Поднимите его, – отрывисто бросил он, поправляя манжеты рубашки. Кафтан на нем был простого покроя, что соответствовало его образу Друга народа, а вот рубашки он предпочитал тонкие, батистовые. Чрезвычайно приятные коже. Несмотря на этот сбой, особого опасения он не испытывал. Ну что еще мог сказать этот чужестранец: «Пощадите» либо «Отпустите».
Всеслав с легкой насмешкой прочитал все мысли главы Комитета на его уже несколько обрюзгшем лице, а затем произнес:
– Я заявляю перед Богом и людьми, что не виновен ни в едином поступке, коий по законам Божьим и человеческим можно было бы назвать преступлением!
Толпа ахнула. Игроманг замер, тупо моргая и не понимая, что же теперь делать с этим оказавшимся столь глупо отважным чужестранцем. Но это был не конец. Это было еще только начало…
– И потому я требую Божьего суда!
Толпа ахнула еще раз. Игроманг еще раз тупо моргнул, но затем его лицо разрезала хищная усмешка. У него был очень коварный и изощренный ум. На что в принципе и был расчет Всеслава. «Что ж, рыцаришка, – читал Всеслав его мысли, – ты сам напросился…»
– Божьего суда? – вкрадчиво начал Игроманг.
– Да, – громко возгласил Всеслав, еще дальше загоняя его в ловушку, в которую тот и сам стремился с небывалым воодушевлением… потому что считал, что ставит капкан на Всеслава. По здешним правилам, настаивающий на Божьем суде должен был выходить на бой только лишь со своим оружием. А разве можно было считать оружием обломок кухонного ножа? Да и тот принадлежал на самом деле не Всеславу, а кабатчику…
– И… на чем же ты собираешься сражаться, благородный рыцарь?
– Рука, когда захочет, всегда найдет оружие, – уже чуть тише, но по-прежнему так, что его слова были слышны всем на площади, ответил Всеслав. Игроманг с сомнением покосился на него. Уж слишком уверен был этот непонятный чужестранец… Глава Комитета окинул цепким взглядом площадь перед собой.
– Уберите топор, – отрывисто бросил он, лишая этого придурочного шанса вооружиться хотя бы им, а затем махнул рукой, подзывая. – Гуг, подойди.
Из толпы арбалетчиков, отсекающих народ как от виселицы, так и от трибуны с креслами Комитета, вывернулся тот самый дюжий стражник, что избил Всеслава в первый день его появления в городе. Подходя, он глумливо ухмыльнулся Всеславу и с выражением предвкушения на роже извлек из ножен меч.
– Что ж, чужеземный рыцарь Эслау, – громко и слегка издевательски начал Игроманг, – я даю тебе возможность воззвать к этому несуществующему фантому. И хочу посмотреть, как он тебе поможет.
– Меня не раскуют? – спокойно спросил Всеслав. Совершенно не потому, что рассчитывал на это. Нет, все пока развивалось строго по его плану. И он просто давал возможность главе Комитета еще больше запутаться в сотканных им сетях.
– А зачем? – издевательски расхохотался глава Комитета. – Разве цепи – помеха исполнению Божьей воли?
И ему вослед грохнули остальные члены Комитета, палачи, арбалетчики и некоторые из толпы горожан… но, правда, очень некоторые. Поэтому Игроманг оборвал смех и кивнул Гугу. Эту комедию пора было заканчивать. Она и так начала развиваться по каким-то собственным, не слишком зависящим от главы Комитета законам и правилам. И это ему очень не нравилось…
Гуг хищно ощерился и, небрежно помахивая мечом, двинулся к Всеславу… Замах, удар, искры от лезвия, проскрежетавшего по звеньям вскинутых вверх кандалов, затем звон упавшего меча и… хрип Гуга, судорожного задергавшего руками и ногами, скребущего ногтями по цепи кандалов, обвившейся вокруг его шеи. И гробовое молчание площади, ошарашенной подобным исходом…
Всеслав спокойно стянул кандалы с мертвого тела, позволив ему сползти на булыжник, и негромко, но так, что его голос был слышен во всех уголках этой площади, произнес:
– Господь явил свою волю. Правосудие свершилось…
В глазах Игроманга заплясали лихорадочные огоньки. Этот проклятый чужестранец только что уничтожил почти двухлетние усилия всего Комитета. Этого нельзя было допустить! Но… он не знал как. Всеслав мысленно улыбнулся. Что ж, Враг, вот тебе еще одна ловушка, которую ты непременно посчитаешь шансом.
– Я заявляю перед Богом и людьми, что ни один из этих людей, – он махнул рукой в сторону тех, кто делил с ним камеру, – не виновен ни в едином поступке, коий по законам Божьим и человеческим можно было бы назвать преступлением! Либо уже искупил его неправедным судом и приговором… – Тут он сделал паузу и, заглянув в бегающие глазенки главы Комитета, закончил: – И потому требую Божьего суда, на котором готов быть их защитником…
Этого Игроманг допустить не мог. Он уже открыл рот, чтобы… никто так и не узнал, что он собирался сделать. То ли приказать убить на месте дерзкого рыцаря-чужестранца, то ли просто заткнуть ему рот и отволочь к колоде, где передать в руки палача. Потому что Всеслав добавил:
– И сражаться со всеми защитниками приговора одновременно!
Толпа вновь ахнула, а Игроманг захлопнул рот. Ибо этот безумец только что сам дал ему в руки решение всех его проблем. Сражаться с дюжиной воинов одновременно и победить… это было совершенно невозможно.
– Что ж, чужеземец, мы можем пойти тебе навстречу и на этот раз, – заговорил Игроманг. – Ты обманом убил одного из наших преданных слуг и самых верных и горячих граждан Нового мира. Пусть же ТЕПЕРЬ твой Бог поможет тебе выполнить твой безумный обет, – закончил он с легкой насмешкой.
– Я победил не обманом, а правдой, – спокойно ответил Всеслав, – ибо Господь зрит правду. И потому Он дарует мне победу и в новой схватке. Можешь не сомневаться, слуга сатаны…
Лицо Игроманга исказила ненависть.
– Раскуйте его, – хрипло приказал он, на всякий случай лишая этого рыцаря того, что он уже показал как оружие. – Он же теперь у нас свободен… – издевательски произнес глава Комитета.
Но теперь смешки на его вроде как шутку оказались гораздо более жидкими.
– Грам, Агорб… – начал выкрикивать он, вызывая Всеславу поединщиков. А Всеслав молча стоял и ждал, пока кузнец собьет с него кандалы…
– Ну, – спокойно спросил он своих противников, растирая натертые кандалами запястья, – готовы ли вы предстать перед ликом Господа нашего и дать Ему ответ за все свои прегрешения?
– Я тя щас самого к ему отправлю, – зло зарычал один из воинов, бросаясь на Всеслава с воздетым мечом.
Шаг вправо, удар тыльной стороной правой ладони по боковой поверхности клинка, а левой – короткий, но сильный подбив по шару навершия рукояти, перехват, разворот лезвия и… воин с располосованным лицом, визжа, будто недорезанная свинья, валится на камни площади.
Всеслав мысленно довольно кивнул. Ему удалось вывести из строя одного из бойцов, не убивая его, да еще и создать скользкое пятно на поле поединка… В этой схватке самым сложным было не столько победить, сколько сделать это так, чтобы никак не продемонстрировать своих необычных для окружающих способностей. Ведь Всеслав знал, что на самом деле не только сражается за правду Господню, но и противник у него не этот никчемный Комитет с его убогим главой, а истинный Враг. И потому здесь, на этом поле битвы, следовало явить людям не невозможное чудо, после которого люди расходятся по своим домам, хижинам и лавкам, качая головами и приговаривая: «Вот оно как бывает-то», будучи совершенно точно уверенными, что уж им-то ничего подобного не совершить. А чудо… натруженное, созданное не только волей Его, но и отвагой, силой, уверенностью в своей правоте обычного человека… ну или кажущегося таковым. Дабы любой, увидевший его, воспылал огромным желанием самому множить подобные чудеса!
– На! А-на!.. У-а-а-а-а!!!
Еще один свалился с отсеченной кистью, а второй запрокинулся назад, утробно рыча и вцепившись в наполовину разрубленное бедро. Всеслав отпрыгнул назад, разрывая дистанцию, и несколько картинно взмахнул отобранным мечом.
– Плохой меч, – задумчиво произнес он, – дрянная сталь и слабый баланс. – Он вскинул голову и обвел взглядом притихшую площадь. – Но ведь главное не это, а то, чтобы его держали честные и умелые руки. А в сердце того, кто им владеет, была бы Божья правда… не так ли люди?
И, не дожидаясь ответа, прыгнул вперед…
Когда с поля боя, скуля, уполз последний воин, Всеслав, который подгадал так, чтобы завершить схватку в самом центре площади, между трибуной Комитета и виселицей, опустил меч и повернулся к Игромангу, смотревшему на него затравленным взглядом. До последнего момента он надеялся, что хоть один из его воинов покончит с этим проклятым чужестранцем… Всеслав специально поддерживал в нем эту надежду, позволяя своим противникам то полоснуть по плечу, то задеть кончиком меча обнаженную грудь, то коснуться лезвием спины. И сейчас его тело было покрыто множеством порезов, сочащихся кровью…
Некоторое время над площадью висела тишина. Все смотрели на двоих – рыцаря-чужеземца и того, кто еще не так давно, в самом начале церемонии, считал себя самым могущественным человеком в городе.
– Я… – негромко начал Всеслав.
И вся площадь затаила дыхание, опасаясь упустить хоть звук из речи этого удивительного человека, только что своей жизнью и своей кровью доказавшего свое право обращаться к людям. Впрочем, разве не этим доказывается любое истинное право…
– …обвиняю! – Он вскинул руку с мечом и вытянул ее по направлению к Игромангу. – Я обвиняю этого человека по законам Божьим и человеческим в том, что он совершил множество грехов и преступлений, и требую Божьего суда над ним! – С этими словами Всеслав сделал шаг вперед, затем другой…
– Стреляйте! – отчаянно завизжал Игроманг, подавая команду своим арбалетчикам. И те суматошно вскинули арбалеты, наводя жала болтов на одинокую фигуру, грозно и неотвратимо приближавшуюся к их хозяину и повелителю… Наступил самый шаткий момент действа. Ибо люди, собравшиеся на площади, могли помешать залпу, а Всеславу нужно было, чтобы арбалетчики успели выстрелить… И они успели!
Толпа взревела и кинулась на солдат, вцепляясь им в руки, ноги, шеи, опрокидывая их на спину и обрушивая на них кулаки и палки. Люди были готовы разорвать этих тварей, только что укравших у них чудо…
– Господи! – внезапно разнеслось над площадью.
Толпа замерла. Люди медленно разворачивали головы и благоговейно замирали, узрив своего героя. Живого! И с молитвенно сложенными руками опустившегося на колени перед перекрестьем воткнутого в щель мостовой меча (они не подозревали, что он не опустился, а поднялся на колени, ибо за мгновение до того, как его тело должны были пронзить арбалетные болты, плашмя упал на камни площади).
– Да святится имя Твое! Да приидет царствие Твое!!!
И сначала один, потом другой, а потом уже все начали опускаться на колени и складывать руки в уже слегка подзабытом, но в таком с детства знакомом жесте смирения и покаяния. Каковых так не хватало в этом мире последнее время… И поплыли над площадью слова молитвы, произносимые уже всеми – и людьми, пришедшими поглазеть на казнь, и остатками арбалетчиков, и палачами, так и не дождавшимися сегодня работы, и даже выжившими членами Комитета…
Только его бывший глава продолжал сидеть в своем кресле и смотреть на молитву, вернувшуюся в этот мир, мертвыми глазами, пришпиленный к спинке кресла несколькими дюжинами арбалетных болтов, пронесшихся над упавшим на мостовую Всеславом… Ведь траектории полета болтов, не закончившиеся на цели, на которую был наведен арбалет, имеют свойство продолжаться до тех пор, пока не достигнут другой цели…

10 

Всеслав стоял на скале, одиноко возвышающейся над покинутой им равниной, и смотрел на город. До него было почти шестьдесят миль, и он не был различим со скалы взглядом обычного человека. Но Всеслав видел его достаточно хорошо. Он видел не только стены. И Храм, вновь засиявший отмытыми витражами и оглашающий округу звоном колоколов, которые вернули на колокольню. Праздничную толпу на площади. Своих учеников…
Он улыбнулся и счастливо вздохнул. Что ж, он вполне достойно прошел ниспосланное ему Испытание. И поверг Врага. Здесь и сейчас. Причем отнял для победы всего лишь девять жизней. Глуб, Гуг, Агорб и еще один стражник из той дюжины, с которой он сражался во втором судебном поединке, Игроманг… и еще четверо членов Комитета, убитых случайными болтами сильно промазавших арбалетчиков. Впрочем, возможно, даже не промазавших, а нарочно избравших для своих болтов иную цель… Большинство поверженных явно уже загубили свои бессмертные души. И дальнейшее их существование в этом мире вряд ли бы повернуло их на путь искупления… Так что можно надеяться, что епитимья за их смерти будет для Всеслава не слишком долгой и строгой…
Всеслав вздохнул. Глупые надежды. Смерть – это смерть. И не ему решать, сколько и кому отведено Господом в этом мире. А если он принял на себя бремя этого решения, то должен и искупить сей грех полной мерой. Ибо епитимья назначается не в наказание, а чтобы помочь душе справиться с бременем греха, обрушивающимся на нее в момент убийства, чтобы помочь излечить ее. Ибо не бывает убийства во благо, и любая смерть – грех. Каким бы справедливым ни казалось умерщвление кого бы то ни было другим людям или тебе самому…
Всеслав снова вздохнул. Его время в этом мире истекло. Нет, он вряд ли вернул его на путь истинного человека. И этому миру скорее всего еще предстоит сначала стать миром технологий и лишь затем, спустя долгое время – время проб и ошибок, накопления знаний и опыта, успехов и неудач – все-таки обрести себя. Такова извилистая дорога истины. Может быть, существует и другая, но Господь пока не явил им ее ни в одном из тех миров, в которых они уже побывали. Но… возможно, благодаря его уроку этот мир преодолеет испытание технологиями немного спокойнее. Мягче. Не испепелив в топке прогресса множество жизней, как на родине Всеслава. Возможно…
И, не исключено, он еще появится в этом мире, чтобы помочь ему…
Пора. Всеслав поднял руку, и из нее вырвался луч ослепительного света. Воин взмахнул рукой, открывая дверь, бросил прощальный взгляд и шагнул в открывшийся проем…